Рождество в Хогвартсе

— Мерлин, как же здесь холодно, — стучал зубами Колум, пробираясь по сугробам где-то в глубокой сибирской тайге. — Я не знаю, чего ты вырядился. Бабка у меня старая да слепая, а я тебя видел в таком дерьме, что ни одна вычурная фуфайка не изгонит из памяти сии прелестнейшие образы, — скалился Долохов, бодро сминая горы снега ножищами в войлочных валенках. Темные волосы спутались, выглядывая из-под меховой шапки, а щёки разгорелись румянцем, что Колум невольно залюбовался. И споткнулся о торчащую в снегу ветку, полетев со всего маху лицом в снег. Холодно! Сильные руки извечного напарника подхватили его под мышки и буквально воткнули ногами в снег. — Не зевай. — Всё же здорово, что Лорд дал нам, так сказать, отпуск, — поделился мыслями Колум, продолжая путь. — Важную операцию готовит, связанную с пророчеством и каким-то Избранным младенцем. — Вроде не скоро планируется? — А я почём знаю, он мне не докладывает, — в голосе Долохова прозвучали обида и немного зависти. — Беллка там главная прилипала, крутит задницей перед Лордом, Лестрейнджу задать бы женушке хорошенькую трёпку, чтоб неповадно было. Но зато ей, скорее всего, известно больше, чем всем нам. Blyadina. Колум не понял последнее слово, скорее всего это было русское ругательство. На русском Долохов произносил либо заклинания, либо ругался. Вряд ли «blyadina» было заклинанием. — Здесь, наверное, и всякие дикие звери водятся, — с опаской произнёс Колум. — Надо держать палочку наготове. — Ага, урсолаки всякие, — расхохотался Долохов. — Уволокут тебя в лесок. — Какие ещё нахуй урсолаки, — отмахнулся Колум. — Да легенды такие есть. Расскажу как-нибудь. Наконец, их усилия увенчались успехом и впереди возникла бревенчатая неказистая изба. — Что это? — скривился Колум. — Ты говорил, у тебя хоромы, а это что? В такой лачуге даже эльфов нельзя селить. — Заткнись ты, чистокровная избалованная задница, — буркнул Долохов. — Чары Иллюзии, конечно, наложены, идиот. Чтобы случайные путники не сглазили. — Чего не сделали? — Заходи уже. Когда дверь отворилась, Колум действительно оказался в хоромах. Глазу было непривычно, в гостиной стояли белая печь с роскошными полатями и стол с кружевной белой скатеркой и вазой с живыми цветами. — Бабуля любит, чтобы всё было как в её молодости, — шепнул Долохов. — Винтаж. Ну, а живые цветы зимой женская прихоть. Колум приготовился узреть достопочтенную бабулю-божий одуванчик, но когда в гостиную зашла пожилая женщина в штанах и фуфайке с сигарой в зубах, он закашлялся от изумления. — Antosha, дорогой, — бабка расцеловала в обе щёки великовозрастного внука. — Сто лет тебя не было, забыл бабулю. О, дружка привёл, — обратила внимание на Колума. — Ну и ну, худой-то какой. Как он будет дрова-то колоть? — Какие дрова? — вытаращил глаза Колум. — Печь топить. Давайте, мальчики, расчехляйте топоры. Зря приехали, что ли. Бабушке помочь надо. — Пошли, — толкнул в спину Долохов. — Бабка пока баньку истопит. Никогда достопочтенная семья Эйвери не могла представить даже в страшном сне, что их отпрыск будет колоть дрова на окраине посёлка Красноярского края России. Однако возмущение как рукой сняло, когда Долохов стянул с разгорячённого тела свитер. Каждая мышца на подтянутом, испещрённом шрамами теле играла под кожей, что невозможно было не любоваться. — Снимай мантию, не место ей здесь, — велел тот, и Колум послушался. Один Мерлин знает, зачем он потащился в эту глушь, когда Долохов позвал с собой на каникулы. Чтобы колоть дрова у старой усатой бабки? Потомок древнейшего чистокровного рода, один из Священных двадцати восьми гнёт спину над трухлявым пнём, не используя магию? — Кстати, почему нельзя воспользоваться магией? — спросил он, зачарованно глядя на вспотевшую спину Долохова. — Здесь своя магия. Физический труд, тесное общение с растениями и землёй даёт силу и продлевает молодость. Колум ничего не понял, но промолчал. Когда дрова были готовы, Долохов всё-таки затащил его в баню, хоть Колум и сопротивлялся. Вид обнаженного мужского тела, прикрытого только полотенцем, заставил вспотеть похлеще любой парной. Колум стыдливо обернул бёдра несколькими слоями полотенца, чтобы хоть как-то скрыть возникшую неуместную эрекцию. Он давно и безнадежно был влюблен в Долохова — человека, известного своей гомофобией. И если сейчас он как-то обнаружит свои чувства, то быть беде. — Ну, что встал? — Колум дёрнулся от громкого голоса Долохова. — Бери веник и отделай меня хорошенько. А потом я тебя. Поверь, выйдешь отсюда обновленным человеком! Отсюда Колум хотел выйти живым и желательно оттраханным, но, учитывая обстоятельства, хотя бы живым. — Ух, хорошо! — крякнул Долохов, когда Колум хлестнул по спине берёзовым веником. — Сильнее давай. Колум старался сосредоточиться только на ударах, чтобы унять своё возбуждение, но чёртовы красные следы от листьев на широкой спине, ободряющие вскрики подпитывали его больную фантазию такими картинками, что… Он содрогнулся. Хорошо, что никто сейчас не мог прочитать его мысли. — Отлично. Давай теперь тебя. Колуму было уже нечем дышать, непривычный к такому жару он еле стоял на ногах. — Адское пламя и то холоднее, чем твоя баня. Пожалуй, обойдусь без веника. — Слабак, — хмыкнул Долохов. — Я вот ещё пива захватил. Холодненькое, под чарами. — Вот от пива не откажусь. Он с жадностью глотнул холодного, наслаждаясь, как остывает тело. Ненадолго, конечно. Градус алкоголя, пусть и небольшой, ударил в голову, особенно, после такой жары. Неизвестно, сколько прошло времени, но Колум почувствовал себя настолько захмелевшим, что уже плевать хотел, убьёт ли Антонин, когда Колум поцелует его. — Что так смотришь? — спросил тот. Лицо с влажными волосами было слишко близко, карие глаза смотрели строго, но невмоготу было больше таиться. Будь что будет! Он придерживался этого правила всегда, даже когда вступал в ряды Пожирателей. И поцеловал Антонина. Крепко, упрямо, настойчиво. Сжав плечи руками, чтобы не сбежал раньше времени. И каково было его удивление, когда тот ответил! Впился ртом в губы, ухватил рукой за затылок и так ответил, что дыхание перехватило. — Сукин ты сын, — сказал Антонин, разрывая поцелуй. — И глаза твои блядские, почему такие красивые? Колум понятия не имел, красивые ли у него глаза, но если тому нравится, то так и быть. А после, вернувшись в дом, Колум столкнулся с бабкой. Та сидела в тёмном углу и жгла свечи. —Kolja, —исковеркала его имя, — береги Antoshku. Бедовый он. — Как вы узнали? — потрясённо воскликнул Колум, тут же осекшись. Чёрт, а если она не о том, о чём подумал? — Наколдовала вам взаимопонимание. Не благодари. — Разве можно любовь наколдовать? — В новогоднюю ночь загадай желание, и всё сбудется, — продолжала бабка. — У меня осечек не бывает. Сам колдун, а в волшебство не веришь? Иди давай в светлицу, pohavoznichay. Потрясенный, Колум зашел в спальню. Антонин развалился на кровати, ожидая его. Колум разделся и прыгнул под одеяло. Если чудеса под Новый год случаются, то это определенно они. Ведь только чудом можно назвать, что сейчас Колум рядом с человеком, о котором даже мечтать не смел. Вдыхает ставший привычным запах табака и вереска, греется в медвежьих объятиях, — в месте далёком от Лондона и дел Тёмного лорда. И есть только сегодня. Сегодняшняя ночь. Мгновение поцелуя, растворившегося в пространстве и времени. Колум остался бы в топкой лесной глуши, скованной зимним морозом, гулкой, душной, темной. И загадывал бы в ней новые свидания, не слушая голоса разума, но повинуясь сердцу, что выбрало Его однажды в такой же лесной чаще, и больше никогда не отпустит. Когда-нибудь будет Завтра. И, возможно, завтра они будут счастливы, потому что Колум обязательно загадает в новогоднюю ночь самое заветное желание, следуя наказам старой усатой бабки.