Эхо чужих голосов

      Стук ручкой о полированную поверхность стола — единственное, что нарушает монотонное бормотание финансиста. В нём можно различить незамысловатую мелодию, которую уже неделю крутят по радио. Она раздражает всех вокруг. Сатору уверен. И именно это является его целью. Он тянется к стаканчику с почти остывшим какао и нарочито громким хлюпаньем высасывает из небольшого отверстия на крышке взбитые сливки. У одного из акционеров компании Six Eyes дёргается щека.       — Сатору! — терпение отца лопается. В его голосе слышатся металлические нотки, которых Сатору не боялся, даже когда ему было семь. — Подожди меня в моём кабинете.       Бинго! Очередная небольшая победа. Вместе с Сатору облегчённо вздыхают ещё пятеро мужчин в комнате: теперь-то маленькое бедствие покинет собрание, и обсуждение стратегии развития компании пройдёт спокойно. Только отец смотрит на него так, словно Сатору — его личный, самый досадный просчёт.       Сатору отвечает ему широкой и счастливой улыбкой. Закрывает и отодвигает от себя папку, которую не потрудился пролистать дальше первой страницы, и встаёт из-за стола. Выходит из зала совещаний под аккомпанемент звучного шёпота, осуждающего его поведение.       Кабинет отца находится в конце длинного коридора. Точно там же, где и десять лет назад. Сатору знает эту дорогу наизусть и безошибочно сможет пройти её даже с чёрной повязкой на глазах. Хоть фирма давно разрослась и перестала вмещать все отделы на один этаж, его отец наотрез отказался искать подходящее по размерам помещение и просто арендовал ещё пару этажей в этом здании, когда выдалась такая возможность. Теперь сотрудникам приходится бесконечно передвигаться на лифте между третьим, девятнадцатым и двадцать четвёртым этажами. Это раздражает всех, включая генерального директора фирмы.       Сатору проходит мимо лифта. Мажет взглядом по заходящим внутрь сотрудницам и всерьёз думает спуститься с ними до третьего этажа в бухгалтерию, чтобы заставить отца его поискать. Попытку побега пресекает внезапное столкновение: из-за угла, уткнувшись в свой телефон, выворачивает молодой сотрудник. Двери лифта закрываются.       Годжо переводит взгляд на нарушителя спокойствия.       — Привет, — игриво тянет он, рассматривая парня с ног до головы. Узнаёт его не сразу, но медленно в памяти всплывает имя «Найл».       — Добрый день, мистер Годжо, — едва слышно бурчит Найл себе под нос. Весь зажимается и словно пытается стать меньше.       Сатору недовольно сводит брови. В его памяти ещё свеж образ этого парня на недавнем корпоративе компании. Тогда он выглядел и вёл себя совсем иначе. Тёмные волосы были небрежно перекинуты на одну сторону и касались плеч, пальцы пестрили серебряными кольцами, на правом ухе поблёскивал пирсинг. Поверх белой рубашки была накинута кожаная куртка. Он выглядел так, будто бы случайно забрёл на унылое торжество формализма с собственной, куда более интересной вечеринки. Небрежно потягивал шампанское и с ленивой усмешкой наблюдал за напыщенными речами руководства. Именно эта расслабленность и дерзость привлекла тогда Сатору.       А сейчас перед ним стоял кто-то совершенно другой. Волосы педантично зачёсаны, уши и пальцы без аксессуаров, вместо куртки идеально выглаженная рубашка и узкий галстук. С боязливо опущенной головой он выглядит как один из сотен безликих клерков, снующих по этим коридорам. Словно бунтаря поймали, отмыли и нарядили в униформу.       Годжо мог бы предположить, что обознался. Но залившееся краской лицо напротив не даёт этого сделать.       Найл наклоняется, чтобы поднять пару листков, слетевших с небольшой папки в его руках, но Сатору его опережает. Протягивает их парню, но отдавать не торопится. Может, тот ждёт каких-то действий от самого Годжо? Всё-таки это Сатору тогда отказался продолжить вечер в более уединённой обстановке.       — Простите, но я тороплюсь, — учтивость в голосе Найла режет по ушам. Он нервно оборачивается и смотрит в сторону кабинета отца Сатору.       В этот момент Сатору всё понимает. Он предполагал, что в тот вечер их поведение не останется без свидетелей и сплетен, но не думал о последствиях, которые доберутся не до него, а до его случайного спутника.       — Отец уже успел с тобой поговорить? — небрежный вопрос бьёт точно в цель.       Найл вздрагивает. Поднимает глаза. В них плещется паника и унизительная мольба.       — Мистер Годжо, я… Мне очень нужна эта работа. Я не могу…       — Не можешь, — вторит ему Сатору, чувствуя, как зародившийся на корпоративе интерес к этому парню угасает.       Тот не был бунтарём. Не был сильной или мятежной личностью. Это оказалось лишь маской, от которой отказались при первом же намёке на проблемы.       — Расслабься, — Годжо хлопает Найла по плечу и кладёт поднятые с пола бумаги на папку в чужих руках. — Ничего не было. Можешь спокойно работать дальше.       Парень беспомощно открывает рот, чтобы что-то сказать, но Сатору не намерен больше ничего слушать. Он делает шаг в сторону и, не оборачиваясь, идёт к отцовскому кабинету. На языке остаётся гадкий привкус напрасных надежд. Не стоило и пытаться искать что-то там, где всё целиком зависит от его отца. Никто в здравом уме не выберет его, когда на кону будет стоять собственное благополучие. Пора бы уже выучить этот урок.       Сатору останавливается перед знакомой дверью и только тогда оборачивается назад. Грустно усмехается, не разглядев в коридоре фигуры Найла, и достаёт пропуск. Теперь внутрь можно попасть только с ним. К великому сожалению Сатору, его доступ всё ещё не ограничили, и красный огонёк на мгновение мерцает зелёным, когда карточка касается сканера. Раздаётся щелчок дверного замка.       В самом кабинете обстановка тоже ни капли не изменилась: массивный чёрный стол у дальней стены, панорамный вид на крыши соседних офисных зданий и куча зелёных растений, оттеняющих общую серость.       Сатору проходит внутрь и садится за стол отца, утопая в большом кожаном кресле. Вокруг него привычный чопорный порядок: отсортированные по важности папки, несколько ручек, лежащих параллельно друг другу, старый маятник, который сам Сатору подарил отцу когда-то давно, и небольшая рамка с фотографией. В тонкой металлической окантовке снимок с пятилетним Сатору и его мамой. Он сделан в больничной палате, как и все остальные, которые хранятся у них дома. Годжо морщится и тянется к рамке. Переворачивает её на стол фотографией вниз, не в силах смотреть на мягкую улыбку женщины, умершей много лет назад в той самой палате.       Годжо прикрывает глаза и крутится на кресле. Вспоминает про какао, которое забыл на совещании, и удручённо вздыхает. Мысленно прикидывает, успеет ли сходить за новым в кофейню на первый этаж, и, решив, что совещание продлится ещё около получаса, встаёт на ноги. Почти выходит из кабинета, когда взгляд падает на газету, лежащую на диване. Это слишком странно. Его отец не читает жёлтую прессу и до одури педантичен, чтобы просто оставить её на подушках.       «Смерть известного преступника закончилась трагедией»       Крупный, типично желтушный заголовок на первой полосе сразу притягивает взгляд. Сатору подходит ближе и опускается на край дивана. Берёт газету в руки, открывает на нужной странице и решает, что новое какао немного подождёт.       «Тодзи Фушигуро — хорошо известный в штате фигурант нескольких дел о масштабных финансовых махинациях — был обнаружен мёртвым спустя десять месяцев после досрочного освобождения из исправительного учреждения»       Глаза Сатору округляются. На полосе размещено несколько фотографий. Журналисты, готовившие для неё материал, должно быть, решили бросить вызов желудкам и психике читателей, потому что цензура на главном снимке до смешного проста — всего лишь лёгкое размытие лежащего на земле трупа, не оставляющее простора для фантазии. Сатору без труда различает огнестрельное ранение, практически оторвавшее мужчине руку и часть грудной клетки. Словно кто-то несколько раз прицельно выстрелил из дробовика в одно и то же место.       «По данным следствия, тело Тодзи Фушигуро было найдено в одном из городских переулков в ночь на седьмое июля. Эксперты установили, что смерть наступила мгновенно в результате массивной кровопотери и травматического шока».       Сатору присвистывает — это незавидный, но достаточно предсказуемый конец для такого человека. Он скользит взглядом дальше по тексту.       «Тодзи Фушигуро был ключевой фигурой в громком деле десятилетней давности, потрясшем все деловые круги штата. Получивший срок за «финансовый заговор» и впоследствии осуждённый на пятнадцать лет за соучастие в покушении на убийство, он был освобождён досрочно в результате сделки со следствием около года назад. Расследование предполагает, что его смерть может быть связана с местью бывших подельников, чьи интересы он предал».       Сатору переворачивает страницу. Статья продолжается, сменяя тему. Новый заголовок гласит:       «Что станет с семьёй преступника?»       «Убийство Тодзи Фушигуро оставило после себя не только вопросы для следствия, но и нерешённую судьбу его детей. Как стало известно нашему изданию, у покойного остались двое: падчерица Цумики и родной сын Мегуми. Мать детей, скончавшаяся несколько лет назад, не оставила родственников, способных взять на себя опеку. Сам Фушигуро, погрязший в долгах после выхода из тюрьмы, не имел ни сбережений, ни постоянного места жительства».       В памяти Годжо всплывает, как его отец с презрением упоминал, что у «этого Фушигуро» родился ребёнок незадолго до повторного ареста за соучастие в покушении. Сатору смотрит на размещённое на странице фото. На нём двое детей сидят в комнате для допросов и в страхе жмутся друг к другу. Мальчишка, которого обнимает девочка, явно младше. Даже на крошечном снимке его взгляд хмурый и не по годам острый. Он словно маленький волчонок, который готов броситься на любого, кто к нему приблизится, и только объятия сестры удерживают его от этого.       От статьи Сатору отвлекают тяжёлые шаги, раздающиеся в коридоре. Пикает замок, и дверь в кабинет распахивается. Соичиро Годжо заходит внутрь чернее тучи. Собрание заканчивается быстрее, чем Сатору рассчитывал.       — Что ты устроил? — грозно спрашивает отец, направляясь к столу. — Зал совещаний — твоя сцена? Ты можешь сколько угодно показывать свой характер наедине со мной, но на подобных собраниях имей совесть вести себя прилично!       — Какой смысл в этом собрании, если на первой же странице отчёта допущена ошибка? Это просто трата времени.       Годжо-старший замирает возле стола. Кладёт на столешницу две папки с отчётом: свою и Сатору, которую тот не потрудился забрать из кабинета. Недоверчиво смотрит на сына. В его сером взгляде чувствуется сталь.       — О чём ты говоришь? Какая ошибка?       — Ты просил меня сделать прогноз покупке той фармацевтической компании. Я отправлял в финансовый отдел два файла. В первом были оценка их активов и доля на рынке, а во втором — список судебных исков, которые я накопал. Они учли данные только из первого, — лениво отзывается Сатору. — Можешь сам проверить. Я отправлял тебе их на почту.       Соичиро Годжо хмурится. Садится за стол и достаёт свой ноутбук из портфеля на полу. Открывает папку и начинает сверять данные. Сатору даёт ему время разобраться, и через пару минут отец захлопывает ноутбук.       — Почему ты не сказал об этом сразу, когда заметил?       Сатору фыркает.       — Не ты ли говорил, что «младшие сотрудники молчат и задают вопросы только в конце»? Я просто делал так, как ты велел.       — Сатору… — отец устало прикрывает глаза и трёт переносицу.       — А вот ты мне не сказал, что Тодзи Фушигуро умер, — говорит Сатору, возвращая своё внимание к снимку двух прижавшихся друг к другу детей.       Годжо-старший смотрит на сына. Кажется, только сейчас замечает у него в руках газету. На лицо ложится мрачная тень.       — А должен был? Мы не имеем к этому никакого отношения, так зачем я буду сообщать об этом?       Сатору хмурится. Если это действительно так, то почему эта газета всё ещё лежит в кабинете отца? Внутри что-то неприятно ворочается. В памяти всплывают громкие выкрики Сукуны-старшего во время судебного заседания. Мужчина уверял, что глупый ребёнок — только так он весь процесс именовал Сатору — понял всё неправильно. Что из-за детской неосведомлённости и излишнего воображения наглый отпрыск его партнёра нарочно исказил правду, а его отец воспользовался этим в своих целях. Сатору сглатывает, не в силах игнорировать абсурдную мысль, возникшую в сознании: что если это его действия привели к тому, что дети остались сиротами? Тодзи Фушигуро наверняка виновен. Это было доказано не единожды, но что если цепная реакция была запущена самим Сатору?       — Должны ли мы как-то помочь этим детям? — глухо спрашивает Сатору, не узнавая собственного голоса.       — Не говори глупостей, — отмахивается отец. — О них позаботятся специальные службы.       — Здесь написано, что их отправили в самый худший приют города.       — Там написано не так, — парирует Годжо-старший.       — Все знают, что из детского дома «Зенин» выпускники попадают либо в тюрьму, либо в рехабы.       — К чему ты клонишь, Сатору? — серьёзно спрашивает отец и поправляет и так идеально лежащие на столе ручки. Аккуратно поднимает рамку и ставит на прежнее место.       — Может, стоит поспособствовать, чтобы их распределили в другой приют?       — Невозможно помочь всем, — говорит Годжо-старший, не сводя глаз с фотографии в рамке. — Почему эти двое достойны большего внимания, чем те, что уже содержатся в том приюте? Только потому, что про них написали в газете? Или ты думаешь, что как-то к этому причастен?       Сатору морщится. Яркий солнечный свет бликами ползёт по кабинету и серебрится в белокурых волосах его отца. В его глазах, смотрящих на снимок, тепла больше, чем сам Сатору получал за последние несколько лет.       — Мы не можем помочь каждому, но раз уж узнали про этих детей, то почему должны проигнорировать? Косвенно, но они связаны с нами.       — Нет, — отрезает отец. Он переводит взгляд на сына, и всё тепло испаряется из его глаз. — Неизвестно, как это отразится на наших акциях. Мы почти утвердили новую стратегию и не будем её менять из-за возможных домыслов акционеров о нашей причастности к смерти одного из участников старого судебного разбирательства.       Глаза Сатору опасно сужаются. Пазл в его голове с щелчком складывается. Он смотрит на дату газеты и злобно фыркает.       — Так ты давно уже знаешь об этом, — поражённо выдыхает он. — Та стратегия, которую вы сегодня обсуждали, основана на том, что дети сгниют в том сраном приюте?       — Не выражайся!       Вот только едва ли подобным Сатору можно заткнуть. Он открывает рот, намереваясь продемонстрировать отцу свои познания в брани, но тот его опережает.       — Сатору, мы с трудом отмылись от скандала десять лет назад. Все тогда шептались, что я подставил партнёров, чтобы захватить власть. Если мы сейчас начнём помогать детям Фушигуро, пресса напишет: «Соичиро Годжо признал вину! Он платит отступные сиротам человека, которого помог уничтожить!». Инвесторы решат, что у нас рыльце в пушку. Это обрушит акции. Поэтому меньше всего мне нужна благотворительность, которая в чужих глазах выглядит как явка с повинной.       — Чушь! — звучит как капитуляция. Все острые слова, которые он собирался сказать, застревают в горле. Сколько бы Сатору ни сопротивлялся, но доводы отца имеют смысл. — Можно помочь анонимно.       — Нельзя анонимно помочь тем, за чьей судьбой следит большая часть журналистов города.       — Ты просто не хочешь.       — Тодзи Фушигуро был преступником. Он сам выбрал свой путь и продолжал ему следовать. То, что за его поступки сейчас будут расплачиваться дети — трагично, но никак нас не касается. Закрой эту тему и не смей приближаться к ним.

***

      Сатору спускается на первый этаж дома и бредёт на кухню. Лезет в холодильник, достаёт банку колы. С характерным пшиком открывает её. Смотрит на часы и трёт глаза. Половина второго. Весь вечер и часть ночи он потратил на изучение приюта «Зенин».       Несмотря на дурную славу, с первого взгляда мало что вызывало вопросы. Это был обычный частный приют. Он не имел влиятельных покровителей и крупных спонсоров. Выживал за счёт редких государственных дотаций, единичных пожертвований и волонтёров. Но чем дольше Сатору искал информацию, тем чаще ему попадались противоречивые статьи. Кто-то утверждал, что, проработав там какое-то время, стал свидетелем множества случаев жестокого обращения с детьми. Кто-то проводил расследования и прилагал документы о финансовых махинациях руководства, подлинность которых вызывала вопросы. Кто-то приводил ужасающую статистику о преступности бывших воспитанников приюта.       С каждой подобной статьёй на душе Сатору становилось всё гаже. Перед глазами вновь и вновь вставала та фотография двух прижавшихся друг к другу детей, и Годжо никак не мог выкинуть её из головы.       Должен ли он был что-то сделать?       Совершенно точно нет.       На момент сговора Фушигуро и Сукуны эти дети ещё даже не родились. Сатору не имел никакого отношения к трагедии, и в этом его отец был до омерзения прав. Однако слова Сукуны о неправильном толковании его действий во время судебного заседания раз за разом всплывали в сознании. И если верить в эффект бабочки, то вина самого Сатору в этом всём всё же есть.       Сатору морщится, делает несколько глотков газировки и отходит к балконным дверям. С холма, на котором располагается их дом, открывается великолепный вид. Сквозь большие панорамные окна вдали можно разглядеть морской залив. Соседские дома раскинулись перед ним пышными и богатыми оазисами. Их хозяева спокойно спят в своих мягких постелях и не думают о судьбе сирот, вынужденных выживать в приютах по типу «Зенин». Точно так же спит и его отец в своей спальне наверху. Его единственной заботой является не дать возродиться старым слухам. Так почему же сам Сатору не может выкинуть это прошлое из головы?       Годжо прижимается лбом к стеклу, ощущая приятную прохладу.       Сначала обвинения Сукуны-старшего, затем возникшая ненависть Рёмена, с которым он провёл достаточное количество времени в детстве, чтобы считаться если не друзьями, то хотя бы приятелями. Последующая смерть матери, чьё здоровье из-за возникшего скандала в одночасье ухудшилось. А теперь ещё и осиротевшие дети. Клубок этих событий душил Сатору, связывая по рукам и ногам и не позволяя беспечно от него отмахнуться.       Что же ему со всем этим делать? Как ослабить давление на собственную совесть?       Быть может, если он лично убедится, что в том приюте всё не так уж и плохо, то станет хоть немного легче?

***

      — А вы долго, — Иджичи бросает на Сатору взгляд в зеркало заднего вида. В уголках его глаз можно заметить отголоски улыбки. Он даже не успел допить купленный по пути кофе, как его подопечный вернулся.       — Очень смешно, — Сатору надувается, цокает языком и складывает руки на груди. Унижение и раздражение мешаются в опасный коктейль, брызги которого вот-вот окропят водителя.       В приюте его встретили холодно. Окинули оценивающим взглядом и, не стесняясь, расспросили о мотивах, которые привели молодого парня в такое место. Не помогли ни природное обаяние, ни возможные пожертвования, на которые Годжо активно намекал. Выдуманный предлог, казавшийся ему идеальным прикрытием, встретил самый скептичный взгляд, какой ему когда-либо приходилось видеть: никто не повёлся на увещевания семнадцатилетнего парня о том, что в будущем он хотел бы усыновить ребёнка.       — Я же говорил вам, что они боятся репортёров.       — Разве я похож на того, кто будет писать про них статью? — раздражённо бурчит Годжо.       — Вы не похожи на того, кто придёт и будет искренне интересоваться усыновлением, — Иджичи не щадит его чувства.       Сатору кривится, опускает взгляд и смотрит на себя. Возможно, для сегодняшнего визита в этот захудалый приют стоило выбрать прикид немного проще, но Годжо же решил произвести впечатление. Его любимый итальянский костюм справился с задачей и, похоже, послужил дополнительной причиной выставить его за дверь.       — Наверняка в последние пару недель у них нет отбоя от желающих выпустить ещё одну статью о семье преступника, — продолжает Иджичи. — Стоит отбросить эту затею, пока не уляжется шумиха и вам не исполнится хотя бы восемнадцать.       Сатору фыркает. В словах водителя ему чудятся нравоучения отца.       — Не собираюсь столько ждать.       — Зачем вам эти дети? Если вы хотите с ними встретиться только из-за желания насолить мистеру Годжо, то…       — Иджичи, — прерывает его Сатору, — это тебя не касается.       Фраза звучит довольно резко, но оказывается действенной. Водитель замолкает на полуслове и продолжает пить свой кофе. Годжо же концентрируется на удушливом чувстве вины из-за излишней грубости, игнорируя низменное желание этим визитом успокоить собственную совесть. Он извинится чуть позже. Сейчас необходимо придумать новый план. После того как его позорно выставили за дверь, это стало делом принципа.       Взгляд Годжо падает на скромное объявление возле ворот в приют.       «Требуются волонтёры!       Часы общественных работ засчитываются в портфолио при подаче документов в университет.       За подробностями обращайтесь в администрацию или по телефону…»       Сатору закусывает губу и достаёт телефон. Делает снимок объявления, мысленно прикидывая, чем заставляют заниматься волонтёров в подобном месте.

***

      Секретариат школы располагается на первом этаже за стеклянными дверями. Сатору толкает одну из створок и заходит внутрь. Гомон людного коридора пропадает, погружая его в канцелярскую тишину. В ней различимы гудение старого принтера и быстрое щёлканье пальцев по клавиатуре.       В паре футов от двери возвышается деревянная стойка. Из-за неё виднеется рыжий хвостик девушки-секретаря. Годжо подходит ближе и облокачивается на стойку локтями.       — Чем могу помочь? — тут же спрашивает секретарь, не поднимая головы.       Годжо цепляет на лицо обворожительную улыбку, намереваясь отбиться с её помощью от большинства неудобных вопросов.       — Я бы хотел заработать часы общественных работ. Что для этого от меня требуется?       Девушка отрывается от компьютера и смотрит прямо на Сатору. Её взгляд проходится по его волосам, чёрным очкам и опускается на постукивающий по стойке палец. Она несколько раз звучно чавкает жвачкой и вновь сосредотачивается на мониторе.       — Фамилия?       — Годжо.       Пальцы девушки на мгновение замирают над клавиатурой. Она ещё раз смотрит на Сатору, хмурится, а затем быстро начинает щёлкать по клавишам.       — Но вам не нужны дополнительные часы, — наконец говорит она, рассматривая что-то у себя в компьютере. — У вас уже всё закрыто. И оценки, и посещаемость.       — Знаю, — отзывается Годжо. — Это моя личная инициатива. Хочу повысить шансы на поступление в университет.       — Едва ли у вас будет с этим проблемы, — бурчит девушка себе под нос, но Сатору всё равно слышит. — Хорошо, подождите немного, — произносит она уже громче, — сейчас распечатаю для вас необходимые формы.       Спустя несколько минут перед Годжо кладут два листка.       — Это, — девушка встаёт со своего кресла и слегка наклоняется к стойке. Карандашом указывает на первый лист, — заявление на отработку дополнительных часов. Заполняется вами. Внизу листа необходимо будет поставить подпись родителя или опекуна. Когда заполните, можете отдать напрямую координатору по внеучебной деятельности или принести сюда. Я ему передам.       Сатору кивает, заостряя внимание на месте будущей подписи, и недовольно кривится.       — Второй лист — перечень доступных на данный момент мест, где вы можете отработать часы, и с которыми мы обычно сотрудничаем.       Годжо берёт листок в руки и быстро пробегается глазами по списку. Ожидаемо не находит в нём приюта «Зенин».       — Могу ли я выбрать место, которого нет в этом списке?       — Выбрать место для отработки часов, которого нет в списке? — в невыразительных глазах секретаря зарождается недоумение.       — Именно, — улыбается Сатору, отодвигая от себя ненужный листок. — Я уже сам нашёл подходящее место.       — Вы что, собираетесь на развлекательную экскурсию?       Годжо невольно кивает, но, спохватившись, серьёзно добавляет:       — Я бы хотел, но… — наглая и бессовестная ложь во благо. Сатору готов предстать в чужих глазах самым карикатурным наследником крупной корпорации, лишь бы план сработал. Он наклоняется и понижает голос до заговорщического шёпота: — Скажу вам по секрету, но эти часы нужны мне не для университета. Совсем недавно я крупно облажался, из-за чего отец решил преподать мне жизненный урок. Теперь, чтобы мне вернули мои кредитки, я должен доказать отцу, что раскаиваюсь. А с этим приютом наша семья сотрудничает. Меня там знают и не заставят сильно напрягаться и копаться в мусоре.       — Копаться в мусоре… — дублирует его слова девушка, но слышится почему-то «какой кретин».       Сатору улыбается и продолжает настаивать.       — Я уже всё узнал. У приюта «Зенин» есть все необходимые аккредитации. Вам нужно только запросить их, и они всё предоставят. Вот номер их администрации, — Годжо протягивает жёлтый листочек с записанным на нём телефонным номером. — Они ждут вашего звонка.       — Хорошо, мистер Годжо, — соглашается девушка, рассматривая бумажку, которую наглый посетитель пододвинул на самый край стойки. — Я передам всю информацию координатору. Заполняйте пока форму. Укажите в ней данные желаемого приюта. Мы свяжемся с ним сами.

***

      Заливистый смех Мей Мей режет по ушам. Сатору протягивает карту официанту, чтобы оплатить их совместный счёт, и терпеливо ждёт, когда подруга, наконец, успокоится. Люди вокруг начинают неодобрительно озираться: женщины машинально поправляют сумочки и украшения, мужчины одёргивают лацканы костюмов.       — Эти идиоты даже на твой чек не купились? — сквозь смех выдавливает Мей Мей. — Дети нынче стоят так дорого?       — Дело не в деньгах, а в страхе, — отзывается Годжо. — Их не смущает репутация, которую они имеют в городе, но лишней статьи всё равно боятся.       Мей Мей щурится и склоняет голову набок. Изучает его пристальным взглядом.       — И для чего ты рассказываешь об этом мне? — тянет она. — Я, знаешь ли, благотворительностью не занимаюсь.       — Нужно твоё содействие, — спокойно говорит Сатору. — На случай, если координатор по внеучебной деятельности решит уточнить детали у моего отца.       Девушка покручивает в руках ножку пустого бокала, на мгновение задумываясь.       — И что именно я должна буду сделать?       — Я оставлю твой номер для связи. Притворишься секретарём или моей мачехой. Мне без разницы. Скажешь, что Соичиро Годжо не может сейчас разговаривать, но подтвердишь его намерения отправить меня на отработку. Что-то в этом духе.       Мей Мей усмехается.       — И сколько мой пасынок готов заплатить мне за содействие? — единственный вопрос, который волнует подругу.       Годжо улыбается и протягивает ей чек. Мей Мей цепляет его длинными ногтями, бегло смотрит на сумму и морщит нос.       — И всё? Сатору, милый, как я могу врать администрации школы за такую смешную сумму?       — Тебе, может, и не придётся врать, — лениво отзывается Сатору. — Я подделаю подпись отца, и этого должно быть достаточно. Координатор по внеучебной деятельности не всегда звонит родителям, просто я хочу перестраховаться. Я выпишу тебе ещё один чек, если ваш разговор всё-таки состоится.       По залу разливается мягкая мелодия. Фортепьяно в центре оживает под изящными руками пианиста. Мей Мей закатывает глаза и встаёт из-за стола, зажимая пальцем одно ухо.       — И за что мне достался такой сынок, — цокает она языком. — Ладно, договорились. Мамочка сделает всё в лучшем виде.       Мягкая улыбка застывает на лице Сатору.       — Не заигрывайся, — ледяной тон призван отрезвить девушку, которая чересчур вживается в роль. Но не оказывает никакого действия.       — Я помогу тебе, Сатору, — Мей Мей подходит ближе. Кладёт ладонь на плечо Годжо и наклоняется к уху. Жест можно было бы счесть ласковым и сердечным, если бы он не знал суммы, в которую тот обошёлся. — Но смотри не вляпайся в неприятности. Если твой отец меня спросит, я врать ему не буду. Даже ради тебя.       Она выпрямляется и уходит. Стук её каблуков растворяется в музыкальных переливах. Сатору стирает натянутую улыбку с лица и постукивает пальцем по белой скатерти.       Остаётся надеяться, что всего этого будет достаточно, чтобы попасть в приют. И что координатор не упрётся в личное согласие Годжо-старшего, потому что тогда это станет настоящей проблемой.