Рождество в Хогвартсе

Когда Северус пришёл в сознание, оказалось, минуло полгода со дня укуса Нагайны. Ещё полгода он лежал в Мунго в закрытой палате и реабилитировался. Навещать его было некому, кроме надоедливых бывших учеников. Конечно же, героическая троица явилась первой. Северус выгнал их одним суровым взглядом. Голос пока плохо восстанавливался, но Сметвик обещал, что сможет говорить. Северус знал — это ложь. Для возвращения голоса нужно особое зелье, он смог бы его сварить, имея у себя редкое растение Голубую рябину. Северус не в силах был достать его самостоятельно, а ради него никто не стал бы подвергать жизнь опасности и лезть в горы в момент землетрясения. Никто. Кроме Невилла Лонгботтома. Этот несуразный идиотский парнишка в растянутом свитере и с горшком в руках появился на пороге палаты, когда Северус уже никого не ждал. Заикаясь и обливаясь потом, Лонгботтом протянул Северусу самую настоящую Голубую рябину и промямлил: — С-сэр, я знаю, она поможет вам, вы наверняка сварите себе нужное зелье. — Как? — проскрипел Северус. — Как вы достали её? Лонгботтом покраснел столь сильно, что Северус испугался — мало ли, случится удар. — У меня есть связи, — почти выкрикнул он, улепетывая за дверь. Северус только поднял бровь. Зелье было сварено, голос восстановлен, а Северус остался в неведении относительно великодушия Лонгботтома.

***

Северус через два года вернулся в Хогвартс преподавателем. Под обилием любопытных взглядов было некомфортно, но вполне себе привычно. Минерва предложила должность профессора ЗОТИ, но он отказался. Поздно. Слишком поздно. Зельеварение успокаивало истасканные нервы, а сражаться уже устал. Очередным испытанием стали не взгляды и досужие сплетни, а бывшие ученики в составе преподавательского состава. Грейнджер преподавала Трансфигурацию, а Лонгботтом — Травологию. Нелепая встреча в теплицах (все встречи с мальчишкой были нелепыми), смешные рукавицы на ладонях, вымазанное землёй лицо — нелогично подняли настроение Северуса, и он даже поинтересовался, нравится ли Лонгботтому преподавать. Тот краснел, бледнел, потел, заикался, но тем не менее отвечал храбро и по существу. Где-то даже пытался острить под суровым взглядом Северуса. Минерва сказала ему как-то: «Налаживай отношения с молодёжью, Северус». Если она имела в виду учеников, то здесь дело гиблое. Их скудоумие и недальновидность раздражали, Северус уже давно не встречал талантливых учеников со способностями к зельеварению. А вот молодые преподаватели раздражали чуть меньше. Лохматая заучка Грейнджер по-прежнему не нравилась Северусу, а вот Лонгботтом был вполне сносен, несмотря на то, что в прошлом Северус до тряски пугал его одним своим видом. Лонгботтом возмужал и стал смелее. Да и внешне преобразился значительно: из неуклюжего плюшевого мишки с неправильным прикусом вырос стройный поджарый мужчина. Северус же, глядя на себя в зеркало каждое утро, наблюдал только дряхлого ворчуна с длинными патлами. Однако после того, как он наконец-то осознал, что всё, Темный лорд убит, и больше не нужно скрываться, не нужно вести двойную жизнь, прятать свои эмоции и мысли, терпеть презрение и ненависть буквально от каждого, немного ожил и даже стал регулярно мыть голову. Собственно, он диагностировал сам у себя затяжную депрессию, сварил новых лечебных зелий, и появились силы жить и следить за собой. Вот так и получилось, что незаметно Северус стал общаться с Лонгботтомом, лениво слушать его рассказы о бабушке, о новых растениях, что тот заказал в теплицы, и, конечно, об учениках. Лонгботтом оказался вовсе не так глуп, как думал Северус. Возможно, в школьные годы он был предвзят. Совсем немного. Очевидно, просто этот юнец взялся за ум. — Где вы взяли Голубую рябину? — спросил в лоб Северус, пытаясь застать врасплох. — Не мой секрет. Но я готов откупиться редкой книгой, которая вам точно понравится, — а хитрец он, однако. — Что за книга? — Сборник очерков по зельеварению от Густава Дормигунта, — Лонгботтом сделал многозначительную паузу и даже не вспотел. Да, Северус не мог устоять перед таким редким фолиантом. — Я принесу её вам домой, она тяжелая и заколдована от чар. Скажите адрес. — Знаю, — недовольно буркнул Северус. Он ещё никого не приглашал в свой одинокий дом в Паучьем тупике. — Записывайте, а то забудете и заблудитесь. Я не стану вас потом искать.

***

Его дом напоминал пыльную старую коробку из-под обуви, забытую на дальней полке. Здесь никогда не было гостей: ни мужчин, ни женщин, ни детей. Да и Северуса-то не было, он предпочитал Хогвартс своему жилищу. Он уже корил себя за поспешное невольное приглашение. Наверняка Лонгботтом, увидев сие печальное зрелище, либо посмеётся, либо того хуже — пожалеет. Может, даже будет давать ненужные советы о том, что так не стоит жить. Впрочем, Северус сразу выгонит его взашей. Когда Лонгботтом появился в камине со свертком в руках, охватило странное чувство. У Северуса дома гость. Гость. С подарком. Показалось, что даже светлее стало в этом мрачном месте. Он затаил дыхание и ждал реакции Лонгботтома. Тот, совершенно не оглядываясь по сторонам, протянул книгу и неловко потоптался на месте. — Это вам. От меня, то есть, от бабушки. — Привет передавайте Августе. — Ладно, — мальчишка кивнул и уставился на свои ботинки. — Ну, я, наверное, пойду. — Оставайтесь уже на чай, — буркнул Северус. — Ужин не обещаю, а горячей воды найду. Глаза у Лонгботтома были зеленоватыми, как настойка жженого лимонника, стоявшая на полке Северуса. Светлые, искренние и такие доверчивые, словно и не было войны. Война была в сердце Северуса. Страшная, кровавая, с потерями. У Лонгботтома были и потери, и кровь, но оставалась надежда. У Северуса надежды не было. А эти зеленоватые, будто разбавленные водой, глаза обещали подарить ту самую надежду и веру. — Через неделю Рождество, а у вас даже ёлка не наряжена. — У меня нет ни ёлки, ни времени на глупости, — резко каркнул Северус. — Я почти каждый вечер ночую в школе. — Почти, но не каждый, — возразил Лонгботтом. — Я принесу вам ёлку.

***

На следующий день в углу, где раньше сидел одинокий паук, расположилась разлапистая пушистая красавица, источник приятного аромата. — Вот так-то лучше, — довольно произнёс надоедливый нахал — причина смутного беспокойства Северуса. — Не хватает игрушек. Я знаю одну лавочку в Хогсмиде, там продают редкие ёлочные украшения, заколдованные на счастье. Если верить приметам, повесив их на свою ёлку, следующий год провёдешь спокойно и с нужными людьми. — Я не потащусь в какую-то лавку, мистер Лонгботтом, — сварливо ответил Снейп. — И, кажется, вам пора. — Я достану их и принесу накануне Рождества, — пообещал тот. Лонгботтом не уходил, мялся на коврике возле камина, убирал со лба несуществующие пряди, а на щеках расцветали пунцовые пятна. — Что-то ещё? — не выдержал Северус. — Да! Странное позабытое ощущение чужих мягких губ на своих, жёстких и упрямых, заставило адреналин зашкалить до небывалых цифр. Годами выточенное из камня самообладание рассыпалось как карточный домик лишь от одного поцелуя. Стыд и неправильность ситуации сушили горло. Северус не мог сказать «перестань», но и не мог продолжать. Это словно забежать в последний вагон уходящего Хогвартс-экспресса, задыхаясь и умирая от собственного биения сердца. Мальчишка и сам испугался своего порыва, однако до смешного старался казаться невозмутимым; он отстранился, облизывая покрасневшие губы. Тревожные глазищи, нервные пальцы и старый вязаный свитер сгорели в языках пламени камина. Лонгботтом выкрикнул напоследок что-то неразборчивое между «извините», «вымненравитесь» и «куплюигрушки», оставляя Северуса в глубоком потрясении.

***

Северус наивно полагал, что его будут избегать, но дракклы бы побрали этих гриффиндорцев. Лонгботтом, путаясь в словах и собственных длинных ногах, крутился возле Северуса и даже успел урвать ещё один поцелуй. — Я не могу с тобой, — отрезал Северус, вытирая губы. — Я такой же преподаватель и мне уже двадцать один. Никто не осудит. Я давно понял свои чувства к вам, профессор. Я не могу предать их. — Я стар для тебя. — Нисколько. Вы опытны. — Сварлив и ворчлив. — Мне плевать. — Ты боишься меня. — Уже нет. — Нет? — Нет. И снова губы, пальцы и плечи под колючим свитером. Да зеленоватые сияющие глаза. — Уйдите, мистер Лонгботтом, иначе я прокляну вас. — Невилл. Просто Невилл. И я уже и так болен. — Сходите к мадам Помфри, если больны. — Схожу, — улыбнулся Лонгботтом. То есть, Невилл. Нет, Лонгботтом. — Я ещё помню про игрушки. Завтра ждите меня в десять вечера. Он закашлялся, смутился и исчез в закоулках коридора.

***

Северус ни в коем случае не собирался ждать долговязого юнца с мешком игрушек. Ёлка сиротливо смотрела из угла, буквально умоляя, чтобы её нарядили. Покряхтев немного, проиграв битву с самим собой, Северус сдался и слазал на чердак. Там отыскал пыльную старую гирлянду, которой Эйлин Принц когда-то наряжала еловые ветви, восстановил магией и обмотал ёлку. Ёлка по-прежнему выглядела убого, но уже немного повеселее. Бой часов огласил десять, но никаких юнцов с мешками в его камине не наблюдалось. В одиннадцать тоже никого не появилось. А в двенадцать Северус выключил мозолящую глаза гирлянду и лёг спать. В его жизни ровным счётом ничего не изменилось, и, кроме, очевидно, очередной порции насмешек, Северус ничего не приобрёл.

***

Утром Хогвартс гудел, как пчелиный рой. — Бедный мальчик, — услышал Северус мадам Помфри. — Проклятье было необратимым. — Что случилось? — он растолкал толпу людей, собравшихся в Большом зале, и протиснулся вперёд. Мадам Помфри, Минерва, Флитвик уставились на первую страницу Пророка с встревоженно-траурными лицами. — Северус, ты не в курсе? Вы вроде бы нашли общий язык в последнее время, — странно сказала Минерва. — О чём не в курсе? — Невилл Лонгботтом найден этим утром мертвым в Хогсмиде. Его поразили проклятием, и он скончался в течение пары часов. Сейчас делом занимаются авроры и проклятийники. Бедный мальчик, — она смахнула слезу с морщинистой щеки. — Кому он мог помешать? Всего-то покупал игрушки для ёлки. Минерва продолжала что-то говорить, но Северусу будто залило водой уши, звуки доносились глухо и смазанно. Он развернулся и выбежал из Зала, задыхаясь. Он не разбирал дороги, всё бежал и бежал, пока ледяной воздух не обжёг ноздри и горло. Северус остановился, перевёл дух, из горла вырвалось бульканье и хрипение. Не обращая внимания, он возобновил бег. Хогсмид встретил разноцветными огнями гирлянд и зачарованных шаров на витринах магазинчиков и уличных елей. Северус оглядывался по сторонам, пока не заприметил двух авроров, разглядывающих снег возле одной из торговых лавок. — Сюда нельзя, сэр, — остановил один из авроров. — Место преступления. Северус отступил назад, не сводя взгляда с гранатового цвета капель на снегу. Холод сковывал пальцы, а ветер трепал волосы. — Вы оделись бы, сэр, — заметил один аврор. Северус промолчал. Неожиданно его взгляд упал на небольшой сугроб чуть в стороне от капель крови. Что-то блестело алым. Он подошел ближе и присел на корточки, очищая голыми руками предмет от снега. Под лучами утреннего солнца заиграл яркими красками рождественский стеклянный шарик. Чуть сколотый сбоку. Северус взял его в руки и поднялся. Бережно положив шар во внутренний карман мантии, он аппарировал.

***

Ёлка мигала старой цветной гирляндой, а ближе к верхушке на одной из веток висел треснутый алый шар. В доме пахло пылью и старыми книгами. Черный паук, согнанный со своего угла, расположился в другом и методично плёл паутину. Тикали часы. Хотелось улететь вслед за мокрым снегом или истлеть дымом папиросной бумаги. Чтобы не помнить о колючем свитере под пальцами, не подаренных елочных шариках, невысказанных чувствах, неслучившейся любви и глупых стечениях обстоятельств. Тикали часы. Ни одна битва не была проиграна. Ни одна битва не была выиграна. А Северус уже слишком устал.