Тигровая Лилия

Удивительно, но следующие три года были по-своему тихими и мирными для гражданских жителей. Однако для мира «иного» все дела обстояли иначе: ничто не стояло на месте и в последние годы дела особенно «зашевелились». Барбара и Паола с особым рвением следили за поточными движением, опасаясь, но не нервируя на каждый шорох. Мир стал небезопасен. Непостоянен. Множество мелких семей распались или были кем-то поглощены — или и то, и другое одновременно. Семьи Карбо и Деспота распались и их влияние практически исчезло, заставляя тех, кто был под их протекцией, снискивать милость у нового господа — Беллучи, уважаемого солнца и главы семьи Беллучи, мужчине лет сорока шести. Мадам пришлось не легко: её земля была на стыке, почти в нейтральной зоне, а потому она не принадлежала никому, кто мог бы защитить её девочек; вертелась старая ужом, точно не испытывая таких трудностей смолоду, но смогла выстоять не один хлёсткий удар. Серсея помнила ту конкретную неделю, ту среду, когда пали обе Семьи благодаря атаке «бутерброду». Окружили с двух сторон и сдавили между собой. Жуткое зрелище. В один вечер послышался взрыв — спишут на утечку газа в газетах следующим утром, - а затем такую гробовую тишину, что каждый, даже самый отдалённый дом, желая сохранить свою жизнь не вылазил из кровати. Семьи эти перерезали как скотину. Кому-то глотку, кому-то пулей в лоб. Не оставили никого в живых: женщины и дети погибли мгновенно, мужчины продержались чуть дольше, но и умерли потому чуток мучительнее. Новый глава больших земель установил жёсткие и тяжёлые порядки: слушаешься их — живёшь дальше. Ослушиваешься… цепных псов у него оказалось в достатке, как и «глаз» и «ушей». Новое Солнце оказалось не то параноиком, не то слишком продуманным человеком, чей постоянный приток мыслей мешал ему спать по ночам. Ответ был непонятен. Серсея в ту конкретную ночь осталась одна с Занзасом — сорванцу было почти пять лет от роду и он лишь был худым, рос быстро и совершенно не был мил сердцу так, как сын мил своей матери. Но Серсея, держа своё слово, его учила: как делать яд, каким концом хвататься за нож (рукоять, а не лезвие, Занзас!) и, пользуясь благосклонностью Патрика, пару раз стрелял из разнообразного ружья. Мальчонке понравился огнестрел и он расплакался, когда с «Любимым оружием» пришлось расстаться. Не стесняясь вытирал сопли кулаками и цеплялся за материнскую юбку, смотря слезящимися глазами. Глаза его стали темнее. Тёмно-карие, если быть точно. И весьма вероятно, что мальчишка был обладателем пламени, пусть оно пока и не проявилось наружу — под влиянием сильных эмоций его глаза вспыхивали, как угольки, и что-то чужеродное, как и у всех обладателей особой Воли, проявлялось в его взгляде. Порой казалось, что на неё смотрел не её сын, а крайне уставших мужчина; порой — что что-то чужеродное, гневное и яркое злилось на неё. Но так же, как и появлялось, эти моменты быстро потухали. И глаза вновь становились не алеющими, а простыми карими. Очень тёмными, но карими. В ту ночь Серсея держала его, схватив за плечи, а голову прижав к своей груди, с напряжением вслушиваясь в тишину; зная, что она порой может сказать. В ту ночь Паолы не было дома. Существовала только Мадам — и она, опасаясь за свой бордель, пошла прямиком на бойню. И неясно было, выживет ли она вообще… В ту ночь Серсея не молилась богам — она и есть бог, к чему ей чужие? - но долго смотрела на дверь, порой до боли сжимая сына руками. Её маленькое орудие начинало бегать, говорить и учиться. Если Паола… Нет. Нет! Этого бы быть не могло, ни в коем разе. Паола не умрёт — и лишь такими мыслями тешилась Серсея до кровавого, ясного-алого рассвета. Небеса ей не отвечали, облака были розовыми и многие люди в ту ночь потеряли хотя бы знакомого. Даже Паолу это не обошло стороной. Крах двух Семей был колоссальным и, боясь смерти и падения, два друга-Босса действительно жили по королевской традиции: «Падём мы — падут и другие!», почти не оставляя выбора таким образом. Бордель Мадам, к счастью, пострадал не так сильно, как их конкуренты, однако свой урон он так же понёс: были найдены девчонки-шпионки и Мадам медленно, но верно наполнялась паранойей, достойной самих Скайрини. Переставая доверять кому-либо, кроме близкого круга знакомых, что считалась почти семьёй, не связанной узами крови, Паола как сумасшедшая перепроверяла бумаги, всевозможные документы, подставляя своих же сотрудниц, если считала, что они хоть в чём-то виновны. Двое пошли на корм рыбах, ещё трое погибли исполняя свой долг. Развлечения «заказчиков» оказались слишком непомерными, чтобы маленькие девочки смогли выжить. Одна погибла от голода. У другой не оказалось достаточно денег для лечения после того, как её высекли. Для Серсеи это напоминало дивные давние времена, когда матушка только-только умерла; так же гибли и люди их поместья, но никогда не полезные воины. Отец уважал сильных и достойный. Или, ну… делал вид, что уважал. Всё же власть на одном человеке долго не держится, если его трон шатается. «Люди — расходный материал», - говорил он. - «Но без них мы бы не были великими. Мы были бы как все». Жуткие слова, не правда ли? Отец говорил… - Даже я умом понимаю, что ты слишком вошла во вкус, - не боялась возражать после судной ночи Серсея, когда видела, как ещё один документ о «без вести пропавшей» появлялся у них дома. - Ты уже ошиблась. Дважды. Скоро тебе перестанут доверять. Одна проститутка, другая проститутка… их никто не любил, никто не «приглядывал» да и сами они из себя ничего выдающегося не строили. Простые пешки. Однако… Стали мысли закрадываться в чужие ума: «Если и они так просто, будучи невиновными, померли, то что насчёт меня? Сильно ли я отличаюсь от них?» Никто не боялся праведного суна, но будучи ложно обвинёнными и умершими… Такой теперь могла стать любая. Даже Барбара — и та начала приглядываться, опасаясь увидеть за спиной заряжённый пистолет. И её визиты становились всё реже, опасаясь прослыть «предательницей». Но старуха переставала слушать. Смотрела, но не в корень. Слушала, но не слышала. Она не ломалась, но старость брала своё. Ложиться спать становилось ей всё тяжелее, мочевой пузырь отзывался всё чаще. Не раз и не два хриплым голосом она звала Серсею, потому что без помощи встать не могла, хотя оставшийся день проводила стойко на ногах. Желудок стал столь же слаб, как и гниющие, чернеющие зубы. Большая часть пищи пропала, потому что Паола не могла нормально жевать. Каши, крупы, размолотые в «ничто» блюда… Мясо и раньше было редким, но теперь пропала даже рыба, которую всегда было легко добыть. На почве вынужденной диеты Серсея похудела. Она и раньше не была особо плотной, но сейчас её фигура заострилась, ключицы выпирали, кости игриво показывались из под кожи. Занзас подкармливался на улице и тягости такой же, как у матери, не испытывал: он был пацаном пусть и смышлёным для своего возраста, но ситуации всё равно не понимал, так как ребёнком оставался. Гулял, играл с другими детьми на улице; вместе с ними пачкался в грязи и рвал одежду, учился ловить рыбу и готовить её в «походах». Хотя домой возвращался всё равно голодный. Ел то тут, то там, неимоверно выводя из себя Серсею, что пыталась привить мелкому паршивцу хоть какие-то манеры за столом. Иной раз казалось, что тот всё понял. В другом так и имелось, что показалось. Год был трудным во всех смыслах. И пока гражданские мирно спали, не ведая бед, жизнь бедняков становилась от дня на день хуже. Приёмным отец Патрика погиб в «судную ночь». Похороны его были скромными, потому как совпадали с празднованием новой жены Вонголы: тот брал в жёны женщину из малоизвестной Семьи, которая обещала ему родить сына. Да не одного: она клялась, что всё своё тело бросит на помощь «Вонголе» и родит столько детей, сколько сможет, пока не умрёт. Правда это или слухи преувеличенные — неясно. Но что-то в этих новостях на мгновение зацепило Серсею, как и фамилия её Жениха, прозвучавшая в новостях. Вся сила воли ей потребовалась, что бы не сорваться. Серсея не отказалась от новостей, но самой себе поклялась, что не будет слишком долго над ними размышлять — и так оно и вышло. Высшие чины что-то совсем распоясались в последнее время, мутная вода нынче стала в моде. Девятый Дон, имеющий двоих сыновей, делал неоднозначные замечания. То был крепкий мужчина с правильными, красивыми чертами лица, сложенный как воин, сражающийся на границе, а не как простой Босс, лишь управляющий теми самыми воинами. Про Девятого давным-давно, прежде чем они исчезли вовсе, ходили слухи, что он истребил всех своих братьев и сестёр в борьбе за трон; говорили, что он был одержим своей сестрой; говорили, что он беспрекословно подчинялся своей матери; говорили, что сейчас он поддерживает более… «нейтральную» политику и смену власти, чем ту, что сам воспользовался. Как Скайрини, отец нашептывал заместо сказок это на ночь, чтобы Серсея лучше других понимала, кто именно сидит на «троне» и держит кровавое кольцо всевластия. Люди могут забыть. Поколения сменяться, образ измениться, слухи исчезнут — но Скайрини обязаны помнить это наследие; это доказательство, что безумие у них в крови. Они ведь ветвь правящей Семьи, не так ли?… Это ли не повод для гордости! Никакой любви. Это бизнес. А если бизнес — то товар. А товар — что? Товар можно продать. - Старуха сходит с ума, - говорит в один вечер Серсея, выпивая по чашечке чая с Барбарой в борделе. Они сидят на втором этаже для вип-персон и за последний час её пытались заказать трижды. Каждый получал лишь одно сообщение: «Это не товар, а служащая дома». Мужчины поднимали ценник, мужчины злились и получали отказ. Проститутки смотрели жадными, злыми глазами. Но в это время боялись даже пискнуть. А стоило прийти Мадам… Никто не хотел попасться «неправильному» клиенту. За неустойку в виде смерти клиент выплачивал виру, но что стоит несколько хрустящих купюр в обмен на жизнь одной из них? Или… точнее говоря, на «мою» жизнь? - Так они думали. И боялись. И правильно, в общем-то, делали. - Будь спокойнее, Серсея. Сейчас настали трудные времена. «У стен есть уши. Мне повезёт не так, как тебе, если Мадам услышит, о чём я сплетничаю!» Серсея почти улыбнулась. - И то верно. Мы с Патриком прогуляться. Не хочешь пойти с нами?«Есть одно дело и нам нужен ещё один исполнитель — я пачкаться не могу, но ты, Барбара, совершенно другое дело...» Барбара словно задумалась. Отпила чаю, совершенно не ощущая вкуса. Дешёвое пойло — она скучала по времени, когда её водили в дорогие рестораны. Падение с небес на землю всегда такое болезненное. - Что же именно? «Какая моя выгода?» - Небольшое развлечение, ничего особенного. «Нечто крупное и дорогостоящее. Риск крупный — но выигрыш больше». - Звучит заманчиво, но есть ли у меня время — я ещё не знаю. «Мадам знает?» - Думаю, ты найдёшь часок-другой; тебе понравится. - Серсея особенно мрачно улыбнулась, но глаза её сверкали сплошным довольством, - я обещаю. «Этот «куш» стоит больше всех последствий, которые может предоставить Мадам». Барбара покачала головой. - Я скажу ближе к дате. Хорошо? Серсея не возражала. Она стала спокойнее относиться к отказам, хотя её вспыльчивая натура не смогла так легко утихнуть. Патрик не раз становился свидетелем её женских истерик, снисходительно снося их все. Он был… как бы прискорбно это не осознавать, но очень умным и мозговитым. Пусть он и ошибался, не всегда распознавая «психотип» своей жертвы, которую собирался обольстить или обокрасть, но крупных ошибок он никогда не делал. Иначе бы Серсея с ним не водилась — даже если у неё бы не было больше выбора. Два года назад Патрик признался ей в любви. Три года назад он сделал тоже самое. Год назад он сделал заявление громким и ясным. В одну и ту же дату: в день их знакомства. Это было не так просто, манипулировать этим мужчиной и притворяться кем-то; Серсея планировала ответить на любовное признание и притвориться милой и невинной девушкой, но… ...наличие сына действительно портит впечатление. Да и не только он виноват. - Я люблю тебя, но не люблю-люблю понимаешь? - Сказал как-то Патрик, выводя её из церкви; в тот день прихожане, как заметят сёстры милосердия, пожертвовали церкви едва ли не в три раза меньше, чем обычно. «Богу не нужны деньги, как нам — едва ли он обидеться». Но Серсея не поняла. - Я люблю быть влюблённым. Я люблю женщин физически, я влюблён в само понятие «влюблённости в кого-то», но я не люблю их личности, характер. Внешность и деньги — вот, что для меня важно. Красавицы слово услада для глаз, а деньги как приятный, но не обязательный бонус. - Значит…? Серсея не закончила, как Патрик Джейн подтвердил. - Верно. Я не хочу, чтобы ты отвечала мне взаимностью, это так… скучно. Позволь мне остаться влюблённым и добивающимся — ты соответствуешь моим стандартам. - А мне с этого — что? - Я хорошо задариваю своих муз, - не мог не улыбнуться очаровательно Патрик и был таков; он действительно, как оказалось, имел ввиду то, что говорил. Он любил добиваться, любил холодное, почти равнодушное к себе отношение, любил получать отказ, чтобы позже принимать любую любезность как поощрение. Но среди этого он так же не был глуп. Он не шёл на риск такой величины, что означало бы его погибель, он не делал что-то во вред себе, чтобы порадовать Серсею, да и в целом сохранял спокойный разум, разделяя «влюблённость» и «моя жизнь» как соответствующие категории. Он не был героем романа, что «встретив любимую» больше не хотел жить без неё и был готов отдать свою жизнь — бред полнейший. Патрик без раздумий бы обменял её жизнь на свою, если припрёт, но пока этого не случилось, пока они сотрудничали… Серсея была не против повысить свой уровень жизни, пусть и таким странным способом. Не давая взаимности, не целуя и не даря ему «секс» как способ достижения власти над мужчиной, Серсея всё же сохранила эти нестабильные в своей странности отношения. Однако полтора года назад, спустя те же полтора года «отношений», они оба смогли разглядеть друг друга в другом свете. Патрик, рассказывая какую-то мелочь, услышал как Серсея на мгновение остановилась, чтобы произнести вслух дельное предложение. Как «высокородная леди» она кое-что смысли в том, что было бессмысленным для Патрика. Как оказалось, он её выслушал и принял во внимание. И спустя два месяца вернулся с крупной суммой и, пусть и обманутой, но довольной леди позади — ещё одна обманутая жертва. Тогда Серсея получила свою часть выручки, которую потратила на дорогой алкоголь — хотя могла на хорошие продукты или одежду. Но чувства в тот день её подвели и покупка оказалась впустую. Хотя моменты распития и были собою хороши. - Я встретил одну вдову, которая… Спустя некоторое время рассказывал Патрик, цепко и внимательно следя за реакцией Серсеи. Три месяца потребовалось, чтобы «облизать» вдову. Чтобы она не «сорвалась с крючка». Серсея предлагала идеи. Некоторые были лучше других, часть равнодушные и даже безжалостные. Их Патрику пришлось откинуть, чтобы и самому в опасности не оказаться. Серсея тоже не теряла своей бдительности; то, что она предлагала, как она предлагала, на что мужчина откликался, что использовал, как он использовал… Всё это она запоминала. Его реакции. Ответы. Решения. Складывалось мнение, ни от кого не зависящее, кроме как поступков, говорящих сами за себя. Год спустя они стали криминальным дуэтом, если это так можно было назвать. Серсея оставалась в тени, не рискуя высунуться на свет, хотя речь уже заходила об этом не раз; «мой выход должен быть шокирующим и блестящим» - говорила она в оправдания; Патрик отвечал за исполнение и выбор. Он не любил засиживаться долго на одно месте, но это и не значит, что мужчина был спешащим и не осторожным дураком. Иногда к делу привлекалась Барбара, но то было крайне редко. Паола-Мадам бдила. И пусть она одобряла «развлечения молодёжи», всё, что могло привести к неё и её борделю жутко порицалось. Беспрекословность Мадам была впечатляющей, чтобы Серсея уважала это решение… большую часть своего времени. Как и Барбара, которую соблазняли деньги. Мир сходил с ума, но оставалось в нём что-то вечное. Люди любят деньги, Барбара занимается проституцией и сопровождением, Патрик обманывает очередную «даму», а Занзас ненавидит Патрика. Справедливости ради, этот мальчишка оказался жгучим ревнивцем и, выросшим среди женского населения, сам по себе ненавидел взрослых мужчин. Откуда это в нём взялось конкретно понять никто так и не смог; это не то, что ему накручивала Серсея и не то, что внушала Паола. С улицы взял, что ли…? Так нет. С самого детства у него была жадность и желание обладать. Если соска — то только моя. Как только у него появлялось хоть что-то своё и стоило это «что-то» кому-то взять, так если ещё и без спроса… как он сходил с ума: чужие носы ломались, губы кровоточили, а крики были слышны и на соседних улицах. Не редко приходящий в бордель, прекрасно всё осознающий и растущий, Занзас набрался матерных слов раньше, чем цивилизованных, неизменно ими пользуясь, даже если порой до конца не понимая значение. Серсея никогда не оправдывалась перед другими родителями, да и к ней не ходили. Если Занзаса и ругали, то только когда ловили за ухо — мать его на улицу с ним почти не выходила, словно не желая, чтобы его с ней видели. Мальчишка рос щуплым и шустрым. И Серсея, под влиянием Патрика, уже подумывала о том, как научить его незаметно красть — такое не редкость, но её сын должен был преуспеть при такой щуплости и достаточной выносливости. Маневрируя средь бело дня, в толпе, да ещё такой маленький, незаметный… он был бы хорошим карманником — так она решила. А значит так оно и будет. Не редко ребёнок приходил домой битый, в синяках и с кровью своей на лице. Паола злилась, но Серсея запрещала вмешиваться. - Он будущий мужчина, что будет меня защищать, - говорила она «не-матери». - Пара синяков и порезов его не убьют. Если он не выдерживает сейчас пару порезов, то как он будет убивать за неё? Как будет сносить удары, направленные в её сторону? Серсея решила: так дело не пойдёт! - И чётко пресекла границы, удивляя крайней упорностью в настойчивости невмешательства. И впрямь, они его не убили, но дали чёткое понимание. Границу «улицы» и «дома». Занзас, пусть и лип к матери, но никогда не жаловался, не просил вмешаться. Может, сам догадался или подслушал разговор — с такими стенами это не так уж и сложно. Но это не важно. Потому что, пусть и плакал, хныкал, он никогда не жаловался. Только хлюпал кровоточащим носом и просил «убрать боевые раны», неизменно требуя поцелуй на больное место. Рос, простыми словами, настоящим хулиганом. Серсея его никак не сдерживала, хотя поглядывала с переменным настроением. Ей то нравилось поведение отпрыска, то порой заставляло задаться её вопросом: не слишком ли он свободолюбив? Не слишком ли слаб её родительский контроль над ним? Не слишком ли…? Слишком много исчезающих и являющихся вновь вопросов: так дела не пойдут. И мы вновь возвращаемся к декабрю: злополучный декабрь, холодный и «порадовавший» снегом и отключенным отоплением. День переворота для двух семей. День-благословение одной семьи. Начало паранойи Паолы. Начало конца для Серсеи. Похороны отца Патрика; Серсее он немного нравился. Матёрый волк, так сильно повлиявший на её жизнь. И он заботился о Паоле. По-своему, но заботился. Старуха с его смертью слегла на неделю, прежде чем отринула свои чувства, восстанавливаясь. Не проронив ни слезинки, они устроили похороны. Была только Паола, Серсея и Патрик. Пара случайных лиц, пришедших только как повод для распития алкоголя. Синьор Джейн, необычайно злой и молчаливый, выгнал их с заряженным пистолетов в руке. В ту ночь он так сильно выпил, что Серсея не так долго думала, прежде чем начать шептать утешительные вещи ему на ухо, поглаживая по спине. Подливая крепкого пойла стакан за стаканом. И когда разум мужчины затуманился, голос Серсеи стал что патока — сладким и тягучим. Совестливым и жалобным. Она, скрытая змея в волчьей шкуре, сострадала ему. И когда Патрик потянулся её целовать — она не воспротивилась. Как и не возражала, когда его руки начали блуждать по её спине, хватать за бёдра, притягивать к себе. Не возражала, когда его язык пустился в пляс, когда поцелуи стали превращаться в засосы на её груди и шее. Он оплакивал отца, пьянел и хотел кого-то тёплого рядом — что ж, Серсея была здесь. И она не страшилась продать своё тело, точно проститутка, лишь бы усилить свою власть над другим человеком. Он преклонялся перед любовью, перед самой мыслью любить кого-то — и Серсея позволила ему любить себя, поклоняться ей, заставляя забыться в простой плотской утехе. Он её любил в ту ночь на мгновение, чтобы после, возможно, возненавидеть. Но Серсея была готова на такой риск.

И Патрик опустился на колени, смотря жгуче и жадно, пьяно и уверенно, раздвигая её ноги и утыкаясь носом, шумно вздыхая и пуская свой язык в женское блаженство; он глядел на раскрасневшееся лицо и слушал тихие, вырываемые с боем женские стоны. И чем больше он слушал — тем больше хотел.