Свобода пахнет алкоголем

Одеяло снежное покрыло Петербург. Чудо предновогоднее, не иначе. Сиди теперь и считай дни, когда растает снег, в слякоть превратится, а потом уж и заледенеет. Привычно это для Питера, чего уж. А сегодня погода, прям загляденье, стоит только наслаждаться, пока возможность есть. Лучи солнечные со всех сторон отражаются, и с крыш, и с деревьев, и с тротуаров. Но на тротуарах, конечно, не долго - затоптали всё уж, ещё с ночи. Холодный воздух морозил щёки. Толпа, разгорячённая только идеей своей, шла, пёстрая и напряжённая. Каждый здесь искал чего-то своего. Каждый хотел чего-то своего. Каждый пришёл за чем-то своим. Серёжа пришёл за свободой. "Свобода слова - неотъемлемое право любого человека", - любил повторять Разумовский. В толпе он чувствовал себя как в своей тарелке. С Юлей они рвались вперёд, чтобы самыми первыми добраться к памятнику. Пчёлкина сделает кадры, а Разумовский отдаст почести кумирам и своим взглядам на жизнь. Всё стабильно. Это уже третий митинг с начала осени. Поражало даже не количество людей, которое, неожиданно, оказалось довольно большим, а тот факт, что полиция их ещё не прикрыла. Небось ждут на площади - сейчас сгребут мятежных в охапку, убегай кто может. А кто не может - добро пожаловать в участок, товарищ гражданин, распишитесь пожалуйста, отлично, а теперь руки высуньте, да блять, для наручников, нет, тут не обнимаются. А бунтовщикам нашим что? Кристалически поебать, правильно. Ну, не всем конечно, есть среди нас несмелые, но трусость свою скрывать стараются. А Разумовский что? Он не из тру́сов, чтоб вы знали, господа. Он, лучше сказать, даже слишком не из тру́сов. Потрёпанные кеды, что давно пора сменить на ботинки ("Ну серёж, ну какой балбес по снегу в кедах шароёбится?"),упрямо стояли около памятника, словно вросли в плиту каменную. Глаза голубые глядели смело, будто даже нахально, как могла бы выразиться какая-нибудь Аграфена Петровна из какого-нибудь МБОУ СОШ. А Разумовскому что? Кристаллически поебать, правильно. Ментов, кстати, на площади не оказалось. Ну и отлично, тут только радоваться, да молиться! Пощадили их значит боги. Юля и смеётся, счастье, как никак, переполняет. Вот он - дух свободы. Вот он - момент их часа звёздного, момент истины их, когда могут они выразить всю злость, все возмущения, что в душе русской накопились. Пчёлкина камерой щёлкает, знакомым лицам ярче улыбаясь. Просит Диму фотоаппарат поддержать - Юлю саму заснять. Дубин, который, кажется, немного не понимает, для чего тут, вздыхает взволнованно, но просьбу подруги выполняет. — Дим, снимаешь?, - Дубин кивает, на что Пчёлкина прокашливается, делая серьёзное лицо, - Добрый день, дорогие друзья, сегодня, девятое декабря, Санкт-Петербург, мы находимся на очередном оппозиционном митинге, как вы можете лицезреть - в самом центре событий. Люди, верные своим принципам, желающие только лучшего для своей страны, люди разных возрастов и профессий, собрались в этот морозный день, высказаться о том, что... — Я ль буду в роковое время Позорить гражданина сан И подражать тебе, изнеженное племя, Переродившихся славян? - Юля замолкает, оборачиваясь на голос, прекрасно понимая, что это за граммофон. Возвращая свой взор к камере, девушка скомкано заканчивает: "Дорогие зрители, можете и сами видеть, о чём же пришли высказаться люди." А Разумовский что? А Разумовский и души не чает ни в репортаже подруги, ни в косых взглядах, ни в перешёптываниях толпы, ни в свисте. Он один стоит напротив высокой изгороди власти, заглядывая глазами зоркими во двор царский. И слово его также зорко: приутих галдёж людской, внимает народ речам студента бедного. "Метко стелит", - восторженно шепчет кто-то с гопниковским акцентом. Серёжа, разрумянившийся на морозе, волосы кое-как заледеневшими пальцами с лица убирает, но не замолкает ни секунды. Строчки летят, летят, летят, да прилетают в уши чужие. Сборник Рылеева в просторном кармане пуховика греет, даёт надежду. "Пусть с хладною душой бросают хладный взор..." Взмах рукой. Прилив сил от полученного внимания бьёт ключом. Заканчивает Серёжа под одобрительные хлопки и свист, всё того же гопника. — Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятиях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдёт ни Брута, ни Риеги.

Ура,

ура,

ура-а-а!!

Люди кричат, Серёжа кричит вместе с ними. Шумиха вновь возвращается, соскучилась уже по молодым голосам суета. Выдвигается толпа к Зимнему дворцу, где-то гимн играет, кто-то лозунги кричит, а ещё кто-то плакаты выше тянет, к небу самому, чтобы предки видели, и, может, гордились даже. Да только подумать об этом в смехе восторженном никто не успевает. Разрезает толпу бунтовщиков отчаянный крик: — Менты! Разумовский уже и не помнит ничего, как схватила Юля его за плечо, как потащила через всю площадь ко дворам, как Димка за ними бежал, ругая их громко. Не помнит и как сигналка в ушах звучала, как голова от неё болела. Только одно помнит: сердца стук. Громкий такой, словно толпа, от которой сейчас только слово и осталось.