Тигровая Лилия

Паола покачала головой. Она была стара и не могла бодрствовать столько суток и часов, как раньше. И пусть младенец на руках помог ей сбросить едва ли не десяток лет из-за волнения и радости, столько же проблем этот же ребёнок добавил и обратно. Зря Серсея наговаривала и не верила, что малыш Занзас — ох, как она была рада, когда малыш получил своё имя! — такой беспокойный без неё. Беспокойный и крикливый! — Ну-ну, милый, — безутешно укачивала Паола кричащего младенца. — Ну же. Не плачь… не плачь, милый. Я здесь, я рядом. Занзас только пуще кричал на своём, на детском. Он не был голодным, Серсея кормила его только тридцать с чем-то минут назад, памперсы были сухие. Может, колики? Почему он плачет? Что Паола вообще может с этим делать? Старуха беспомощно вздохнула, но качать продолжила. Занзас хотел матери — вот что она подумала в следующий момент. Он хотел материнской любви, материнской заботы, материнского покачивания перед сном и после сна. Любви матери, её поцелуев и времени, которое он мог бы провести с ней, но вместо этого проводит Паола. Занзас хотел свою матушку. Паола не сразу пришла к этому выводу. До неё слишком долго — на старости-то лет! — доходило, а когда дошло, старуха совершенно ничего не могла с этим сделать. Что могла приказать Мадам? Проводить время с сыном? Паола боялась, что Серсея не обрадуется такому предложению. Далеко не обрадуется… авось и Ла Йороной станет. Утопит сына своего и поминай как звали. Скажет, что не было ничего такого и свидетели, протестующие её словам станут только шрамы на животе, которые нанесла себе девушка, ставшая женщиной в юном возрасте. Занзас кричал. Долго, как могли это делать младенцы. На своей максимальной громкости — он не умел быть тихим. Сразу же оповещал, кабы что не так с ним. Когда голоден, когда памперс полон, когда проснулся, когда его режим сна нарушился, когда комнатная температура слишком высока или низка для него… Капризный, наверное, как и все младенцы. Чувствительный к свету и изменению в пространстве, ненавидящий уже в своём маленьком возрасте всё, что доставляло ему дискомфорт. Занзас был не просто крикливым. Он был голосистым. Мальчик, который хорошо в весе набирал, хорошо питался, не стеснялся высказывать своё детское, ещё непонятное мнение. Может, то прорезывался характер, заложенный в каждом ещё из самого детства. С годами, если бы Паола дожила до тех лет, она бы поняла: ребёнок этот как крикливым был, так таким и остался, разве что власть его развратила и подняла на такой высокий уровень, который ещё никому не снился. Детские будущие комплексы взвалили на его плечи стать сильнее, быстрее и могуче всего своего окружения. Но то было будущее, а его мы упустим. Всему, что говорится, своё время. — Ну заинька, ну малыш мой… — Растерянно повторяла Паола. В её доме происходили странные, необъяснимые вещи. Тихие разговоры по ночам прежде, которые слышала Паола, прекратились. Она никогда не могла понять чужих слов, но слышать — слышала прекрасно. Пыталась подслушать и не раз, да всё что-то постоянно мешало. То нога резко затечёт, то сердце заболит, то, казалось иной раз, мрачная и высокая тень угрожающе посматривала с не менее тёмного угла и кивала головой… сверкала своими яркими, налившимися кровью глазами и предупреждающие прикладывало указательный палец к губам. «Заткнись, старуха» — было то послание. Немое, но не менее существующее. Паола на старости лет дурой не была. И жить очень любила, не смотря на многие старческие болячки и неурядицы. Порой казалось что девки-проститутки её доконают, но немолодое сердце выдерживало до сих пор. Вот и хорошо, что выдерживало. Вот и славно. И Паола молчала, хоть Бог с Мадонной знают, как ей тяжело было не спрашивать на протяжении многих месяцев, что за разговоры, о чём они ведёт Серсея с… чем-то. С кем-то не из нашего мира. Может, то был точно Дьявол, но Паола слишком порой опасалась — откровенно говоря боялась, а потому не вмешивалась. Только лишь наблюдательно следила за Серсеей. Выкинет ли та что-то, аль нет. Изменения в характере, в поведении. То, как она двигается, говорит, как действует и отвечает той же Паоле или Барбаре. Может, это злой дух хочет забрать молоденькое тело. Паола должна была быть готовой, но ничего страшного не происходило. Ничего непоправимого и необъяснимого, кроме всего того же — голосов, шёпотов по вечерам и ночам. Некоторым вещам, которые с натяжкой можно назвать «заботливыми». Правда, направлены они были исключительно на Серсею-без-фамилии. Не раз Паола замечала, как беременная и уставшая Серсея легко засыпала на любой поверхности… или даже стоя. Она была очень капризной в еде и раньше, а когда гормоны начали пошаливать… Впрочем, это Паола Серсее с лёгкостью прощала. Она делала важное дело: вынашивала человека, дитя! За одно это стоило отдать ей медаль. Ведь организм её творил немыслимые вещи. Собирал всё самое важное у себя и создавал человечка. Настоящего, живого. Того, который после будет думать, мыслить, размышлять. Делать поступки и отвечать за них. Который станет позже обязательным членом общества. Паола помнила, как сама была беременной. Помнила, как хотела, какое было бы к ней трепетное отношение, а потому иной раз гоняла своих проституток за поручениями. Относилась к Серсее намного лучше, чем могла бы относиться. Особенно с её дрянным характером. Но дело было даже не в этом. Засыпать-то она засыпала, но кто её накрывал пледом? Кто подкладывал подушку под голову? Кто осторожно поправлял волосы или одежду? Кто следил тенью, исчезая и появляясь из каждого угла, недобро глядя на каждого, кто подступал к Серсее, пока ты была в состоянии «не состояния»? Это не была Серсея, даже не запомнившая момента своего «засыпания». «Отключения от реальности». Так это почти ласково называла Паола. Это было что-то. Непонятное нечто, неизведанное и страшное, потому что неясное. Но оно никогда не вредило самой Серсее, а потому и это пришлось пустить на самотёк. Дьявол это, демон, злой дух или наоборот — призрак доброго родственника. Суть была не важна. Чем бы «оно» не было, оно заботилось о Серсее. Иногда зло подшучивая. Но заботилось; только о ней, никогда о самой Паоле или той же Барбаре. Оно помогало, чем могло и когда могло. И лишь из-за этого Паола закрыла свои глаза, пока месяцев три назад не поняла: злое существование, окружающее и поселившееся в этом доме, оно… пропало. С дня рождения ребёнка никто больше не беспокоил неясным шёпотом, в котором ни словечка нельзя было расслышать. Никто не двигал мебель, не перемещал предметы. Не разговаривала больше с кем-то Серсея по ночам; и никто её больше обратно не укутывал. Паола смотрела со стороны, хладнокровно подмечая факты присутствия и отсутствия. Она так же понимала и то, что Серсея этим расстроена. Девочка к «нечту» оказалась несколько привязана. Не сильно, но всё равно болезненно. Огрызалась, но не скандалила. Была такой уставшей после преждевременных родов… Паоле она казалось очень уязвимой в своём положении. И именно поэтому она заперла её в доме, в той комнате. Из-за страха из-за неё. Из-за страха за неё. Паола бы не выбрала, кого любит сейчас больше: Серсею или малыша Занзаса. Это был бы глупый вопрос. Как, например, вопрос: из ваших родившихся близнецов, кого вы любите больше? Глупо, тупо и абсолютно не стоит никакого внимания. ….Занзас кричал. Мощно, громко. Во всю власть своих нераскрывшихся лёгких. Он занимался этим делом самолюбиво, полностью отдаваясь признанию — крику. Он мог бы стать оперным певцом, да вот только талант повёл его совершенно по другой дорожке жизни. — Деточка, ну что же ты так, ну как же… Паола совершенно выбилась из сил. У неё больше не оставалось вариантов, а ещё продукты в холодильнике заканчивались. Столько дел, столько проблем, а этот младенец всё продолжает плакать!.. Паола ещё заранее знала, чем всё закончиться. Знала, что «проиграет» в собственной выдуманной голове — потому что младенцы не такие упрямые, не такие осознанные. А Мадам — это просто спятившая со временем и старостью Паола, которая придумывает небылицы у себя в голове. (Но его тёмные глаза отдают красной, алой запёкшейся кровью. Более слабый, не выраженный оттенок сияющих краснючих глаз того демона-из-угла-и-тени). Паола хотела решить проблему иначе. Серсея уставшая, но Мадам устала более её. Да и ей нужно за продуктам сходить, список уже составлен, а вот посылать кого-то жуть как не хотелось… она и сама почти забыла, как выходила самостоятельно; таким образом, не двигаясь, можно и откинуть «копыта» раньше времени. Нет! Таким образом дело совершенно не пойдёт. Паола покачивала малыша Занзаса, пока её мысли плавно подскакивали с одной темы на другую. А он всё никак не успокаивался. Паола начала понимать некоторые закономерности; ещё бы доказать их Серсее… что, впрочем, безуспешно, когда та тщательно вдалбливает себе в голову что-то смехотворно-нарциссичное. Глупости там всякие… — Я знаю, знаю. — Сдаётся Паола. — Твоя взяла. Будет тебе то, что хочешь. И прошептала себе под нос, под унижающий взгляд чуть смолкнувшего младенца — тот набрал воздуха в рот, чтобы заорать с новой силой. И откуда бы, казалось…? — Маленький упрямец. Паола медленно, словно нехотя, поднялась обратно к Серсее. Та уже не лежала, как делала месяцы это прежде, а выполняла йогу: доктор посоветовал, чтобы быстрее восстановить форму. Нарцисс внутри Серсеи не мог видеть чуть поплывшую фигуру ни дня дольше того, что уже имелось. К заданиям Серсея не рвалась особо, но выполняла тщательно. А потому с доктором даже общалась уважительно — ну, по сравнению с её обычным поведением. Для всех других это было всё тоже нахальство и хамство, просто в другом «объёме». И чем ближе ступала Паола к комнате новоиспечённой матери, тем тише становился малыш Занзас, всё ещё хныча, но уже вздрагивая, со всхлипа, рвущими сердце любому человеку, имеющему эмпатию. Серсея бросила безутешный взгляд, пытаясь вернуть хладнокровие своему запыхавшемуся тону, но получалось откровенно так себе. — Что? — Милая, наш малыш… — Он не мой. Он твой. Взгляд отвращения скользнул по младенцу. Серсея отвернулась. Даже смотреть на то, что вышло из неё было мучительно. Паола на мгновение замолкла. Это был не первых их разговор. Когда-нибудь, но материнские чувства должны были взыграть в Серсее! Нельзя же верить в худшее… а у Мадам другого выхода и не было. И пусть оптимисткой она не была с юных лет, отчего-то отчаянно закрывала на подобное в своём доме глаза. Может, на старости лет ей хотелось сыграть в семью, даже когда так называемая «семья» была против. Спустя годы всё равно было больше не у кого спросить. А раньше — ну, раньше никто не задавался этими вопросами. Да и не зачем было. — Мне, в любом случае, нужно отойти… В глазах Серсеи мелькнул ужас. — …и я хочу, чтобы ты посидела со своим ребёнком. — Невозмутимо продолжила Паола, надавив на больное. Серсея замотала в протесте головой. Её волосы выбились из причёски, упали ей на вспотевший лоб. — Нет, — прошептала она. — Нет! А если я с ним что-то сделаю? Взгляд у Паолы стал суровее. Она понимала, на что Серсея намекала: «А что будет, если он помрёт под моим присмотром?». Естественно, не случайно. Она лгала ей в лицо, пусть в том и не было нужды. Это в любом случае была ложь — и лишь Серсея не понимала правду. — Ты знаешь последствия. И голос суровее, и взгляд выразительнее. Малыш Занзас на руках закряхтел; манипулятивный в младенческом возрасте, Занзас добивался своего. И чаще всего его крик означал: «Я хочу к матушке на ручки». Он скучал, как скучали маленькие новорождённые дети, но с каким-то особым осознанием себя и своего окружения. И сердце его тянулось лишь к одному человеку — к матушке. К той, что дала ему кровь, плоть, сознание и жизнь. Остальные… не смотря на всю их любовь, они казались простой заменой. То, что можно заменить при «поломке». Это было жуткое осознание для Паолы. Но чертовски верное. Иначе выразиться было нельзя. …Серсея поджала губы. Сжала зубы. Взгляд у неё был полон отвращения. — Ничего страшного в этом нет, ты не бойся…. — Я не боюсь! Просто… брезгую. Паола покачала головой. Мол, «верю-верю». А сама стала тихонько подходить ближе. — Он материнское тепло ищет, вот и посидите вместе, авось обе успокоитесь. — Я спокойна! — А то. Я это вижу. И без тени сарказма кивнула старуха головой. Протянула руки вперёд и взглядом заставила Серсея протянуть свои. Помогла удобнее поддержать головку, поцеловав скрючившегося младенца. Тот забавно носик кривил и головкой вертел. Своими полуслепыми, и всё же такими ясными глазами уставился на свою непутёвую матушку, всхлипывая и вздрагивая. Но уже не крича. Замолкая всё больше, ещё когда они только к комнате подходили — вот каков наглец и манипулятор! Серсея скривилась. Маленький паршивец, которому она совершенно случайно дала имя — а ещё жизнь, — был весь в соплях, в слезах, да и вообще выглядел не лучшим образом. Она брезговала его держать, не то что целовать, как полоумная старуха. — Я ненадолго, — говорила Мадам с мелькнувшей довольной улыбкой. — Туда и обратно. Совсем недолго! А вы пока вдвоём побудете, связь свою подкрепите… — Нельзя подкрепить то, чего изначально нет, — заметила Серсея, на удивление спокойно. Мадам возразила уже почти у дверей; задерживаться ещё дольше и любоваться на картину «мать-дитя» она не могла: — Это ты так думаешь. А наш малыш к тебе только и делает, что тянется. Плачет и спокойнее становится, только когда я к тебе подхожу. Любит тебя наш Занэ детской, ослеплённой любовью. Просто за то, что ты есть. И ты тоже, я думаю, его любишь. И была такова, лишь закрыв за собой дверь. Некоторые минуты Серсея вслушивалась. То были и всхлипы маленького Занзаса, и скрипы половиц. Завывающий ветер за стенами, и, наконец — хлопнувшая дверь в прихожей. Поворот ключей… старуха вышла из дома. Серсея растерянно посмотрела на младенца. Тот — слюняво ответил ей наглым взглядом. Вызывающим. Почти воюющим… — Любишь, значит…. — Серсея говорила нехорошим тоном. Вдобавок ещё и равнодушным, что било куда сильнее прочего. — А я тебя — нет. Ясно тебе? Но младенец её не понимал; вот глупость какая, чтобы младенцы пару месяцев от роду понимали своих биологических родителей! От одних только мыслей Серсее захотелось истерично засмеяться. Замазанное лицо только пуще раздражало некогда богатую наследницу рода Скайрини. Серсея взяла влажные салфетки — одна только мысль бесила и выводила из себя! — и начала тщательно вытирать лицо. Действуя, на свою собственную же неожиданность, необычайно ласково. Стараясь не давить, но всё убрать. Серсея покачивала, как это показала старуха Паола. Ей не были видны прочие странности, вроде осознанного взгляда или маленькая манипулятивность засранца. На её руках Занэ — тьфу, что за кличка для собаки! — хорошо питался, отлично спал. Но ещё лучше он проводил время, просто смотря на неё. Не моргая. Не отрываясь. Никакие игрушки, погремушки, соска — ничто из этого не привлекало его так сильно, как наблюдение за матерью. Знаете эту жуткую штуку у младенцев, когда они могут очень долго, не отрываясь, смотреть на что-то и не моргать? Вот так оно и было. В этом был весь Занзас. Смотрел не моргая. Не отрываясь. Не отвлекаясь. Создавая жуткое впечатление у любого… кто не был бы Серсеей. Со своими братьями-близнецами она много времени не проводила, да и была тогда тоже не самой взрослой, когда они только появились, а потому их поведение она совершенно не помнила. А среди своих сестёр сама была самой младшей. И потому не знала, какое поведение для детей было в норме, а какое — нет. И поэтому даже самые жуткие вещи для младенцев Серсея Скайрини списывала на что-то «обычное и у всех точно так же» вещи, которые делали дети. Младенцы. А он всё смотрел и смотрел. Смотрел и не моргал. Не отрывался взглядом. Серсея бы хотела выпустить из рук, так паршивец сразу же издавал сирену своим голосом, а голос у него был будь здоров! Громкий, чёткий. Ясный. Кто угодно мог бы позавидовать такой высокой тональности. И держала Серсея в итоге его в руках, качая не на месте, а ходя из одного угла комнаты в другой. А когда стало совсем скучно, да и руки подустали, забралась на кровать и принялась с младенцем говорить; никто всё равно не узнает и Паола злорадничать не станет. И Серсея свою потребность хоть в каком-то минимальном общении закроет. А то Мадам поймёт, что она такой же человек, как и все. И что ей тоже порой хочется с кем-то поговорить — так она ей на уши и присядет! Глупая старуха… «Глупая старуха» же в это время общалась с продавцами на улице. Без капли стеснения она хвасталась, какая у неё красивая дочка и какой очаровательный внучок, одновременно опровергая слухи о своей смерти. Шла Паола гордо, с расправленными плечами. Смотрела на людей чуть сверху — вниз, как человек, который много трудился, чтобы достичь своего положения. И очень она этим гордилась. — …очаровательный мальчик, — хвасталась старуха возле Луки; тот продавал самые лучшие овощи на районе по доступным ценам. У них была своя договорённость, ну или вроде того. Лука тоже был не молод и даже когда-то был её клиентом, но сейчас между ними осталось лишь подобие дружественных моментов. Как много они вдвоём пережили! Паола могла бы доверить ему свою жизнь — хотя ей, впрочем, итак недолго осталось, что уж там доверять. Лука был тоже стар, не молод. У него были глубокие морщины и такое враждебное лицо, скрывающее его добрую для друзей и семьи натуру. Когда-то он работал как мальчик на побегушках у семьи Ривера, а после сам дослужился до наёмника Семьи, после чего спас в возрасте сорока семи лет жизнь сыну Босса Ривера, тогдашнему тринадцатилетнему нахальному пареньку. Луку щедро наградили и даже позволили выйти на «пенсию», что порой неслыханно в их деле. Однако Лука заслужил. Обзавёлся своей семьёй, приютил пацана из трущоб, Патрика Джейна, милый очаровательный юноша, хитрый вдобавок. И стал на старости лет руководить ларьком на улице между пятой и седьмой. Иными словами — чудо, что за человек! Полезный в хозяйстве, в знакомстве. Они уважали друг друга. Уж в этом-то Паола не сомневалась, как в юности. — Очаровательные детишки, — согласился Лука, упаковывая дополнительно от себя сладости в пакет так, что бы глазастая старуха не заметила. Будет ей сюрпризом. — Как же ты раньше выдержала, не рассказывая мне ничего? — Тем не менее сварливо добавил старик. Ему не было обидно и всю опасность ситуации он прекрасно понимал. Ловил недомолвки тут и там, и знал, что девка, которую Паола приютила, была ой как не проста. Вот только разузнать больше не смог — по улицам ходили слухи, много слухов, но верить им всем означало самостоятельно выстрелить себе в сердце. Один итог будет. — Сам понимаешь, — махнула Паола. — Но сейчас я не прочь угостить тебя своими пирогами. Как думаешь, дойдут твои старые дряхлые ноги до моего дома или по пути инфаркт подхватишь? Лука улыбнулся. Улыбка у него была страшная, так как лицо было обезображено ещё в юности. У него вообще было много шрамов по всему телу и тем не менее, он всегда выживал. Не побеждал, но выживал. А в этом уже была какая-никакая, а удача. Один из самых некрасивых шрамов пересекал от лба через бровь и левый глаз до уголка рта. То был шрам заживший уже давно, но не менее огромный, зарубцеватый. Некогда было его лечить тогда, вот и не прошёл он и сейчас. А с годами Луке стало и вовсе всё равно. Его отпугивающая внешность во многом помогала в его деле даже когда он вышел на пенсию. Иными словами, Лука Джейн совершенно не жаловался на свою жизнь. Это он считал занятием для слюнтяев, которых стоило бы пристрелить в подростковом возрасте, потому что то были тунеядцы и сплошь тупицы — ну, а детей он и сам бы не стал трогать, он же не монстр какой-то. Да и никто в здравом уме не стал бы. — Дойду, — буркнул старик. — Чего уж не дойти-то? Паола улыбнулась. С годами, как вообще считал Лука, Паола только хорошела. Становилась настоящим человеком, а не той обезличенной оболочкой, которую можно только трахать. Да и стонала она тогда так паршиво, что Луке пришлось её даже учить имитировать удовольствие. Ах… что за чудесные времена то были. — Можешь и Патрика с собой захватить, — как бы «просто так» улыбнулась Паола. — Слышала, он детей любит. А у нас как раз ребёнок. Старик Лука почти никак не отреагировал. Лишь только: — Что, твоя «дочурка» настолько красива? Патрик высоко ценил красивых девушек, женщин, даже маленьких «леди», слался знакомым «дамским угодником» в прямом значении этих слов. Он любил красоту. Не мог ею налюбоваться. А ради красивого личика той или иной девчушки не раз совершал подвиг. И к своим любовницам был весьма и весьма щедр. Правда, теперь, с годами всё реже — охотился Патрик уже в соседних городах, был до ужаса красноречив и изворотлив, всегда притворяясь тем, кем не был на самом деле, но многое ему сходило с рук. Потому что парнишка был умён. И всё же, все местные красоты он уже «оценил». И Лука был удивлён: неужели такая красивая девчушка, что можно звать Патрика? Должно быть, настоящий иностранный цветочек. — Прекраснее светских сеньорит, — возгордилась Паола. — И роды на ней никак не сказались! Только фигура женственнее стала, да формы аппетитнее. Есть за что ухватиться! — Мужчины на кости не бросаются, — покивал Лука. — Ладно. Уговорила. Зайдём к тебе… пятница подойдёт? Сын как раз должен приехать. Только не эта, а следующая, в эту я занят. — В эту и я занята. — Заметила Паола. — Давай лучше в субботу. Следующую субботу. Хоть дома уберусь, я давно уже не принимала гостей, стыдно такой дом показывать. — Хорошо. А ну положила пакеты! Я отправлю к тебе того парнишку-негра, он сам всё отнесёт, все покупки. Ишь чего удумала, — заворчал старик. — на старости лет и пакеты свои таскать! Старуха Паола лишь рассмеялась да улыбнулась. Ей было хорошо. И вот она махнула рукой и побрела домой. Она совершенно не помнила как звали того тёмненького мальчишку-иностранца, которого пытались ей продать в борделе, но очень хорошо запомнила, как сама всучила это «бедствие» другу-старику. Кажется и ему нашлось применение. Ну вот и хорошо, что так вышло. Вопреки всему, отчего-то захотелось Паоле пойти не протоптанной дорожкой, а иной, той, которой она не очень любила ходить. Была ли это интуиция или злой рок. И всё же… В одной из переулков Паола заметила точёную фигурку молоденькой девушки. Как же её там… Си… Са… Синтия, верно! Синтия, малолетка-проститутка, говорила что-то с мужчиной намного её старше; Паола нахмурилась. Это не был её район для обслуживания клиентов, её вообще не должно было быть в этой части города. Взгляд у Мадам стал ледяным, однако она не спешила выходить. Только наблюдала, как скомканный пакет из рук Синтии перекочевал под пиджак господина незнакомца. Как нервно проститутка оглядывалась по сторонам, и как спокойно, в противовес ей, держался незнакомый мужчина. На левой части брюк, у ремня была нашивка с принадлежностью к Семье. Паола нахмурилась, но её зрение было уже не таким острым, как раньше, и разглядеть герб чьей-то Семьи ей не удалось. С этим стоит разобраться. Паола поджала губы и поспешила прочь, домой. Оставаться дальше и наблюдать было слишком опасно для её возраста. Она поручит позже понаблюдать за этой малолетней шалавой: уж не передаёт ли она информацию конкурентам или ещё кому похуже?.. Она и не заметила, даже не почувствовала, только интуиция подстегнула её идти быстрее, когда острый, почти орлиный взгляд незнакомца-мужчины впился ей в спину. Ой-ей… добром ли это вообще кончится?