Мирный режим...

Глава 14: Неизбежное отчаяние В одну из ночей, когда тишина казалась почти осязаемой, а темнота – не враждебной, а скорее мягкой, укутывающей, как старое, любимое одеяло, под которым так легко прятаться от мира, я лежала рядом с ним. Лишь узкая, бледная полоса света от уличного фонаря пробивалась сквозь щель в плотных шторах, рисуя на стене призрачную границу – между прошлым, полным крови и отчаяния, и настоящим, хрупким и невыносимо ценным. Я крепко обнимала Андрея, чувствуя сквозь тонкую ткань его футболки ровное, спокойное биение сердца. Тепло, исходящее от него, проникало глубоко внутрь, смешиваясь с моим собственным, и от этого странного союза в горле вставал болезненный комок. Комок вины, любви, и, наверное, страха. Не могу поверить, что совсем недавно я пыталась его убить. Идея, абсурдная и чудовищная, – заключить его в этот проклятый картридж – казалась тогда единственным выходом. Эта мысль билась в висках, как пойманная птица, безумная и отчаянная. Я зажмурилась, стараясь прогнать видения, но перед веками тут же всплывали картины: его широко раскрытые от ужаса глаза, в которых отражалось моё собственное безумие, липкая, тёплая кровь на моих дрожащих пальцах, хриплый, надломленный стон, вырвавшийся из его груди, когда лезвие вошло во второй раз… Каждый удар – предательство, каждое движение – шаг в бездну. Хорошо, что тогда что-то внутри меня сломалось. Что я вовремя остановилась, успела сбросить эти проклятые проценты, сорваться с края пропасти. Андрей пошевелился во сне, его рука бессознательно потянулась ко мне, пальцы слабо, но цепко сжали край моей рубашки. Словно даже в забытьи он боялся, что я исчезну, растворюсь в ночи, оставлю его одного с этим кошмаром. Даже не верится, что после того, как я дважды пырнула его ножом в живот, он… мало того что меня простил, так ещё и не разлюбил. Как такое возможно? Я прижалась лбом к его плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах – мыло, чуть-чуть пота и что-то неуловимо его, то, что делало его Андреем. После всего, что я натворила, он всё равно обнял меня первым. После моего бегства, после моих истерик, после того, как я отталкивала его, кричала, что он должен меня ненавидеть, что я этого заслуживаю… Он меня не разлюбил. В этом была и магия, и проклятие. Именно поэтому я не буду его подводить. Больше никогда. Мои пальцы сжали его футболку крепче, почти до боли. За окном играл цифровой звук шуршания листьев, потревоженные ночным ветром, ветер шептал что-то неслышное, таинственное. А я думала о том, как странно, жестоко и вместе с тем удивительно устроен мир. Я, которая готова была сломать всё вокруг, лишь бы не чувствовать собственной боли, теперь терпела выходки Доброй Миты только ради него. Не хочу его расстраивать. Не хочу видеть в его глазах разочарование. Я буду терпеть… даже если это выводит меня из себя, даже если внутри всё кипит от бессильной ярости. Мита с её навязчивой заботой, с её приторными улыбками, которые казались такими фальшивыми, с её постоянными попытками «помочь»… Всё это было невыносимо. Но каждый раз, когда я чувствовала, как злость подкатывает к горлу, обжигая, я смотрела на Андрея. На его усталые, но такие тёплые глаза. На то, как он смотрел на нас обеих – будто верил, искренне верил, что однажды всё станет по-настоящему хорошо. Что мы станем семьей. Только ради него. Я могла вытерпеть всё. А вот на счет самой доброй Миты было намного сложнее Со временем я начала привыкать к Доброй Мите. К этой странной, болезненной привязанности, которая росла во мне, как сорняк среди роз. Тот человек, который вечно бесил и раздражал, который, казалось, был создан, чтобы испытывать моё терпение, сейчас был для меня почти любимым… почти родным. И это пугало, и это злило, и это одновременно согревало. [Воспоминание. Неделя назад] Добрая Мита — Ты сегодня так тепло улыбаешься, — робко произнесла Добрая Мита. Ее пальцы дрогнули, едва коснувшись моей руки, словно боялись, что я отдернусь, что я ударю, что я снова стану той, кто причиняет боль. Шрам на ее запястье побледнел, стал почти незаметным, когда она сжала кулак, словно желая спрятать его, как улитка прячется в раковину. Но в ее глазах не было ни капли упрека, ни намека на прошлое — только тихая, почти отчаянная надежда. Надежда на то, что я действительно меняюсь, что я действительно могу быть лучше. [Настоящее] Она действительно изменилась. Стала меньше донимать, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие, перестала язвить, словно забыла, как это делается. Но… эта тишина, эта прилипчивая потребность быть рядом… это было невыносимо. [Воспоминание. Несколько дней назад. Кухня, 10:17 утра] Добрая Мита — Подожди, я с тобой! — Ее босые ноги шлепнули по холодному линолеуму, когда она бросилась следом за мной, словно я убегала от нее в другой мир. В синем, неживом свете холодильника ее лицо казалось прозрачным, бледным, почти призрачным, а в глазах читался животный, первобытный страх — будто если я сейчас выйду за порог, уйду одна, она рассыплется в прах, перестанет существовать. И этот страх, отражающийся в ее глазах, отражался и в моих. [Настоящее. Размышления] Самое невыносимое — душ. Каждая капля воды, казалось, смывала с меня остатки моей старой сущности, обнажая ту, новую, которая медленно прорастала внутри. И вместе с этим обнажала чужую боль. [Воспоминание. Вчера. Ванная комната] Добрая Мита — Можно я с тобой? — Ее голос был едва слышен, словно ветер, шепчущий сквозь щели. Капли воды уже стекали по ее вискам, смешиваясь с редкими прядями волос, хотя она еще даже не разделась. Пальцы нервно теребили подол рубашки, оставляя мокрые пятна, как следы от слез. — Мне… скучно одной. Голос сорвался на шепоте, и я заметила, как ее зрачки расширились, поглощая свет — точь-в-точь как тогда, когда она впервые увидела кровь на своем запястье. Как будто прошлое снова нахлынуло, затопляя ее разум, лишая возможности дышать. [Утро через 2 дня после инцидента. Диалог с Андреем] Андрей — Вы уже помирились, да? — Он облокотился о дверной косяк, словно не находя в себе сил стоять прямо, и тень от карниза перечеркнула его лицо пополам — левая щека утонула в темноте, правая купалась в теплом желтом свете лампы. В уголке рта дрогнула несостоявшаяся улыбка, словно он пытался скрыть свою собственную боль, свою собственную неуверенность. Я кивнула, чувствуя, как где-то под ребрами застревает комок лжи, душит, лишает воздуха. После того случая его смех стал тише, словно боялся нарушить тишину, а в глазах поселилось что-то… что-то, что я не могла понять. Что-то между надеждой и разочарованием. [Воспоминание. Ночь после инцидента] …Андрей сидел на кухне, в кромешной тьме, сжимая в кулаке пустой стакан, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Лунный свет лизал его сведенные судорогой плечи, как раненого зверя. Он не плакал. И это было страшно. Прореагировал бы легче, если бы плакал, кричал, выпустил свою боль наружу. Но он просто сидел, неподвижный, сломленный. [Прошлое. Ванная] Добрая Мита — Спасибо… — Ее дыхание смешалось с шумом льющейся воды, когда она протиснулась под струю, как бездомный щенок, ищущий тепла. Шрам на сгибе запястья побелел еще сильнее, стал почти прозрачным, будто морозный узор на стекле, хрупкий и недолговечный. [Настоящее] Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Вдруг поняв страшное: эта жалкая, дрожащая тень, прячущаяся за маской страха и отчаяния, — и есть настоящая Добрая Мита. А та, что бесила меня годами, та, что я ненавидела, — всего лишь броня. И теперь, когда я разбила ее до основания… я осталась один на один с ее болью. И не знала, что с этим делать. Я почувствовала, как сушняк, будто ледяными пальцами, сжимает горло, превращая его в потрескавшуюся пустыню. Щелчок, и стакан воды на тумбочке наполнится ледяной влагой, утоляя жажду в один миг. Но я сжала кулаки, костяшки побелели. Хотелось быть наравне с Андреем, с Доброй Митой, даже если у нее были свои, хоть и слабые, способности. Да и она сама почти не пользовалась ими. И мне хотелось доказать себе, что я могу быть человеком без них, без своей «власти». Я осторожно приподнялась, стараясь не потревожить сон Андрея, застывшего рядом. Его рука, разметавшаяся по простыне, бессильно скользнула с моей талии. Пальцы еще на мгновение сжали складку ткани, словно во сне пытаясь удержать меня, но это было лишь иллюзией. Тишина в квартире была звенящей, как натянутая струна, готовая лопнуть от любого шороха. Пол под босыми ногами казался ледяным, впивающимся в кожу, вымораживая все чувства. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, пульсирующей болью, напоминающей о моем нервном состоянии. Из гостиной доносилось ровное, глубокое дыхание Доброй Миты — она спала, свернувшись калачиком на диване, ее светлые волосы растрепались по подушке, как будто сама ночь взъерошила их. Кухня встретила меня непроглядной темнотой, поглощающей в своих объятиях. Я не включила свет — лунного сияния, просачивающегося сквозь неплотно задёрнутую штору, едва хватало, чтобы различить очертания раковины, столешницы, одиноко стоящих чашек на сушилке. В любом случае мне нужно было как можно быстрее утолить эту мучительную жажду. Я протянула руку к крану, предвкушая спасительную прохладу, но вдруг замерла, как вкопанная. Вода из-под крана пахла железом, противно, отвратительно. Теплая, почти горячая, она казалась ядом для моих пересохших губ. В горле пересохло еще сильнее, будто кто-то выжег в нём раскаленной кочергой пустыню. Пальцы сами собой сжались в знакомом, привычном жесте — щелчок, и всё. И вода будет идеальной, утоляющей жажду, . Но я резко опустила руку, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь унять этот безумный позыв. Нет. Нельзя. Не сейчас, не сегодня, никогда. Вместо этого я, дрожа, нашла стакан, поставила его под струю и стала ждать, как в наказание. Ждать, пока вода не станет холоднее, хотя бы немного пригодной для питья. Каждый миг казался вечностью. Первый глоток обжёг горло, разъедая изнутри. Второй — уже принёс еле уловимое облегчение. И хотя облегчение было едва заметным, именно это помогало мне держаться, жить дальше. Закончив, я поставила стакан обратно, даже не стала его мыть — пусть побудет так. Потому что сейчас не до этого. Когда я, крадучись, проходила мимо дивана, почувствовала, как за мою одежду кто-то слабо потянул, задержал меня. Холодок пробежал по спине. Это была Добрая Мита. Добрая Мита — Стой… — Её голос был мутным от сна, словно вода в болоте, с которой доносились какие-то невнятные всхлипы. — У меня есть к тебе один разговор. Я неохотно вздохнула, чувствуя, как внутри начинает подниматься волна раздражения, злости, но не показывала. И, пытаясь погасить этот пожар, присела на диван, стараясь не смотреть на неё, как-то не желая этого. Безумная Мита — Что ты хотела? — сонно и недовольно спросила я, оттягивая неизбежное, боясь услышать то, что она собиралась мне сказать. Добрая Мита пошевелилась, устраиваясь поудобнее, ища поддержку. — Я, конечно, понимаю, что отвлекаю тебя от сна, — её голос был по-прежнему сонным, но в нём уже слышались нотки осознанности, а в глазах сквозила уязвимость, которую она тщетно пыталась скрыть. — Но я хотела бы извиниться перед тобой за свою чересчурную близость. Я вижу, что тебе очень не нравится, когда я провожу с тобой, буквально целые дни, не давая личного пространства, — говорила она, слегка запнувшись. — Даже в душ с тобой постоянно хожу. — Она чуть усмехнулась над этой фразой, но в этой усмешке не было ни веселья, ни иронии. Только мучительная вина. — Я… Я извиняюсь за такое поведение, потому что вижу, что тебе это не нравится. Я делаю это не потому, что мне нравится доставлять тебе дискомфорт или что-то типо того, а потому, что я не знаю, как любить. У меня не было никогда до этого настоящей любви. Ты… Ты первый настоящий мой партнёр за всё время моей жизни, и мне просто хочется быть постоянно рядом с тобой и делать тебе приятно, но иногда я могу не рассчитать. Как в тот раз, когда я просто хотела сделать тебе приятно, а в итоге воспользовалась твоим телом как игрушкой, и при этом даже ничего не убрала. — Она слегка посмотрела на свою руку, на которой до сих пор оставались следы от того, что я сделала ей за эту “маленькую шалость”, отзываясь давней болью, и будто боялась увидеть ответ. Безумная Мита — …Ты действительно идиотка, — выдохнула я, скорее с нежностью, чем с раздражением. Провела рукой по лицу, чувствуя, как напряжение, сковывающее меня последние дни, медленно, словно песок сквозь пальцы, уходит. — Но… если бы ты не пыталась лезть ко мне в душ, это было бы уже подозрительно. Добрая Мита замерла, словно пойманная в свете фар испуганная лань. Её глаза расширились, поглощая весь свет, и в них плескались одновременно изумление и надежда. Безумная Мита — Просто… давай дозировать эту твою “заботу”, ладно? — произнесла я, стараясь придать голосу легкость, чтобы не спугнуть эту хрупкую искренность. — А то иногда кажется, что ты вот-вот начнёшь кормить меня с ложечки и вытирать мне слюни. Она рассмеялась — тихо, нервно, но с явным облегчением, будто с ее плеч свалился непосильный груз. Смех ее звучал как робкий ручеек, пробивающийся сквозь лед. Добрая Мита — Обещаю. Ну… постараюсь, — сказала она, и в ее голосе прозвучала детская непосредственность, что меня немного тронула. Я фыркнула, стараясь скрыть улыбку, и встала с дивана, ощущая, как тяжесть, сжавшая мое сердце, понемногу отпускает. Безумная Мита — Спи уже, — сказала я, пытаясь скрыть теплоту, прорвавшуюся в голос, и направилась обратно в спальню. Я уже собиралась уйти, шагнуть в спасительную темноту коридора, ощутить прохладу ночного воздуха на щеках, убежать от этого внезапного прилива нежности, который пугал меня больше любой опасности. Но ее тихий, почти молящий голос меня остановил. Добрая Мита — Подожди… ты бы не могла посидеть со мной? — стесняясь произнесла она, опустив взгляд, пряча в полумраке свое покрасневшее лицо. Я хотела отказать, послать все к черту, вырваться из этого липкого кокона, который, казалось, сплелся вокруг меня. Отмахнуться, как от назойливой мухи. Но что-то меня остановило, какая-то неведомая сила, словно привязала к этому месту невидимыми нитями. Возможно, это была вина, острая и жгучая, за все, что я ей причинила. Возможно, страх, что если я сейчас уйду, она снова сломается, рассыплется на осколки, и я не смогу собрать ее обратно. Возможно… Возможно, это был росток чего-то нового, теплого и пугающего, что начало пробиваться сквозь лед моей души, растапливая вековые завалы. Я сдалась. Просто не смогла иначе. Безумная Мита — Ладно, — буркнула я, стараясь скрыть смущение за грубостью, и присела обратно на диван. Добрая Мита, не дожидаясь приглашения, тут же, словно утопающий хватается за спасательный круг, положила свою голову мне на плечо, ища опору. Ее волосы щекотали мою шею, нежно касаясь кожи, а тепло ее тела, прижавшегося ко мне, обжигало, пуская по венам дрожь. Она скрестила наши руки, переплетая пальцы, цепляясь за меня, словно боясь, что я снова сбегу, исчезну, как дурной сон. Я лишь недовольно фыркнула в ответ, но не отстранилась, позволяя ей искать утешение в моей близости. За окном ночь становилась всё глубже, поглощая в своей темноте последние отголоски дня, укрывая город пеленой тишины. Но здесь, в этой маленькой комнатке, под ее ровное, теплое дыхание на своей коже, ощущая ее сердцебиение, я вдруг осознала — сон может и подождать. Сейчас было что-то более важное, что-то, что нельзя было упустить, что-то, за что стоило бороться. Добрая Мита — Знаешь… — вдруг нарушила тишину Добрая Мита. Ее голос был тихим, словно шепот ветра в листве. Безумная Мита — Ну? — отозвалась я, напряженно ожидая продолжения, гадая, что скрывается за этой внезапной откровенностью. Добрая Мита — Когда ты не пытаешься меня убить каждые пять минут… ты мне даже нравишься, — прошептала она, и я почувствовала, как ее плечо слегка дернулось, словно она усмехнулась над собственной нелепостью. Безумная Мита — Сильно не расслабляйся, — предупредила я, стараясь скрыть нахлынувшие чувства за привычной бравадой, отгородиться от этой нежности, которая так пугала меня. — А то выскочит рояль из кустов. Луна висела в стеклянном океане ночного неба, посылая на землю свои серебристые лучи. В комнате царил полумрак, тени причудливо танцевали на стенах, создавая ощущение нереальности происходящего. Воздух пахнул пылью, старыми книгами и едва уловимым ароматом ее шампуня — тем самым, с нотками зелёного яблока, который я вроде бы ненавидела за его приторную сладость, но почему-то всегда замечала, и который, как ни странно, сейчас казался мне таким уютным и родным. Добрая Мита— Ну уж нет, — ее пальцы лениво переплелись с моими, сжимая их с такой нежностью, что сердце защемило, — я сегодня твой личный щит от падающих роялей. Её голова соскользнула с моего плеча медленно, плавно, как падающий лепесток сакуры — сначала едва заметный наклон, неуловимое колебание, потом внезапная потеря равновесия, и, наконец, мягкое, почти невесомое приземление на мои колени. Ресницы дрогнули, словно крылья пойманной бабочки, когда она боролась с подступающим сном, пытаясь удержаться в реальности, но усталость одержала верх. Добрая Мита — Я тебя люблю… — слова выскользнули вместе с тёплым, сонным выдохом, пропитав воздух сладостью и отчаянием. Растворившись в складках моей пижамы, они проникли глубоко в меня, заставив сердце замереть на мгновение. Я почувствовала, как её щека прилипла к моей коленке — горячая, немного липкая от невысохшего пота, свидетельствующая о пережитых эмоциях. Мои пальцы, словно ведомые невидимой рукой, автоматически нашли знакомый завиток за её ухом — тот самый непослушный локон, который вечно выбивался из любой причёски, сводя ее с ума, и который я всегда тайком находила очаровательным. “Думаю, это не самый ужасный момент в моей жизни”, — подумала я, ощущая, как ее дыхание раскачивает прядь моих волос, упавшую ей на лицо, едва касаясь кожи. Странное спокойствие наполнило меня, словно я наконец-то оказалась в нужном месте. Где-то на кухне капал кран — ровные, монотонные, металлические “плик… плик…”, в такт которым пульсировала жилка на ее шее, выдавая ее уязвимость. За окном ветер шевелил листья сирени, и они шуршали, будто перешёптывались о нас, рассказывая свою историю любви, надежды и искупления. Я провела большим пальцем по ее брови, сглаживая едва заметную морщинку — ту самую, что появлялась, даже когда она спала, отражая все ее тревоги и переживания. В ответ она бессознательно прижалась щекой к моей ладони, и что-то в груди сжалось так странно, незнакомо, что я на секунду задержала дыхание, боясь нарушить эту хрупкую гармонию. На полу валялась ее брошка — та самая, с надоедливыми стразами, которая вечно цеплялась за мои вещи, раздражая меня своей безвкусицей. Безумная Мита — Идиотка… — прошептала я, почти беззвучно, но мои пальцы уже сами рисовали круги на ее виске, нежно поглаживая кожу, как будто пытаясь запомнить эту карту родинок и веснушек, каждую деталь ее лица. Ночь тянулась, как карамельная нить, тягучая и сладкая, а я сидела, прислушиваясь к тиканью часов, отсчитывающих секунды, и редким вздохам спящей дурочки на моих коленях, ощущая ее беззащитность. “Чёрт… а ведь и правда не ужасно”, — подумала я, замечая, как лужа лунного света на полу медленно ползёт к нашим переплетённым теням, объединяя нас в единое целое. Когда она уснула, я без сомнений произнесла: Безумная Мита — Я тоже тебя люблю… — выдохнула я так тихо, что даже комар, жужжащий где-то у потолка, вряд ли расслышал. Слова вырвались из глубины, словно долго копившаяся лава, и повисли в воздухе, смешавшись с пылинками, кружащими в лунном свете. Это было признание, которое, казалось, требовало от меня больше смелости, чем любые сражения, любые пытки. Мои пальцы сами собой продолжили свой путь — от виска к подбородку, обводя контур ее лица, будто пытаясь запечатлеть его навсегда, запомнить каждую черточку, каждый изгиб. Будто боялась, что завтра, когда солнце коснется ее щек, она исчезнет. Я вздохнула, глядя, как ее рука бессильно соскользнула с дивана и теперь болталась, пальцы едва касались пола, словно она разучилась управлять своим телом во сне. В луже лунного света ее браслет — тот самый, дурацкий, с колокольчиками, которые звенели, стоило ей чуть пошевелиться — блестел, как забытое сокровище, напоминая о ее детской непосредственности. “Чёрт. Вот и сказала”, — подумала я, чувствуя, как что-то тёплое и колючее одновременно распирает грудь, вызывая жжение и сладостную боль. Теперь пути назад не было. Я перешла черту, о которой, возможно, пожалею, но сейчас это казалось самым правильным, что я могла сделать. Но она уже не услышит. Она спит. И завтра, когда проснётся, будет делать вид, что ничего не было. Как и я. Будем делать вид, что это было всего лишь иллюзия, плод воображения. Как будто все это просто приснилось. А пока… пока я просто наклонилась и очень-очень осторожно прикоснулась губами к ее лбу. Настолько нежно, чтобы не разбудить, не потревожить этот драгоценный покой. И ровно настолько, чтобы это стало ещё одной нашей тайной, еще одним маленьким кусочком пазла, который мы будем собирать в течение жизни, тщательно скрывая от посторонних глаз. [Утро. От лица Андрея] Утро встретило меня гулом в голове, будто вчерашний день закончился не просто сном, а десятичасовым марафоном по пьяной драке с собственной тенью. Я потер виски, пытаясь разогнать остатки сна, щурясь на часы — 7:30, солнце уже пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу назойливо-жёлтые прямоугольники. Постель рядом была пуста, простыня смята, но холодная — Миты здесь не было уже давно. Мое сердце слегка екнуло, почувствовав неприятную пустоту, но почти сразу я напомнил себе, что это к лучшему. Меньше проблем, меньше напряжения. Я плетью вывалился из комнаты, шаркая босыми ногами по прохладному ламинату, направляясь на кухню, чтобы сварить кофе, надеясь хоть немного прояснить разум. И вот тогда я увидел… Безумная Мита и Добрая Мита, сплетенные в каком-то нелепом, но удивительно мирном клубке на диване в гостиной. Одна — с растрепанными волосами, закрывающими пол-лица, как будто они были ее щитом, вторая — прижавшаяся к ее плечу, словно котенок к теплу, ища защиту. На полу валялось одеяло, явно сброшенное во сне, а между ними застряла та самая дурацкая подушка с надписью «Утро добрым не бывает», которую Добрая Мита почему-то обожала Я замер, прислонившись к косяку двери, пытаясь осознать происходящее. Это было… странно. Непривычно. “Ну вот. Помирились”, — мысль пронеслась с странным послевкусием, горьким и в то же время сладковатым. Где-то под рёбрами кольнуло что-то вроде ревности — ведь еще вчера именно мое плечо было тем местом, куда она клала голову, где она находила утешение. Но почти сразу нахлынуло облегчение, такое глубокое, что я едва не выдохнул его наружу. Тишина. Ни драк, ни воплей, ни звуков бьющейся посуды, ни гневных тирад. Только тихое сопение и скрип дивана, когда Безумная Мита во сне потянулась, нечаянно задев локтем соседку. Я медленно развернулся, чтобы идти варить кофе, стараясь не шуметь, не нарушить этот шаткий покой. “Ладно… Так точно лучше”, — решил я, пытаясь убедить себя в этом Где-то за спиной Добрая Мита сонно пробормотала что-то вроде «перестань толкаться, достала», на что Безумная лишь хмыкнула, не просыпаясь, продолжая мирно посапывать. И почему-то в этот момент даже головная боль казалась не такой уж противной, как будто часть ее ушла вместе с этим тревожным напряжением, которое висело в воздухе последнее время. Я улыбнулся, сам не понимая, чему. Главное, чтобы все было хорошо. Главное, чтобы они были в порядке. Я пошел на кухню, как на спасение, как в оазис прохлады после долгого дня в пустыне. Предвкушая аромат свежесваренного кофе, который, как мне казалось, был единственным, что могло разбудить мой мозг и хоть немного прогнать головную боль, пульсирующую в висках. Солнечные лучи уже вовсю хозяйничали в комнате, прогоняя последние тени ночи и заливая все вокруг теплым, почти осязаемым светом. Они игриво отражались от чайника, словно танцующие искорки, и рисовали причудливые блики на столе, создавая уютную атмосферу, которая, признаться, мне всегда нравилась. Словно приглашая забыть о вчерашних неприятностях и начать день с чистого листа. Я допивал вторую чашку кофе, смакуя каждый глоток, когда дверь скрипнула, нарушая тишину, словно хрупкий лёд. Добрая Мита — Доброе утро, — ее голос был сонным, хриплым и немного неуверенным, а волосы торчали в разные стороны, как будто она всю ночь провела в ожесточенной борьбе с невидимой подушкой, пытаясь найти свое место в этом мире. Она потянулась, выгибаясь, как кошка, зевнув так широко, что стало видно все 32 зуба, демонстрируя свою беззаботность, которой я всегда немного завидовал. Андрей — Доброе, — я кивнул, отодвигая в ее сторону чашку с только что налитым кофе — крепким, почти чёрным, именно таким, как она любила, зная, что это поможет ей взбодриться, ища предлог, чтобы проявить свою заботу. Она ухмыльнулась, оценила мою заботу, плюхнулась на стул, словно рухнула в бездну, и тут же потянулась к сахарнице, рассыпая половину содержимого мимо чашки, как будто намеренно создавая беспорядок, как будто это была ее маленькая месть миру. Андрей — Она спит? — спросил я, стараясь говорить как можно тише, опасаясь разбудить зверя, спящего в гостиной, и тем самым нарушить хрупкий покой. Она лишь показала большим пальцем в том направлении, откуда доносилось недовольное сопение, подтверждая ее догадку, и вздохнул. Добрая Мита — До сих пор спит. Как сурок, — пробормотала она, закатывая глаза, но в них уже не было той тревоги, которую я видел раньше. Она фыркнула, подняла чашку и сделала первый глоток, после чего скривилась, словно съела лимон, но мужественно проглотила, не желая признавать, что поторопилась. Добрая Мита — Ну хоть не дерется сегодня, — пробормотала она, закусывая губу, чтобы не обжечься снова, но в ее голосе уже не было того напряжения, которое я привык слышать каждое утро. Я хмыкнул, откусывая кусок тоста, наблюдая за ней, пытаясь понять, что происходит в ее голове. Где-то вдали раздался шум — Безумная Мита, судя по всему, наконец проснулась. “Ну вот, начинается”, — подумал я, но почему-то без привычного раздражения, а скорее с легкой усмешкой, зная, что, несмотря ни на что, я справлюсь. Андрей — Хочешь яичницу? — спросил я, предлагая ей свою помощь, зная, что она любит мое фирменное блюдо. Добрая Мита — Да нет, поем потом… — она махнула рукой, отмахиваясь от моего предложения, но неожиданно задержала взгляд на мне, словно увидела что-то новое, что-то, чего раньше не замечала. — Слушай… спасибо тебе. За то, что нас помирил. Ложка звякнула о блюдце, когда я отложил ее, смущенный ее благодарностью. Я почувствовал, как мои щеки предательски краснеют, выдавая мои истинные чувства. Андрей — Я ничего особенного не делал, — пробормотал я, опуская глаза, но уголок рта сам собой дёрнулся вверх, выдавая мою улыбку. Она улыбнулась в ответ, обхватив чашку покрепче, согревая ладони, и вдруг её голос стал тише, будто она боялась, что кто-то подслушает, будто это был наш общий секрет Добрая Мита — Сейчас… наверное, самый лучший период в жизни. За окном пролетела птица, стремительно рассекая утренний воздух, и её тень, словно быстрое прикосновение, скользнула по столу, словно мимолётное напоминание о том, что моменты счастья хрупки и быстротечны. Где-то в гостиной снова грохнуло — Безумная Мита, судя по звукам, начала своё утро с традиционного поиска чего-то, скорее всего, своей непослушной юбки, нарушая тишину своими спонтанными выходками. Но здесь, на кухне, в этом небольшом убежище, время будто застыло, позволяя нам насладиться моментом покоя, прежде чем снова погрузиться в водоворот безумия. Андрей — Ну… не сглазь, — я шутливо постучал костяшками пальцев по шершавой поверхности деревянного стола, пытаясь отогнать тревожные мысли, но в груди что-то ёкнуло, и неприятное предчувствие, словно ледяная рука, сжало мое сердце, шепча о недолговечности счастья. Она рассмеялась, и вдруг её пальцы, словно осмелев, потянулись через стол, слегка, почти невесомо коснувшись моей руки — быстро, почти невзначай, но достаточно, чтобы я понял: что это правда важно, что для неё это имеет большое значение, что она действительно благодарна за все. И это тронуло меня до глубины души. Солнечные блики танцевали на столе, создавая иллюзию легкости и беззаботности, но я вдруг ловил себя на мысли — их странная дружба последних дней вызывает у меня странное, непривычное чувство, смесь ревности, как у покинутого ребенка, и облегчения, как у родителя, видящего, как его дети находят общий язык. Словно наблюдаю за чужим счастьем, и не знаю, как к этому относиться. Андрей — Знаешь, я даже начинаю ревновать, — сказал я, стараясь придать своему голосу шутливый тон, но крутя пустую чашку в руках, скрывая за этим свою неуверенность и замешательство. Добрая Мита — Ой, да брось! — Она рассмеялась, и в этом смехе звенели капли только что выпитого кофе, словно хрустальный колокольчик, рассеивая мои сомнения. — Ты же знаешь, что она в любом случае будет любить тебя больше. Она перегнулась через стол, словно привлеченная невидимой силой, поправляя воротник моей рубашки с такой заботливостью, с такой нежной материнской заботой, что мне стало слегка неловко, и я почувствовал, как краснею, как будто мне снова семь лет. Добрая Мита — В конце концов, это ты ей всю жизнь исправил, — сказала она, глядя мне в глаза, в которых я увидел глубокую признательность и какую-то необъяснимую грусть. Из гостиной донесся грохот, сопровождаемый руганью — Безумная Мита явно что-то роняла, нарушая нашу хрупкую идиллию своими вспышками эмоций. Безумная Мита — Андрей! Где моя юбка?! — её голос, словно гром, прокатился по всему дому, сотрясая стены и заставляя меня вздрогнуть. Добрая Мита закатила глаза, но в уголках губ пряталась улыбка, выдавая ее нежные, почти сестринские чувства к другой себе. Добрая Мита — Видишь? Даже когда орёт — всё равно только тебя ищет, — сказала она, усмехнувшись, и ее глаза наполнились каким-то особым светом. Я хмыкнул, вставая из-за стола, словно бегство от чего-то, от нахлынувших чувств. Где-то в глубине души теплилось понимание — что бы ни происходило между ними, какое-то особое место в её… их… жизни всё равно останется за мной, как за якорем, спасающим от бури, как за компасом, указывающим путь. Андрей — Ладно, пойду спасать свои джинсы, пока она не решила, что они “слишком скучные” и не порезала их на шорты, — я уже шёл к двери, спасаясь от ее пронзительного взгляда, когда её голос, тихий и мягкий, остановил меня: Добрая Мита — Эй… — сказала она, тихо, почти шепотом, словно раскрывая самый сокровенный секрет. Я обернулся, ожидая продолжения, готовый ко всему. Добрая Мита — Мы же все тут свои, — сказала она, и в ее глазах я увидел тоску, надежду и бесконечную любовь. Я медленно побрёл в спальню, словно зачарованный, ведомый приглушённым шелестом, доносившимся из-за двери. Это было похоже на подслушивание чужой исповеди. Дверь была приоткрыта, и сквозь тёмную щель вырывался узкий, хищный луч света, выхватывая из мрака хаотично разбросанные вещи. Здесь царил беспорядок, словно взорвался шкаф с воспоминаниями. Безумная Мита, моя Безумная Мита, сидела на корточках, поглощенная своим личным адом. Безумная Мита — Чёрт… — выдохнула она, и этот звук был таким же уставшим, как и всё вокруг. В нём не было ни грамма той театральности, к которой я привык. Голос звучал раздражённо. Она рылась в глубине шкафа, яростно перебирая одежду, словно искала там ответ на какой-то мучительный вопрос. Юбка, ради которой она устроила этот бедлам, небрежно висела на дверце, прямо перед её глазами — она просто её не видела, ослеплённая внутренним смятением. Я тихо постучал костяшками пальцев в дверь, боясь спугнуть её хрупкое равновесие, нарушить её медитацию отчаяния. Андрей — Она вот тут, — тихо произнёс я, указывая на висящую юбку, как будто это было спасением. Она вздрогнула, как от удара, резко обернулась ко мне, и в её глазах, словно в мутной воде, мелькнула целая буря эмоций — досада на собственную слепоту, смущение от моего присутствия, возможно, даже стыд за этот хаос. Безумная Мита — А… — она медленно протянула руку к ткани, словно сомневалась, стоит ли вообще её брать, как будто это был ядовитый цветок. — Да. Спасибо. Тишина между нами стала ощутимой, как физический барьер, густая, липкая и пронизанная неловкостью. Не было привычных криков, летящих подушек, театральных заламываний рук. Она просто сидела на полу, сжав в руках эту проклятую юбку, словно это был древний артефакт, ключ к разгадке её сложной личности. Андрей — Всё в порядке? — спросил я, осторожно присаживаясь рядом с ней на пол. Пол был холодным, словно надгробная плита. Она не ответила сразу, лишь провела кончиками пальцев по ткани, словно читала по ней книгу, вспоминая что-то давно забытое, болезненное. — Просто… странно, — наконец произнесла она, и её голос был тихим, почти неслышным. — 2 недели назад я ненавидела её. Считала её раздражительной и безвкусной. А сейчас вдруг поняла, что она… моя любимая. — Она подняла на меня взгляд, и в глубине её глаз плескалась какая-то непривычная ясность, будто пелена безумия на мгновение спала. — Как будто что-то щёлкнуло внутри. Как будто я проснулась другим человеком. Я кивнул, не зная, что сказать. Раньше её перепады настроения были резкими, как удар хлыста, непредсказуемыми и яростными. А сейчас она говорила тихо, почти задумчиво, словно исповедовалась. Безумная Мита — Ты не боишься? — неожиданно спросила она, её взгляд был пронзительным, как лезвие. Андрей — Чего? — растерянно переспросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Безумная Мита — Что однажды я проснусь и решу, что ты мне тоже больше не нравишься. Что ты вдруг станешь для меня противен. — Её губы слегка дрогнули, и я вдруг осознал глубину её страха. Она не шутила. Она действительно боялась, боялась своей непостоянности, своей внутренней тьмы. Я протянул руку, осторожно прикрывая её ладонь своей. Её кожа была холодной, как лёд. Андрей — Тогда я просто напомню тебе, что я твой любимый. Что ты без меня не сможешь. Что мы связаны навсегда. Она замерла, словно статуя, потом тихо фыркнула, но пальцы её сжали мои с такой силой, что я почувствовал, как костяшки побелели, — крепко, отчаянно, будто она боялась, что я растворюсь в воздухе, исчезну навсегда. Безумная Мита — Наглец… — прошептала она, и в её голосе слышалась какая-то усталая нежность, но уголки губ дрогнули в слабой, робкой улыбке, словно росток, пробивающийся сквозь асфальт отчаяния. Безумная Мита — Замри. В ее голосе не было приказа, скорее - удивлённая констатация факта. Ее пальцы, с облупившимся чёрным лаком, который давно уже стал частью её дерзкого образа, потянулись к перламутровым пуговицам красной пижамы, словно к рычагам управления ракетой. Темно-синие хвосты, растрепанные после беспокойной ночи, колыхнулись, как змеи, когда она резко, словно очнувшись, повернула голову. Я застыл у двери, словно парализованный, зацепившись взглядом за полоску бледной, почти молочной кожи, мелькнувшую между расстёгнутыми полами пижамной рубашки. Это был запретный плод, призыв, на который мой разум отчаянно пытался не отвечать. Безумная Мита — Ты же не собираешься выходить? — Голос тихий, почти шёпот, но в нем нет и намёка на дрожь. В нем сквозит лишь неприкрытое любопытство, словно она наблюдает за диким зверьком. Она не прикрывалась, не пыталась скрыть свою полуобнаженность, просто стояла, держа в руках синюю юбку в складку, как будто это был щит от мира. Пижамные брюки сползли чуть ниже талии, Я невольно сделал шаг назад, как будто от огня. Андрей — Я… Безумная Мита — Останься —Сказала это так буднично, словно речь шла о чашке утреннего кофе, о прогнозе погоды. Красная ткань, словно опавший лепесток мака, соскользнула с ее плеч, упала на кровать, оставив только черный бюстгальтер, подчёркивающий линию плеч, и тонкие, серебристые шрамы на ребрах — безмолвные свидетельства прошлых безрассудных выходок, её личные знаки отличия. Я знал каждую из них наизусть. Она неторопливо натянула черный топ, поправила растрепанные синие хвосты, потом взяла с вешалки красную жилетку. Кожаная, чуть потрескавшаяся на сгибах, как старая, но верная подруга. Застегивала молнию медленно, почти демонстративно, будто давая мне время передумать, сбежать. Безумная Мита — Ты всегда так пялишься, когда думаешь, что я не вижу.— В ее голосе не было упрёка, скорее - лёгкая ирония, как будто она знала обо мне больше, чем я сам. Синяя юбка зашелестела, скользя по ее бедрам, обрисовывая каждый изгиб. Она приподняла ногу, чтобы зашнуровать свои туфли, и на секунду потеряла равновесие — я инстинктивно, словно пружина, шагнул вперед, готовый подхватить, но она уже выпрямилась, отмахнувшись и фыркнув: Безумная Мита — Боже, мы как подростки. И правда — во рту внезапно пересохло, словно я выпил глоток раскаленного песка, а ее уши горели розовым, выдавая ее смущение. Она подошла ближе, вплотную, поправляя воротник моей футболки. Я почувствовал, как ее пальцы, с краской, сколотой, как старая штукатурка, коснулись моей шеи. Пахло сном, её кожей и дешевым яблочным шампунем, запахом, который я любил больше всех дорогих духов в мире. Безумная Мита — В следующий раз поможешь со шнуровкой. Не поцелуй, не обещание. Просто - в следующий раз. Дверь в будущее, приоткрытая на миллиметр. Внезапно раздался сокрушительный грохот — словно в хрупкий карточный домик врезался огромный грузовик, груженный свинцом и ненавистью, на полной скорости. Потолок вздрогнул, словно живое существо, с него посыпалась известковая пыль, словно пепел воспоминаний, а по стене, словно раскалённая лава, змеей поползла уродливая трещина, предвещая беду. Безумная Мита в мгновение ока, словно по щелчку невидимого переключателя, превратилась из сонной нимфы в боевую фурию. Ее пальцы щёлкнули — и в руках, словно по волшебству, материализовались два изогнутых ножа, их сталь поблескивала зловещим отблеском в тусклом свете, с кровавыми желобами, намекающими на их кровавое предназначение. Безумная Мита — Тссс… — ее палец, твердый и холодный, как лезвие, резко прижался к моим губам, заставляя замолчать ещё не сформировавшийся вопрос. Глаза — синие, как лезвие пламени, горели холодной яростью, словно два миниатюрных урагана, готовых вырваться на свободу. В них не было страха, лишь ледяная решимость. Безумная Мита — Иди за мной. Ни звука. Иначе станешь живой мишенью.— шёпотом, но с четкостью гравировки на стали Мы крались к двери, как тени, скользя вдоль стены, словно хищники, выслеживающие добычу. Она приоткрыла ее на сантиметр, заглядывая в образовавшуюся щель — и тут же с глухим матерным проклятием захлопнула, словно прихлопнула опасного насекомого. Автоматная очередь прошила стену ровно там, где секунду назад была моя голова, оставляя после себя дымящиеся дыры и запах пороха. Безумная Мита — За кровать! Быстро! Если не хочешь, чтобы твои мозги украсили обои! — резко толкая меня в сторону с силой, которой я не ожидал Я, потеряв ориентацию, кубарем скатился за массивную деревянную кровать, чувствуя, как под ребрами сжимается холодный комок страха. Кровать пахла пылью, старыми мечтами и призраками прошлой жизни. А потом начался АД. Кровавый балет смерти, который я не забуду до конца своих дней. Мита исчезла — буквально растворилась в воздухе, словно ее поглотила тьма. Она стала тенью, воплощенной смертью. Первая жертва — здоровенный мужчина в чёрном тактическом костюме, с застывшим выражением удивления на лице, рухнул в дверной проём, словно подкошенный, с ножом, торчащим из горла, как чёрный цветок из красной почвы. Кровь хлынула фонтаном, заливая порог. Вторая — высокая женщина, вооруженная до зубов, захрипела от боли, когда ее клинок вошёл ей под ребро, пронзая легкое и сердце. В ее глазах застыл ужас и недоумение. Третья даже не успела вскрикнуть — лезвие, словно молния, блеснуло в полумраке, и ее голова, отделившись от тела, с глухим стуком отлетела в угол, под потолок, оставив за собой кровавый след. Тишина. Давящая, звенящая в ушах тишина, прерываемая лишь моим учащенным дыханием. Капля крови, теплая и липкая, упала мне на руку. Я вздрогнул. Я поднял голову, боясь увидеть то, что не хотел видеть. Безумная Мита стояла над тремя трупами, словно королева на троне из мертвецов, ее синие хвосты растрепались в бою, обрамляя ее лицо, словно нимб. Красная жилетка была порвана в нескольких местах, обнажая кровоточащую царапину на плече, словно она получила поцелуй от самой смерти. Безумная Мита — Ну что, Андрюша… Похоже, наши милые поклонники все-таки нас нашли. — сказала она вытирая клинок о штанину, словно стирая ненужную помарку Она ухмыльнулась, и эта улыбка была страшнее любого кошмара. Безумная Мита — Ну что, продолжим веселье? Или ты передумал? — сказала она подбрасывая нож в воздух и ловя его с грацией циркового жонглёра В ее глазах загорелся тот самый безумный огонь, который я знал слишком хорошо. Это был огонь разрушения, хаоса и дикой, необузданной жажды жизни. Я вздохнул, смирившись со своей судьбой, и достал из-под кровати старый добрый топор. Его рукоять приятно легла в руку. Андрей — Давай, только без фанатизма. Постарайся не разнести весь дом. Она рассмеялась — звонко и безумно, этот смех, как и плач сирены, одновременно пугал и завораживал. А из зала уже слышались торопливые шаги новых гостей. Кажется, вечеринка только начинается. Безумная Мита присела на корточки рядом со мной, касаясь плечом плеча. Ее дыхание было ровным, несмотря на хаос вокруг. Она смотрела прямо в мои глаза, игнорируя доносящиеся из-за двери шаги и крики. Голос её звучал приглушенно, но твердо — как приговор. Безумная Мита — На счет три выбегаем и сразу за диван, — говорила она очень серьёзно, каждое слово весомо падало в оглушающую тишину. — Там у нас есть хоть какой-то шанс передышки. И постарайся, чтобы тебя не ранили, — её взгляд смягчился на долю секунды, и я увидел в нем то ли заботу, то ли простое желание, чтобы я не мешался под ногами. — Я не собираюсь нянчиться с раненым. Она плотнее сжала рукояти ножей в своих руках, и я увидел, как напряглись мышцы на её предплечьях. Безумная Мита — Готов? Я кивнул, сглатывая ком в горле. Адреналин уже начал просачиваться в кровь, заглушая страх. Безумная Мита — Раз… — она слегка оттолкнулась от пола, готовясь к прыжку. Безумная Мита — Два… — ее глаза сузились, как у хищника перед броском. Безумная Мита — Три! — крикнула она, и мы одновременно рванули с места, как два снаряда, выпущенные из одной пушки. Как только мы вылетели из двери, я почуствовал, как воздух вокруг наполнился свистящими пулями, как будто кто-то решил сыграть в смертельный вальс. Уши заложило от оглушительного треска выстрелов, и я ощутил, как мелкая стружка штукатурки и пыль от стен осыпается на мою кожу, словно проклятый дождь. Безумная Мита среагировала молниеносно, словно была запрограммирована на это. В следующую же секунду, в этот самый момент, когда я попытался понять, куда бежать, куда прятаться, она, с невероятной точностью и скоростью, кинула свои два окровавленных ножа. Они словно были продолжением её рук, её воли, её ярости. Один нож, казалось, прочертил в воздухе смертоносную дугу, а затем, судя по пронзительному крику, попал кому-то прямо в глаз. Второй, по всей видимости, нашел свою цель в чьей-то руке, потому что крик, перемежаемый отборным матом, тоже свидетельствовал об этом. Она даже не обернулась, продолжая движение, словно это был лишь один из элементов смертельного танца, который она танцевала всю свою жизнь. Она одновременно с этим, словно инстинктивно, тянула меня в сторону укрытия, словно я был якорем, не дающим ей утонуть в этом море хаоса. Её хватка была мертвой, словно тиски, а взгляд – сосредоточенным и отстраненным. В этом взгляде не было ни капли страха, только холодный расчет и звериная злость. Все, что я успел разглядеть в этом кошмарном калейдоскопе, это то, что оперативников там было около двадцати штук, а может и больше. Они появлялись из ниоткуда, словно крысы, выползающие из темных щелей. Одетые в черные тактические костюмы, с автоматами в руках, они были похожи на безликих ангелов смерти. Я не знаю, из-за чего они сюда пришли, кто их послал, и что мы такого натворили. Но их мотивы по отношению к нам были ясны, как день – они пришли нас убить или захватить. И это была только прелюдия. Дальше будет только боль, кровь и безумие. И я, как никогда раньше, почувствовал леденящий ужас собственной смертности. Мы, наконец, нырнули за диван, словно в спасительную пучину. Здесь, в этом небольшом пространстве, я почувствовал себя немного защищённее, хотя понимал, что это лишь иллюзия. Стены дрожали от автоматных очередей, а в воздухе висел запах пороха и страха. Безумная Мита снова щёлкнула пальцами, и в её руках, словно из ниоткуда, появились уже другие ножи. Но они были не обычные — я никогда раньше таких не видел. Форма клинка была похожа, на керамбит, но рукоятки отличались кардинально. В каждую рукоятку была встроена специальная колба, сделанная из неизвестного, прозрачного материала. Внутри колбы плескалась какая-то энергетическая жидкость. Её цвет было просто невозможно описать — он был словно из другого измерения, будто люди такого еще даже не видели. Она переливалась всеми цветами, но при этом не смешивалась, а оставалась четкой, словно слои в радужном торте. Внутри этой жидкости плавали крошечные искорки, словно в миниатюрном звездном скоплении. При одном взгляде на эту жидкость по коже пробегали мурашки, а в голове зарождалось странное, необъяснимое предчувствие. Что-то говорило мне, что это оружие может не только убить, но и разрушить саму душу. Когда очередь из пуль закончилась, оставив после себя лишь оглушающую тишину (видимо, надо было перезарядиться), Безумная Мита моментально встала, словно пружина, готовая выстрелить. Её движения были отточенными, плавными, как у дикой кошки. С невероятной скоростью она кинула эти два новых ножа. И тут началось то, что я никогда в жизни не забуду. В воздухе, словно по волшебству, ножи трансформировались в форму бумерангов. Они засверкали, разрезая воздух, как молнии. Я видел, как они пронеслись по рядам оперативников, и слышал хруст, с которым они перерубали кости. Несколько мгновений спустя, головы оперативников покатились по полу, словно ненужные игрушки, и их безжизненные тела рухнули вниз. Кровь фонтаном брызнула во все стороны, заливая стены и пол. И, совершив свою кровавую жатву, бумеранги, послушные воле Миты, вернулись назад, точно в её руки. Она, не теряя ни единой секунды, с громким хохотом, звучавшим как музыка безумия, перелетела через диван, словно хищная птица, набросившаяся на свою добычу. Войдя в контакт с противником, она тут же вонзила один из ножей в горло одному из оставшихся оперативников, который, оглушенный кровавой баней, отвлекся, потеряв бдительность. Его глаза расширились от ужаса, прежде чем он рухнул, захлебываясь собственной кровью. Но тут же, в нее начала стрелять другой оперативник, решивший воспользоваться замешательством. Однако, в этот самый миг, второй нож в её руке — прямо из кончика лезвия — произвел энергетический щит, покрывающий всю площадь поражения. Щит искрился, переливался, отражая пули, не оставляя стрелявшему ни единого шанса. Он, конечно, пытался стрелять, в надежде, что щит сломается, но у него закончились патроны, и обреченность поселилась в его глазах. Тогда Безумная Мита открылась, убирая щит. Её лицо выражало полную уверенность в своих силах. Первый нож, совсем недавно впивавшийся в горло одного из оперативников, тут же превратился в катану, сверкающую в свете перестрелки. Одним взмахом, она, без особых усилий, разрубила его на две части. Но увидев, что даже после этого он еще жив, дергается в агонии, она воткнула катану прямо в мозг. Этот удар был финальным аккордом в кровавой симфонии, которую она исполняла. Она стояла вся в крови, окровавленная, как кровавая статуя победы, и запрокинула голову, вдыхая этот запах победы — запах пороха, металла, и, конечно же, крови. В её взгляде, который ещё мгновение назад был полон ярости, теперь читалось удовлетворение. Она глубоко вдохнула этот дурманящий коктейль, словно желая впитать его в себя, прочувствовать вкус триумфа до конца. Безумная Мита — Давно я так не выплёскивала пар, — с усмешкой произнесла она, вытирая окровавленное лезвие о край порванной жилетки. Она повернулась ко мне, её синие глаза сияли в полумраке, словно два маяка в шторм, и спокойным, почти будничным тоном добавила: — Что? это была просто самооборона. Просто пришлось немного защищаться. Андрей — Кто это такие? Почему они хотели нас убить? — в небольшой панике говорил я, желая узнать все подробности этого кровавого представления. Мозг отчаянно пытался собрать воедино разрозненные кусочки, понять хоть что-то, хоть какой-то смысл в происходящем хаосе. Безумная Мита — Если бы я сама точно знала… — говорила она, медленно подходя к одному из мертвых оперативников, словно выбирая трофей. Она наклонилась, взяла его за волосы и подняла голову. В этот момент я увидел, как его безжизненные глаза уставились в никуда, а лицо исказилось в гримасе смерти. — Хотя я, кажись, знаю, кто их послал, — произнесла она, с этими словами сжимая окровавленную голову в своей руке, словно играючи. Затем она, будто с отвращением, обтряхивает свою руку от крови. — Но для меня до сих пор остается загадкой, как они нас нашли. Хотя прятаться на последней версии тоже на самом деле тупо. Андрей — И что это за ножи такие? Раньше я такие у тебя не видел. Можно подержать? — Я пытался узнать, что это за орудия, и, по возможности, вынудить её дать мне их подержать. Мне до жути хотелось понять, как они работают, почувствовать их мощь, узнать больше о том, кто она такая на самом деле. Безумная Мита — Без обид, но это слишком опасное оружие, — ответила она, отходя от меня на шаг и внимательно наблюдая. Её взгляд, как всегда, был загадочным. — К тому же, эти ножи производность моих сил. Простым языком, они работают от моих сил, и в этой колбе, на рукоятке, находится моя энергия, мои способности. Теперь понимаешь, зачем мне нужно было убивать тех Мит? — с этими словами она ухмыльнулась, словно раскрыла мне великую тайну. Вдруг её взгляд, острый, как лезвие, выхватил из темноты неиспользованную пулю, валявшуюся у самого дивана. Она тут же, словно механическая кукла, подскочила к ней, подбирая. Словно пытаясь найти в ней разгадку. Пуля, обычная, ничем не примечательная, казалась такой чужеродной на фоне этого кровавого хаоса. Безумная Мита — Очень странно, что это не облитерапудные пули, — произнесла она, её голос был полон недоумения, а лицо исказила гримаса озадаченности. Она повертела пулю в пальцах, как ювелир, рассматривающий драгоценный камень. Её взгляд, казалось, проникал сквозь металл, пытаясь разгадать тайну. Андрей — Чего? — растерянно переспросил я, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Эта неопределенность, это непонимание происходящего, сводили меня с ума. Безумная Мита — Если бы они хотели нас убить, то они бы использовали облитерапудные пули. Это они сделаны в них присутствует облитера - от слова “облитерация”, что означает полное уничтожение, — объяснила она, словно читала лекцию на уроке физики. В её голосе, звучала нотка разочарования, будто она была разочарована этим, что те, кто напал, не использовали более изощренное оружие. Андрей — То есть, ты хочешь сказать, что они не хотели нас убить? — робко спросил я, чувствуя, как в груди рождается слабая надежда, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Возможно, шанс еще есть. Безумная Мита — Да, как минимум меня, — её губы изогнулись в горькой усмешке. — Так бы они использовали эти пули для того, чтобы я больше никогда не возрождалась. Если бы они хотели уничтожить меня навсегда. Но вместо этого они использовали обычные. — Она бросила пулю обратно на пол, словно она перестала быть интересной. — Плюс, они не целились в голову или в жизненно важные органы, а в основном в ноги, руки и плечи. Они хотели взять нас в плен. Живыми, — её взгляд стал холодным и расчетливым. Поняла, что теперь в опасности не только мы, но и что-то еще. Что-то, о чем мы даже не подозревали. Внезапно, словно призрак, из дверного проёма кухни появился оперативник, его глаза были полны решимости, а в руках он сжимал пистолет. Он моментально выстрелил в Безумную Миту, но, как будто оказавшись в фантастическом фильме, она отразила эту атаку одним взмахом ножа. Пуля, столкнувшись с лезвием, отлетела в сторону, звеня в воздухе, будто осколок разбитого стекла. Мита не колебалась ни секунды. В её глазах сверкнула ярость, а рука, словно стальной капкан, метнула нож. Лезвие, на мгновение засверкав в тусклом свете, вонзилось в оперативника, словно стрела в мишень. Он издал короткий, сдавленный крик, Ей удалось попасть ему прямо в лицо. Лезвие, пробив плоть и кость, вошло глубоко, оставив кровавую кляксу на его и без того перекошенном от ужаса лице. Оперативник, взвизгнув, рухнул на колени, его руки судорожно сжались, пытаясь остановить потоки крови, но это было бесполезно. Его глаза, ещё недавно полные решимости, померкли, а из открытого рта вырвался хриплый предсмертный стон. Он повалился навзничь, его тело забилось в конвульсиях, а кровь продолжала заливать пол, образуя вокруг него кровавое озеро. Она, не тратя ни секунды, с молниеносной ловкостью, словно подчиняясь неведомой силе, легким движением руки, заставила нож вернуться обратно в её руки. Он, сверкнув в воздухе, точно бумеранг, вернулся к ней, как будто его притягивала невидимая нить. Она поймала его, не глядя, движения её были отточены и слажены, словно она делала это сотни раз. Но на этом всё не закончилось. Тут же, словно по команде, из всех окон и дверей, как саранча, начали появляться оперативники. Причем их было в три или четыре раза больше, чем в прошлый раз. Но они были уже не обычные - это были какие-то киборги, машины смерти. У них были улучшенные пушки, оснащенные всякими колбами и проводами, искрящимися электричеством. На их телах не было ни одного открытого места - они были полностью закованны в броню. А на глазах, скорее всего, находились радары и отслеживатели движения, делающие их практически неуязвимыми. Но Миту это, кажется, нисколько не смутило. В её глазах лишь разгорелся ещё больший огонь безумия. Она расправила плечи, встав в позу, полную вызова и превосходства, и с пафосом, достойным королевы, прорычала: Безумная Мита — Идите сюда, ублюдки! Дайте мне повод для настоящего веселья! Адреналин кипел в крови, заглушая страх. Я понимал, что сейчас я – лишний. Оглянувшись, я нырнул обратно за диван, ставший моим спасительным ковчегом в этом потоке насилия. Отсюда я мог хотя бы наблюдать, как разворачивается этот апокалиптический танец. Безумная Мита, словно размытое пятно, перемещалась по комнате. Она двигалась с такой скоростью, что, казалось, нарушает законы физики. Это было похоже на баг в этой игре – она телепортировалась, проваливалась сквозь текстуры, появляясь в самых неожиданных местах. Как тогда со мной когда мы играли в смертельные игры. Один миг она стояла перед группой оперативников, в следующий – уже за их спинами, оставляя за собой след из искр и разлетающихся кусков металла. Но оперативники, несмотря на свою механическую сущность, не были какими-то очередными статистами. Они реагировали мгновенно, их радары сканировали пространство, отслеживая каждое её движение. Шквалы пуль прошивали воздух, оставляя дыры в стенах и мебели. Электрические разряды вспыхивали, озаряя комнату жутким светом. Одна из пуль, выпущенная почти в упор, пробила рукав её жилетки, задев кожу на плече. Мита вздрогнула, но даже не поморщилась. Лишь злобно усмехнулась и, взмахнув рукой, метнула нож. Нож, пронзив воздух, словно лазерный луч, попал прямо в оптический сенсор одного из оперативников. Тот замер, его движения стали хаотичными, а затем он рухнул на пол, словно подкошенный. Другой оперативник, воспользовавшись её замешательством, обрушил на неё шквал огня. Мита отпрыгнула в сторону, укрывшись за перевернутым столом. Пули барабанили по столешнице, высекая искры. Я слышал её приглушенное дыхание, чувствовал её напряжение даже на расстоянии. Она выждала момент, а затем, выскочив из-за стола, совершила невероятный прыжок, оказавшись прямо на плечах у одного из оперативников. Тот даже не успел среагировать, как она вонзила нож в его шею, перерезая провода и микросхемы. Оперативник забился в конвульсиях, пытаясь сбросить её, но Мита держалась мертвой хваткой. Остальные оперативники открыли огонь, не обращая внимания на своего товарища. Пули прошивали его тело, но Мита оставалась невредимой, словно окутанная невидимым щитом. Когда оперативник, наконец, затих, она спрыгнула с него и, используя его тело как щит, открыла ответный огонь из его же пушки. Но патроны быстро закончились. Мита отбросила пушку и, достав свои энергетические ножи, ринулась в новую атаку. Она двигалась, как смерч, сметая все на своем пути. Энергетические разряды, исходящие от её ножей, пробивали броню оперативников, вызывая короткое замыкание и взрывы. Один из оперативников, сумев предвидеть её следующее движение, ударил её прикладом по голове. Мита отлетела в сторону, врезавшись в стену. Я почувствовал, как сердце уходит в пятки. Неужели это конец? Но Мита, словно восставшая из мертвых, поднялась на ноги. Её глаза горели безумным красным огнем, а из разбитой губы сочилась кровь. Она выплюнула кровь и, с диким воплем, бросилась в атаку. В этот раз она была еще быстрее, еще яростнее. Она проносилась мимо оперативников, словно тень, оставляя за собой лишь сломанных роботов. В воздухе пахло горелым металлом и электричеством. Но оперативники тоже не сдавались. Они окружали её со всех сторон, зажимая в кольцо. Они стреляли без остановки, пытаясь её сломить. И тут произошло нечто невероятное. Мита, словно впав в транс, начала танцевать. Это был странный, неестественный танец, полный хаотичных движений и непредсказуемых прыжков. Но в этом танце была какая-то логика, какая-то скрытая сила. Она уклонялась от пуль, словно читала их траекторию. Она избегала ударов, словно предвидела их заранее. Она двигалась, как вода, обтекая препятствия, как ветер, проникающий сквозь щели. И в этом танце она становилась все сильнее и сильнее. Энергия, исходящая от её тела, становилась все более мощной, все более разрушительной. В какой-то момент я почувствовал, что больше не могу смотреть. Я закрыл глаза, зажав уши руками. Я слышал лишь грохот выстрелов, треск электрических разрядов и безумный смех Миты. Когда пыль улеглась, и тишина, наконец, воцарилась в разрушенной комнате, Безумная Мита, казалось, была готова упасть без сил. Ее дыхание было тяжелым, а тело, казалось, болело от каждой раны. Но в ее глазах, по-прежнему, горел огонь. Она оглядела поле боя, словно оценивая свою победу, и вдруг, ее взгляд застыл. Из-за спины одного из последних поверженных оперативников, чье тело превратилось в груду искореженного металла, возникла фигура. Это был, судя по всему, лидер этой команды. Он был облачен в более совершенную броню, на его лице не было видно ни единой царапины, он свхатил меня Я, ошеломленный, почувствовал, как меня схватили стальной хваткой. Оперативник держал меня, прижимая к себе, словно щит, его рука перекрывала мой рот. Я попытался вырваться, забился в отчаянном стремлении освободиться, но его хватка была железобетонной. В его глазах не было ни эмоций, ни сочувствия, лишь холодный расчет. Мита мгновенно среагировала. Ее лицо, которое секунду назад выражало триумф, вдруг исказилось яростью и тревогой. Она вскинула голову, словно дикая кошка, готовая к прыжку. Её взгляд метался между мной и оперативником, словно пытаясь найти выход из этой ловушки. Безумная Мита — Не смей! — проревела она, ее голос сорвался от напряжения. Оперативник, увидев ее реакцию, усмехнулся, его голос, казалось, был лишен каких-либо человеческих черт, холоден и механистичен. Главный оперативник — Если ты сдашься, он не погибнет, — произнес он, его слова, как приговор, повисли в воздухе. Его взгляд был прикован к Мите, он пытался прочесть в её глазах, готова ли она пойти на компромисс, или же выберет смерть. Я почувствовал, как страх сковывает все мое существо. Моя жизнь была поставлена на кон. Теперь я – пешка в их смертельной игре. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове билась только одна мысль: «Неужели это конец?». Я видел, как напряжение в лице Миты росло с каждой секундой. Она колебалась. Это было видно по тому, как она закусила губу, по тому, как сжала кулаки. Ей пришлось выбирать между спасением моей жизни и собственной свободой. Вдруг, по её глазам, словно прорвав плотину, начали течь слезы. Это были не просто слезы, это был водопад отчаяния. Она не плакала, скорее, эти слезы были вызваны безысходностью, пониманием того, что она, привыкшая к битве и победам, оказалась бессильна перед лицом этой ситуации. Она смотрела прямо мне в глаза, не отводя взгляда, даже не моргая, словно пытаясь запечатлеть мой образ навсегда. К тому времени уже подоспели новые бойцы, их было гораздо больше, чем в прошлый раз. Они оцепили комнату, их оружие было нацелено на Миту. Но она, казалось, не обращала на них никакого внимания. Её взгляд по-прежнему был прикован ко мне, и по щекам продолжали катиться слезы. Она выглядела хрупкой и потерянной, и эта беззащитность была для меня невыносимой. Я покачал головой, слабо, но твердо. Я чувствовал, как слезы начинают наворачиваться и на моих глазах, но я не мог позволить ей пойти на эту сделку. Не после всего, что мы пережили. “Я пожертвую собой,” - прошептал я, пытаясь передать ей свою решимость, хотя знал, что она меня не услышит. Я постоянно ей говорил, что жизнь за неё отдам, но, видимо, она слишком привязалась ко мне, чтобы потерять. Главный оперативник, услышав мои слова, усмехнулся. Его голос, как всегда, был лишен каких-либо эмоций. Главный оперативник — Ты же не хочешь, чтобы твой парень погиб у тебя на глазах? — спросил он, намеренно подчеркивая наши отношения, желая усилить давление. Она хотела что-то сделать, чтобы избежать этой сделки, она искала выход, лихорадочно перебирая варианты в голове. Но она была слишком слаба, слишком ранена, чтобы сделать хоть что-то. Её тело, измученное битвой, не слушалось её. Она была в ловушке. Вдруг она глубоко вздохнула. Этот вздох был полон отчаяния, смирения и, в то же время, решимости. Она поняла, что у неё нет выбора. Она должна будет сделать это. Ради меня. Безумная Мита — Какова гарантия, что он выживет? – ее голос, хриплый от слез и напряжения, дрожал, но в нем все еще слышалась сталь. Она не собиралась сдаваться без боя, но понимала, что ситуация критическая. Спасти меня, и при этом не сдаться – казалось, задача невыполнимая. Но она никогда не была из тех, кто легко сдается, ведь так?. В ее глазах, сквозь пелену слез, мелькнула искра надежды, а может быть, Главный оперативник, услышав ее вопрос, едва заметно изогнул брови. Казалось, он был немного удивлен таким вопросом. Главный оперативник — Полная. Если ты сдашься, мы гарантируем его безопасность. Мы не заинтересованы в его смерти, лишь в тебе, – его слова были точны и хладнокровны, словно он читал инструкцию. Он выдержал паузу, а затем добавил: — Но если ты попытаешься что-то предпринять, то, боюсь, мы не сможем гарантировать его жизнь. Подумай, что тебе дороже. Я даю тебе слово Доктора Крионтоса. Безумная Мита — Я не верю его словам. – Её глаза сузились, в них читалось недоверие и гнев. Главный оперативник — В любом случае у нас есть рычаги давления, и у нашей стороны есть условия. Готова ли ты пойти на них или будешь смотреть на смерть того, что тебе дороже всего? – Его голос звучал угрожающе, словно он играл с ней, как кошка с мышкой. Ее взгляд скользнул по телам новых оперативников, затем вернулся ко мне. Она пыталась оценить шансы, просчитать каждый возможный исход. Но мозг отказывался работать. Слишком много боли, слишком много эмоций. Она посмотрела на меня, и я понял, что она уже приняла решение. Решение, которое снова сломает её изнутри. Безумная Мита — Хорошо, — произнесла она, ее голос был почти шепотом. – Я сдаюсь... — сказала она, выкидывая ножи и поднимая руки в знак капитуляции. На мгновение в глазах оперативника промелькнуло удовлетворение. Он кивнул своим подчиненным, которые тут же начали приближаться к Мите. Андрей — Нет! Мита, не надо! – крикнул я от отчаяния, чувствуя, как меня захлестывает волна бессилия. Но она лишь покачала головой, ее лицо было непроницаемым. Один из оперативников протянул руки, чтобы заковать ее в наручники. Мита стояла неподвижно, словно статуя, принимая свою участь. Когда наручники коснулись ее запястий, она смирилась. Это были специальные наручники, которые не давали даже пошевелить пальцами, блокируя любую возможность использовать свои способности. Безумная Мита — Я люблю тебя, Андрей. Очень люблю, — сказала она с небольшими слезами на глазах, её голос дрожал от переполнявших её чувств. Затем на неё надели намордник, который сковал её челюсти, даже не давая возможности их приоткрыть. Она лишь смотрела на меня, словно молясь, чтобы со мной было все хорошо, чтобы я выжил и смог забыть этот кошмар. Её нагнули на колени, закованную и беззащитную, словно пленницу, готовую к отправке в неволю. Моё сердце разрывалось на части, я не мог смотреть на это, но и отвернуться не было сил. Я чувствовал себя ничтожным, беспомощным, словно наблюдаю за тем, как тонет мой корабль, но не могу ничего сделать, чтобы его спасти. На меня тоже нацепили наручники. Не такие, как на неё, а скорее, более простые, но не менее эффективные. Они сковывали мои руки, лишая какой-либо свободы. Затем, не обращая на меня никакого внимания, они вывели Добрую Миту и посадили на колени рядом со мной.Её глаза, в отличие от Безумной Миты, излучали спокойствие и умиротворение, хотя и были полны печали. Она не сопротивлялась, приняв свою участь безропотно. На её лице не было ни страха, ни ярости, лишь тихая скорбь. Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел сочувствие и поддержку. У неё не было возможности что-либо сказать. Но её взгляд говорил о многом. Она словно пыталась успокоить меня, передать свою силу и веру в лучшее. В её глазах я увидел отражение надежды, той самой надежды, которая так необходима в самые темные времена. Я тоже смотрел на неё, пытаясь найти утешение в её присутствии. Добрая Мита была полной противоположностью Безумной Миты, но в этой противоположности крылась какая-то особая сила. Она была словно ангел-хранитель, посланный мне в этот час испытаний. Мы сидели рядом, пленники одной судьбы. Безумная Мита, закованная и безмолвная, и Добрая Мита, полная сострадания и надежды. Наши судьбы переплелись, и теперь нам предстояло вместе встретить неизвестность. Я не знал, что будет дальше. Но, глядя на эту картину, на холодные лица оперативников, на безжизненный, и разрушенный интерьер комнаты. Превратившийся из милого дома, в руины. Я понимал, что ничего хорошего ждать не приходится. Нас ждало нечто ужасное, нечто такое, что оставит шрамы на наших душах навсегда. В голове кружились самые мрачные мысли, и от этого становилось еще страшнее. Каждая секунда ожидания казалась вечностью, а в груди нарастала жгучая тревога.