Веяние Последнего Голоса: Поиск жизни | т. 2, ч. 2

I

      Путеводная дорога к пограничному застою имперской таможни пролегала в искреннем спокойствии. Хьялти ощущал уверенность: документы, которые подготовил Бриньольф, никогда не подводили. Да и с чего бы волноваться, когда можешь доказать собственную личность произнеся всего три магических Слова и путь в столичные земли будут открыты. Но мысль непреодолимая о девушках, коих подцепили в попутчики и усадили на лошадей, всё-таки поигрывала в голове нехорошим сюжетом и скребла лёгким сомнением. Хотя, зная себя и свой навык убеждать, используя не только влияние, но и бегущее вперёд имя и славу, Довакину не составит труда вернуть домой тех, кто однажды из этого дома был похищен.       Пришлось отдать лошадь Сераны под управление Ундви и Сионы. Сёстры-данмерки не умели ездить верхом, отчего крепко держались за полученного бурого коня и друг дружку, отдав поводья в руки Сионы. Конечно, это смотрелось очень… мило, особенно на фоне твёрдого Хьялти и обнимающей со спины Сераны.       Крохотная колонна неспешно близилась к высоким бревенчатым стенам таможни, туго сдавленной скалами Белого прохода с обеих сторон. На удивление дорога на подступи оказалась мало-мальски расчищена от снега, оголяя тёмную многовековую брусчатку из булыжников. И это определённо не заслуга разгульного ветра, что свищет в ущелье, как ужаленный. Две высокие вышки, в разных краях стены таможни, смотрели на проезжающих с чувством недоверия. Большие, укреплённые железными вставками, воротины охраняли двое часовых под деревянным навесом, смешивающие серо-деревянные оттенки багровой имперской униформой и блеском железных лат, особенно сверкающих на солнце. На стене, за острыми бойницами, мелькал ещё один солдат, медленно и лениво перемещаясь с одного края поста на другой в ожидании смены.       Один из тех, кто стоял у ворот, в тяжёлом имперском шлеме приподнял руку.       Хьялти тут же остановил коня на месте, в пяти метрах от стены.       Смуглое и гладко выбритое лицо имперца выдавало толику раздражения и усталости от выпавшей доли проверять всех и каждого. Но это не могло подвергнуть обязанности несоблюдению. Достав из своей широкой кожаной сумки небольшую книгу и карандаш, сержант направился навстречу. К этому моменту Хьялти оказался во все оружии: держал в пальцах две заветные бумаги, подёргивающиеся на ветру.       — Здравия желаю. Сержант Ситилус…— отдав воинское приветствие, начал с натянутой интонацией добродушия младший офицер. В подмёрзших пальцах имперца оказались две бумаги, в которые он, пока что, не посмотрел, отдав предпочтение книге, открывая нужную страницу тонкой паузой. — Цель вашего проезда?..— шаркая страницами.       — Возвращаемся домой, — с блеснувшей улыбкой ответил Хьялти.       — …Это хорошо, — безучастно прозвучало от сержанта, но тут его лицо сразу исказилось в откровенное непонимание – взгляд, наконец, попал на листок Хьялти, где красовалось несколько имён и титулов, но больше всего, конечно же, привлекли слова «Довакин» и «Легат». Молниеносное осознание пронзило вздрогнувшего Ситилуса: собственная осанка и офицерская выправка сразу дала о себе знать, натянувшись, как струна. Демонстративно покашляв, сержант нашёл в себе самообладание и поднял голову, взглянув на бородатое лицо всадника, излучающее спокойствие и радушие: — Мы рады… приветствовать Вас. Это честь для всего состава.       — Вольно, сержант, — с добротой отстегнул Хьялти. — Спасибо.       Офицер по команде сразу опустил голову в книгу, став записывать имя, дату и цель прибытия. Подёргивающийся от волнения почерк не хотел влазить в расчерченные до этого колонки. Сержант, порой, поглядывал на трепыхающийся документ Довакина и не верил собственным глазам. Взгляд Ситилуса соскользнул на строчку: «Семейное положение: женат на принцессе Серане из клана Волкихар». Ситилус невольно посмотрел исподлобья на тёмно-красную всадницу, овившую бледными руками легендарного Довакина, и, конечно, приглядел огонёк глаз, разыгравший в нём некое... смятение. Но офицер не придал особого внимания, ибо второй документ, описывающий принцессу, заинтересовал больше. Написано, правда, очень лаконично, но общее представление о Серане у сержанта сложилось.       Но одна деталь, а если точнее выразится, остальные четыре всадницы, обёрнутые в странные шкуры и без сапог, вызвали немалое непонимание и любопытство, от чего Ситилус решился спросить у Довакина, вернув тому документы:       — Всё в порядке, легат. Правда проезд облагается налогом для негосударственных лиц…— сержант прервался, чтобы в минорной паузе повернуть голову к девушкам, задав тем самым немой вопрос.       — Они с нами, — Хьялти спокойно уловил нить.       — Но… моя обязанность – вести учёт. Я не могу пропустить их без документа или, хотя бы, имени.       Тут в разговор вклинился второй часовой, – если судить по простенькой броне, – приватус-принцип. Он вышел из тени бревенчатого навеса, подошёл вплотную к сержанту и что-то проговорил на ухо, а после посмотрел уважительной учтивостью на Серану. Её глаза сщурились незаметной проницательностью и вспыхнули ответным почётом.       Тут Ситилуса как осенило – он аж вздёрнулся от одного осознания и тут же протараторил:       — К-хм, да, к-хм… Проезжайте, легат. — Сержант тут же отошёл прочь, словно бедный малый, отдувающийся за всех, которого нещадно муштровали за проступки выше поставленные чины.       Второй часовой скрытно преклонил голову.       Хьялти сделал вид, что не заметил.       Как только сержант крикнул верхнему сторожевому открыть ворота, Довакин тут же подстегнул Дымка, и конь застучал копытами по оголённой каменной брусчатке. За ним последовали остальные.       Серана ощутила, что муж что-то подметил, поэтому поспешила ответить на вопрос, который, словно, витал облачком над его непокрытой ничем головой:       — Они скоро узнают, — шепнула ему на ухо со спины.       — Кто? — Хьялти очень точно прочувствовал контекст, но был лишён главного – понимания, какая такая сила стоит за этим словом «они».       — Потом…       Довакин невидимо кивнул и решил осмотреть внутренний двор небольшой имперской “цитадели” из бревна, чтобы сместить внимание от разрастающегося и жгучего интереса произошедшей ситуации: квадратный плацдарм просекала каменная дорога, по которой ездят испокон веков; стены окружают этот крохотный кусочек земли строгими кольями, бойницами и двумя башнями, одна из которых, по-видимому, смотровая. Но основной загвоздкой стала вторая башня, где находится казарма личного состава, кабинет опциона и, что очень любопытно для Хьялти – тюремный блок: он сразу заметил железные решётки на одном-единственном окне второго этажа башни и… почувствовал что-то тянущееся… что, наверное, могло развязать тугой комок забытого прошлого. Или ему просто показалось? Как бы то ни было, Хьялти попридержал коня и ловко спрыгнул с седла, ответив таким же загадочным тоном супруге, но добавив лукавой ухмылки:       — Скоро буду.       Хьялти уверенным и тихим шагом направился в башню, чувствуя, что в спину смотрит не только супруга, новые спутницы, но и остальные легионеры, находящиеся внутри пограничного поста. Кто стоял на часах, кто-то подметал, а кто-то тренировался с мечом, но это замерло в одночасье, стоило только тёмной и непонятной фигуре слезть с коня посреди заставы и твёрдо двигаться в направление их казармы.       Оказавшись у караульного, охранявшего вход в башню, Хьялти сказал:       — От имени легата Довакина Имперского легиона, пропустите в ординаторскую.       Солдат замялся. Ему, конечно же, стало не по себе, да и смутьяны забрались в мысли. Нетипичная ситуация в обыденности, порой, выворачивает голову наперекосяк. Всё, что сумел ответить приватус-гастат – это:       — В-ваши… бумаги… легат.       Переборов внутренний фарс и уверовав, что гастат сумел додуматься до правильного требования, Хьялти вынул документ из дневника и показал караульному.       Тот чуть не подкосился, когда увидел… вернее прочитал, кто перед ним, и тут же сделал неуклюжий шаг в сторону.       — Так-то, — тихо усмехнулся Хьялти и, заходя в башню, попутно похлопал бойца по плечу, который таки сумел сообразить подать громкую команду внутрь казарм:       — Смирно!       — Вольно, — бездумно и почти на подкорке ответил Хьялти, как вновь услышал продублированный крик принципа-гастата:       — Вольно! Старший чин, на выход!       В пустующей казарме, среди одиноких коек, эхо поданных команд пронеслось условным громом, растворившись в тишине. С конца квадратного помещения, из-за закутка, где ютился кабинет и лестница на второй этаж, тут же послышались громоздкие шаги. Навстречу Хьялти настороженно вышел опцион, попутно поправляющий офицерский шлем на голове. Имперец, чёрноволосый, с шикарными усищами и бровями. Как только опцион смог разглядеть с ног до головы тёмную фигуру гостя, он очень сильно свёл брови, да так, что глаза почти скрылись из виду. Нервное и очень встревоженное поведение опциона быстро сменилось почти возмущённым. Отдав воинское приветствие, его бас прорвался наружу:       — Опцион Дорикус. А… вы, смею спросить? — левая густая бровь поднялась наверх. Осанка офицера до сих пор тянулась пружиной.       — Легат Довакин.       Вторая густая бровь поднялась наверх настолько, что сразу подтянула за собой левую.       Хьялти сразу заметил резкий переход к мелкому волнительному дрожанию офицера, посему пробил на лице лёгкую улыбку для разрядки:       — Мы с супругой проезжали мимо, и я захотел осмотреть тюремный блок.       — Д…да, конечно. Прошу, легат, пройдёмте. — Опцион судорожно развернулся к лестнице, но с каждым шагом к ней всё больше обретал уверенность и спокойствие. Видимо слова легата и осознание происходящего доходили постепенно.       — Пользуясь случаем, — ненавязчиво начал Хьялти, поднимаясь за опционом по лестнице, — хотел бы поинтересоваться: ваш непосредственный начальник, капитан, он находится в Бруме на данный момент? У меня есть к нему пару вопросов.       — Так точно. Капитан Дорб находится в Бруме безвылазно. — Бряцающие доспехи опциона гремели на каждой ступени, в отличии от бесшумного легата. — Я могу послать к нему квестора-тессерария, предупредить о вашем визите.       — Не стоит. Я еду не для того, чтобы устраивать надзорную комиссию. — Будто после этих слов Хьялти услышал выдох лёгкости Дорикуса…       Когда солдаты оказались на втором этаже, в тюремном блоке, состоящим из трёх камер временного заключения, Хьялти остановился посреди коридора, просекающий две железные решётки камер вдоль, упираясь в одну.       Опцион замер в волнительном ожидании, посматривая на легата с мыслью о том, что вчера здесь наводился порядок, и если легат придерётся к чему-то, то ближайшие сутки вся таможня будет прибирать этот незначительный кусочек Тамриэля всем составом до искрящего блеска.       Осматривая пустующие камеры, пристальным взглядом, пытаясь увидеть в них что-то, что не доступно глазам, Хьялти спросил офицера спокойным тоном:       — Опцион…       У того сжалось в груди.       — Кто тот приватус-принцип, что сейчас стоит в карауле сержанта Ситилуса? — продолжил, не оборачивая головы.       — Он нарушил какие-то требования и обязанности, легат? Клянусь Восьмью, меры будут применены сию секунду.       — Девятью, опцион, — Хьялти посмотрел с выражением незаметной обиды. — Вы обязаны знать и почитать того, кто воздвиг Третью Империю…       — Виноват.       Хьялти кивнул:       — Но на счёт приватуса: нет, он ничего не нарушил. Хочу знать, кто он и как долго служит на таможне.       — Его имя Дримий, имперец, как и я. Служит на таможне больше года. Переведён по приказу префекта Ромунда из Девятого легиона по здоровью.       — По здоровью? — вопросительно приподнял бровь Хьялти.       — Так точно. Приватус Дримий не мог нести военную службу в Девятом легионе на границе с Чернотопьем по причине аллергии на москитов и влажность.       — Хорошо, — кивнул Хьялти, но в голове держал мысль, что приватус может быть причастен к ним, которые, почему-то, пользуются уважением со стороны Сераны и наоборот. — Передайте приватусу-принципу Дримию благодарность в оказании помощи мне и моей супруге.       — Есть, — отдал воинское приветствие. — Разрешите выполнять?       — Отставить. У меня есть пара вопросов касательно этого блока…— Хьялти с медленного шага двинулся вперёд по деревянному коридору, заглядывая в каждую камеру.       Опцион трепетно последовал за ним по скрипучему деревянному полу.       В каждом отведённом месте для заключения царило абсолютное безмолвие и пустота, наполненная лишь невидимой летающей пылью, которую можно увидеть на солнечном луче света, пробивающемуся через одно-единственное решётчатое окно башни. Железные кандалы, прибитые большими гвоздями к стене, деревянная полка с постеленным сухим сеном и ведро. Строгие, лишённые всего, одинокие камеры будто и не желали, чтобы в них кого-то заселили. Первые две не интересовали Хьялти, как последняя, находящаяся в конце коридорчика. Будто она манила его к себе, тянула неосязаемую ниточку чего-то. Оказавшись перед решётчатыми дверьми, Хьялти дёрнул за прутья и отворил камеру с противным скрипом железных петель. Он безмолвно, проницательно, точным движением проник внутрь. Три деревянные стены сразу стиснули ощущение пространства до маленьких размеров, где очень легко задохнутся в собственном одиночестве. Хьялти заметил какие-то царапки у кровати и ненавязчиво склонился, чтобы рассмотреть. Оказалось, что кто-то считал дни, зачёркивая палочки. В голове Хьялти ютилось стойкое ощущение, что это место не должно было пройти мимо него в той жизни, где он не являлся Довакином. Откуда-то же легионеры приволокли его обмякшее тело в Скайрим до проезжающей телеги с бунтовщиками Братьями Бури и другими преступниками. Имперская застава – ближайшее место “содержания” Сиродила. Но большее разочарование в том, что мысль о принадлежности к этому месту никак не смогло разбудить в Хьялти нечто глубинное, которое могло бы дать намёк на ответ. Оборванная ниточка… Это сказалось внезапной закрытостью ото всех в лице Драконорождённого: пустота; в мире настоящем и мире внутреннем. Хьялти задумался и даже не заметил, что стоял неподвижно, как истукан, около трёх минут, пока взволнованный вопрос опциона не вернул Довакина в реальность, из которой он выпал:       — Есть какие-то замечания, легат?       Хьялти моргнул, очнулся и, развернувшись к стоящему за решёткой опциону, спросил:       — Как давно здесь держали правонарушителей?       — Около месяца назад. Какой-то бездомный, который попытался пересечь заставу ночью.       — Что с ним стало?       — Мы определили его личность и отправили обратно в Сиродил. Ушёл под конвоем спустя три недели заключения.       — Как долго хранится запись о заключённых? Вы же отправляете отчётные книги в библиотеку имперской стражи?       — Так точно. Но не могу знать – этим заведуют библиотекари стражи в Имперском городе. И не ясно, сколько одна книга находится на полке, прежде чем её сожгут или Боги весть что.       — Понятно… Скажите, Дорикус, кто занимал пост опциона на этой таможне летом 201 перед обвалом Белого прохода?       — Не могу знать. Я занимаю этот пост с начала зимы 202 года и прежде сменилось несколько опционов, о которых мне не довелось узнать. Мне кажется, вы найдёте ответ в тех же конторских книгах библиотеки Имперской стражи.       — Хорошо…— тихий взгляд упал на пол, погрузившись в услышанное. Вдруг Хьялти резко произнёс: — Опцион.       Тот аж подпрыгнул от неожиданности:       — Я.       Хьялти вышел из камеры и заскрежетал петлями, захлопнув решётку. Встретившись лицом к лицу с офицером, Дова слегка приулыбнулся и снял перчатку с правой руки:       — Благодарю вас за экскурсию, за достойную службу, — Хьялти крепко пожал руку опциону, но неожиданно для себя ощутил странный знакомый холод в ладони Дорикуса… это на долю секунды смутило его, отразившись искрой хмуренных бровей. — Мне пора ехать дальше.       — Честь для нас, — свойски приулыбнулся Дорикус.              Как только Хьялти вышел на улицу, то свежий воздух сразу разбил комочек пакостного разочарования, упавшего в душу после неудачи в попытке поймать ниточку в тюремном блоке. Вздохнув полной грудью, он повернул голову к караульному, съежившемуся от присутствия легата с приставленной к виску ладони. Хьялти улыбнулся приватусу-гастату и хмыкнул:       — Крепись, скоро смена, — и, вновь, похлопав бедолагу по плечу, пошёл к заждавшейся Серане.       Теперь же все мысли заняло то холодное рукопожатие с опционом. Хьялти шёл в направлении коней и будто начал ощущать, что с таможней что-то не то: она лишь кажется обычной. Ведь те, кто здесь живёт по-настоящему, скрывают истинное нутро, которое знакомо Серане, которая, в свою очередь, почти никогда не покидала остров Волкихар. Теория о том, что таможню держат вампиры очень дурно влияла на остальные догадки. Единственное, что смущало Хьялти и отрицало эту теорию – совершенно нормальный внешний вид легионеров: обычный цвет глаз, даже кожа с румянцем… Может, конечно, Хьялти строит эти догадки питаясь некой паранойей и холодная кожа опциона оказалась таковой, потому что здесь, в горах Джеролл, попросту всегда холодно. Довакин обернул голову в пол-оборота, ибо думал, что все взгляды “легионеров-вампиров” были уставлены на него. Нет, он ошибся: легионеры занимались своими ежедневными делами и несли службу как ни в чём не бывало. Сомнения донеслись вместе с Довакином до коня. Как только Хьялти махнул в седло, то бережные холодные руки овили его, а уши уловили вопрос:       — Узнал, что хотел?       — Не совсем, но есть над чем подумать и поговорить…— довольно улыбнулся Довакин, обернувшись в пол лица. Он подбил стременами коня, который, наконец, повёз нашу пару по расчищенной брусчатке к воротам, открывающим путь в солнечную столицу всего Тамриэля, Сиродил.              Опцион завалился в свой кабинет. Оставшаяся тишина давила на уши после интересного визита легата. Дорикус сел за свой рабочий стол, положив рядом офицерский шлем. Почерневший от времени канделябр освещал полутёмки скромного кабинета: стеллаж, шкаф, сундук и бойцовую койку. Но глаза Дорикуса блестели – дорога привела Довакина в Сиродил! Опцион схватил перо из чернильницы, бумагу из ящика и громко крикнул в пустоту казармы: «Караульный!».       Раздались небрежные и поспешные шаги, почти бег, бряцающий металлом и клепками. На пороге кабинета возник неряшливый образ приватуса-гастата. Опцион с пренебрежением оглядел солдата, но, невзирая на этот беспорядок, попросил караульного вызвать Дримия. Приватус тут же умчался прочь.       Когда Дримий прибыл к кабинету, то опцион во всю выписывал на бумаге длинное слово. Когда последний завиток окончился, Дорикус поставил точку, расписался и убрал перо. Взгляд опциона был серьёзен: не такой, каким приветствовал легата; не такой, каким обходился с подчинёнными. Этот взгляд для особенных и посвящённых. Опцион сложил письмо в конверт, вынул небольшой штемпель из ящика и, нагрев сургуч, поставил печать, где очень элегантно красовались и переплетались буквы “C” и “В”. Протянув послание приватусу-принципу, Дорикус был краток:       — Снимаю тебя с караула. У тебя три ночи. Передай ему лично.       — Будет исполнено, опцион — с лёгким поклоном приватус-принцип взял письмо и негромко добавил с явственной улыбкой: — Да здравствует Наш Орден, — и скрылся за дверью.              Белый проход перестал сжимать тисками и выпустил раздольную дорогу на свободу, вперёд и резко вниз, по крутому склону, петляя между валунами и редкими деревьями.       Солнечный первый день Весны только раззадоривал выжидание тепла, травы, цветов и нежности возрождающейся природы. Хьялти радовался, что нынче Весну не придётся ждать так долго – в Сиродил она приходит быстрее. Но сейчас – задувающий ветер, прошивающий одежду будто иглой, отрезвляющий жест Матери-Зимы.       Здесь горы расщепились на небольшую равнинку, после которой путь прыгал вниз с большой высоты в просторный перевал, в мягкое небытие и зачарованность от внешнего мира. Горы Джеролл – естественное преграждение между севером и югом, Скайримом и Сиродилом. Свой отдельный мир между мирами. Спокойствие и ласковый прибой ветра. Сосны пушились закалёнными в морозе ветвям и неожиданно уступали своё первенство высокому ясеню, который вездесуще порос стройными верхушками вперемешку с хвойными. Дорога, присыпанная свежим нахлёстом из снега, ускользала из-под железных подков лошадей. Ощущение, что пересекли границу, никак не прыгало; только ненароком смешалось с повседневным и обыденным пейзажем “скайримских” гор, в которых, казалось, провели всю жизнь. Но душа знала, что Север – позади. Дом – позади. Друзья – позади. А впереди – сплошная неизвестность. И эта неизвестность сразу встретила героев далёким-далёким пейзажем, где виднелся тот самый шпиль Башни Белого Золота, раздвигающий своей белизной поросшие ветви деревьев и серые куски камней. Один только вид на столицу вонзил искренний восторг и радость в грудь, в сердце, в душу. Колона тут же остановилась: ощущение нового, захватывающего дух, непредсказуемого и увлекательного, разогрелось не только в Хьялти, но и в Серане спустя почти полгода, с момента Ветреного Пика. Они оба скромно улыбались и понимали друг друга телепатически, на уровне объятий, через которые, видимо, переходили чувства и мысли.       Неожиданно над головами путешественников пролетел бурый сокол и умчался в направлении Башни Белого Золота по голубому и безоблачному небу, окликнув округу своим раскатистым кличем. Хьялти смотрел на улетающую прочь птицу и подумал о нём, о Боге-Императоре. Хотя, в этот момент в голове Хьялти промелькнуло ещё много разных мыслей, казалось бы, о несвязном, но которые можно описать следующей строкой: о существовании в этом мире. Великие думы проникли в голову лишь на мгновение, но мгновения хватило, чтобы ощутить в этой благодати свою роль и причастность.       — Добро пожаловать в Сиродил…— с неестественной для Ундви мягкостью выронилось с её губ. Будто нордка не верила своим глазам и придала пейзажу, снегу, башне почти сокральный вид.       Сиона, сидящая позади Ундви, воскликнула:       — Ой! Я вижу Имперский город прямо отсюда!       — Не перестану наслаждаться подобным видам…— тихо и почти не слышно из-за дующего ветра проговорила Анреа. Тилвисия же до сих пор не проронила ни слова, лишь цеплялась за сестру, как за спасительную соломинку в бурном потоке реки.       Однако взгляд Сионы приковался и к другой башне, стоящей почти что на одной высоте с героями, подбивающей перевал с противоположной стороны:       — Смотрите-ка, ещё какая-то башня. Такая высокая, чёрная, со шпилями… Ундви, ты знаешь про неё что-нибудь?       — Бабушка рассказывала, что некогда там жил прославленный Чемпион Сиродила. Правда-неправда – я не знаю. Но и бабушке до этого рассказывала прабабушка, а до этого прапрабабушка. Так что вполне может быть.       Хьялти прихмурил брови, воздержавшись от расспросов, ибо их ещё предстоит великое множество.              Аккуратно преодолев спуск, герои въехали на полянку горного перевала. Среди застывших во времени белых ясеней, глыб и шуршащей травы, в центре виднелся странный холм, впитавший в себя острорукий валун со странными гранёнными краями, напоминающий больше лапу, если поиграть воображением.       — Скала «Коготь дракона», — с той же неподдельной лаской проговорила Ундви, не отрывая взгляда от валуна.       Серана с любопытством начала находить сходства с когтями драконов из курганов нордов. И ведь находила всё больше, отчего её лицо озаряла улыбка.       — Как будто древние норды оставили здесь свой след, — подметила Сиона.       Хьялти не был заинтересован камнем, как ответом на следующий вопрос:       — Далеко Брума?       — Скала – первый звоночек, что мы в правильном направлении. Едем дальше, на юг. Дорога выведет нас прямо к воротам.       Серана, раззадоренная любопытством, позволила ещё один вопрос:       — Мы никогда не были в Бруме, — надеждой поглядывая сверкающими из-под капюшона глазами на Ундви. — Можете рассказать о городе? Кто там живёт?       На что нордка разочарованно улыбнулась и хмыкнула, а после тихого молчания, собрала воспоминания и рассказала о них:       — Брума – это… Дом, — тут её лицо блекло озарилось радостью. — Если вы – норды, то в Бруме будете, как дома. Город мало отличается от Родины: деревянные дома, уютные камины, шумные трактиры, северяне, что напиваются медовухой, а после барагозят…— Ундви приулыбнулась, а после, невзначай, уделила внимание глазам Сераны, стараясь с интересом и осторожностью изучить их необычность.       — А что же до Кризиса Обливиона? — вклинился Хьялти проницательным вопросом. — Существуют ли остатки или намёки на тёмные времена?       — Конечно… Это память о тех героях и о тех жертвах, которые понёс народ Сиродила… Думаю, вы сами скоро всё увидите.       От скалы-когтя пути резко разбегалась в разные стороны: одна влево, на восток, забегая вокруг громоздкой горы с чёрной башней, а вторая – дальше, на юг, приподнимаясь на лёгкую возвышенность. Хьялти, едущий впереди колонны, не был в бушующих ожиданиях и накрученных представлениях: он понимал, что мало чего хорошего ждёт впереди. Это не пессимистическое настроение играло на душе, как ветер играет в волосах, а скорее реалистические грёзы, которые ждут вон там, дальше, где виден голубой горизонт возвышенности, за которым – Брума. Никак Хьялти не мог понять и подумать, что спустя два года вернётся в провинцию, откуда, как ему кажется, однажды пришлось бежать. Иногда, всё-таки, вопрос о логичности сего путешествия закрадывался в голову: почему бы просто не оставить всё, как есть? Почему бы не продолжить свою сегодняшнюю жизнь, как жизнь чистого листа; без прошлого, от которого становится плохо внутри, на уровне души или выше. Неужто он и впрямь баран, чтобы тупорого идти туда, откуда бежал? Упрямство и неуверенность. Может страх. Скорее – всё вместе. Конечно, спихнуть на Богов и Судьбу было бы очень просто, но не хочется и не можется. Не в этот раз.              Наконец, минуя заснеженный холм, петляющая дорога вывела к бугристому и снежному простору, серым стенам, воротам и бойницам – Брума. Сложная местность делает город отличным опором и защитником столичной провинции; он аккуратно устроился на балансирующем краю оврага и крутого склона. Брума, как безмолвный горный страж, тихо и мирно наблюдает за блеском верхушки Белой Башни свысока. Но самого Имперского города отсюда не видать – крутой склон Серебряной дороги полностью порос спящими под снегом ясенями и громадными камнями. Серана сразу заметила подёргивающиеся на ветру жёлтые знамёна с чёрным орлом, размахнувшим крыла. Единственные жёлтые знамёна, которые она знала – вайтранские. Тут же нескрываемая улыбка расползлась по её бледному лицу, прикрытому сенью капюшона. Хладные руки ближе прижались к мужу в объятиях и Серана сказала:       — Наконец-то, мы сделали это.       — Да…— со вздохом прикрашенной тоски или грусти послышалось от Хьялти.       — Ты не рад? — её бровь поднялась наверх.       — Это… сложно. Скорее всего рад… Да.       Серана внимательно улавливала каждую нотку и интонацию в речевых и мысленных метаниях Хьялти. Возможно, она понимала, что именно сейчас говорит за него: страх, неуверенность и воспоминания о прошлом. Отчуждённость. Одиночество… Она тяжко вздохнула про себя, мысленно взмолив о том, чтобы ноша его упала с плеч. Серана прижалась ближе, почти даже уселась в одно седло, насколько это было возможно, но всё равно обхватила Хьялти обеими руками.       На хмуром лице Довакина проскочила искра нежной улыбки, но тут же погасла, как только взгляд его упал на испещрённую буровую местность подле Брумы, где из-под земли торчали неестественные острые глыбы магматического камня, взмывающие ввысь и… металл. Даэдрический металл огромнейшего кругового механизма с наконечниками-ножами, предназначенными будто для потрошения всего живого и неживого. Большущая машина, словно хищный заострённый червь выныривала из-под земли и желала только одного – смерти и разрушения.       Это настолько впечатлило Довакина, что тот без раздумий остановил коня и спешился на твердь каменной дороги, не отворачивая взгляда от монструозности даэдрической идеи, воплощённом в нечто ужасающее.       — Хьялти…— за спиной раздался предупреждающий голос Ундви.       Он обернулся и спросил с толикой удивляющего страха:       — Надеюсь твоя бабушка рассказывала, что это такое?       — Осадное орудие, — почти холодно отозвалась нордка. Тут в её голосе послышалось что-то трепещущее и цитируемое: — “Двести лет назад таким орудием даэдра полностью уничтожили Кватч. Но здесь, под Брумой, в сражении за Тамриэль, Мартин Септим и Чемпион Сиродила возглавили войско у стен Брумы и дали отпор превосходящим даэдра, вовремя закрыв громадные Врата Обливиона, переломив ход битвы…” Слова, которые вы можете услышать из-под каждого тапка, которого спросите, — вновь охладел её голос. — Эхо прошлого.       Последние выражение Ундви словно ударили чем-то тяжёлым Хьялти куда-то в грудь, может в сердце. Отчего ему немного поплохело и свернуло дыхание. Брови нахмурились, глаза забегали по очернелой земле вперемешку с обледенелым снегом. Он проложил руку к груди и… нащупал дневник. Листы сразу зашуршали и карандаш заскрежетал по бумаге в описании этой осадной машины.       — А эти Ворота Обливиона, — невзначай спросила Серана во время паузы, не сводя глаз ни с мужа, ни с обломков магматических ворот. — сколько их было?       — Не знаю. Учёные, маги и идиоты ходили и считали их после Кризиса. Спросите лучше у них. Я – не библиотека. В городе было отделение Шепчущих, насколько помню. Зайдите к ним, если будет время. — Спустя коротенькую тишину Ундви добавила: — В конюшнях работал мой знакомый. Надеюсь, он всё ещё там. Пристроит лошадей за полцены.       — Это хорошо, — с хлопком дневника проговорил Хьялти и убрал его за пазуху. — Веди.              Долго колона провожала взглядом творение даэдра, вдаваясь в воображения того, как это могло выглядеть на самом деле.       Чем ближе приближались к городу, тем громче становилось в округе. Уши сразу замечают резкий переход с умиротворённых гор на бурную городскую возню. То тут, то там – прохожие, телеги, лай собак, какие-то бедняки жмутся у жаровни, а, явно выделясь среди обычной черни, стражники ходили парами, блестели доспехами и жёлтыми одеяниями, придерживая рукоятки мечей.       Конюшни гудели стуком молотков, пахли навозом и лошадьми. Работа здесь не заканчивается никогда. Никто не обращал внимание на приезжих. У всех свои заботы.       Ундви очень уверенно скакала впереди. Проезжая мимо стойл, она резко остановилась у одной, взглянув в тамошнюю темноту. Нордка искренне улыбнулась за много времени и смахнула с седла, оставив Сиону и данмерок на лошадях. Из стойла вышел бородатый дядька в замызганном фартуке, натянутым на большой живот. Он снял перчатки и завернул их за верёвочный пояс, грубо причесав полысевшие чёрные волосы и бороду.       — Кого я вижу, Ундви! Я бы обнял, да грязный! — здоровяк осмотрел девушку с головы до голых пят. — Шоровы кости, где ты была и во что одета? Ещё и не одна…— конюх увидал компанию подружек за её спиной, к которой подъехали ещё двое на коне: бородатый мужчина в чёрном и чёрно-красная дама с капюшоном.       — Долгая история, — Ундви не удавалось сдерживать улыбку. — Теперь, я дома…— она обернулась, как только Довакин спешился с коня и подошёл сзади. — Знакомься, это – Хьялти, мой… друг.       — Грумар, — добродушный конюх протёр ладонь о штанину, прежде чем протянуть.       Хьялти снял перчатку и крепко пожал руку, учтиво обмолвившись:       — Рад знакомству.       — Ещё один норд в этих краях. Что привело вас? — Грумар внимательно рассматривал и изучал лицо единственного мужчины среди попутчиц.       — Она, — Хьялти свёл радушные глаза на Ундви. — Мы встретились не так далеко от границы и совместный путь привёл сюда.       — Да, Ундви умеет собирать вокруг себя людей… Так чем могу служить?       Ундви ответила прежде, чем Хьялти успел открыть рот:       — Присмотри на нашими кобылками.       Но вклинился Хьялти:       — Нет, лучше: присмотри за двумя серыми, а вон того бурого, — он указал на коня, на котором сидели данмерки, — забирай себе.       Ундви выразила молчаливое непонимание.       — Ха, деловой… И за сколько предлагаешь? — Грумар уткнул руки в боки.       — Пять сот без документов.       — Четыреста.       — Четыреста пятьдесят, — настоял Дова.       — Я не могу взять безхозного жеребца за такую большую сумму. Четыреста – конечное предложение.       Повернувшись к Ундви, Хьялти приподнял бровь в вопросе:       — Вам хватит четыреста золотых на первое время?       — Хочешь отдать эти деньги нам?       — Мне то зачем? — улыбнулся он.       Тут Грумар махнул рукой и раздобрел:       — Ладно, заберу за пятьсот.       — Договорились, — Хьялти радостно вновь пожал руку конюху, и тот удалился в сторону небольшого домика, похожего на бедный двухэтажный трактир где-то на окраине захолустья.       — Неожиданное решение с твоей стороны, — Ундви плотнее запахнулась шкурой.       — Кажется, что деньги и обувь сейчас важнее, нежели один-единственный конь на вас четверых.       — Ты прав.       Пока конюх отсутствовал, Серана всё время рассматривала округу: высоченные каменные стены поднимались в небосвод, надёжно охраняя сон и мир северного города. В прилежных территориях графства Брума находилось множество скал. Отчего, приподняв свой взор чуть выше, Серана подметила на севере гор Джеролл какую-то отдалённую почерневшую крепость или постройку, возвышающаяся над Сиродилом и Брумой в частности. Внутренний интерес, конечно, возымел эффект, но не такой курьёзный, как ещё одни обломки Врат Обливиона, находящиеся прямиком под стенами Брумы с южной стороны. Власти города осторожно облагородили местность вокруг застывших магмовых зубов и разощрённых камней, сделав Врата местом памяти и, может, в знак мужества. Теперь вокруг чёрных разрушенных Врат росли аккуратно посаженные деревья, сновали какие-то прохожие, бродили стражники, подметали каменные дорожки дворники. Словно в жестокий мир разрушительной части Обливиона привили покой и гармонию. Серане это очень понравилось, такое бережное отношение сиродильцев к собственной истории. Поэтому желание посетить эти Врата росли с каждой минутой их разглядывания.       Когда вернулся Грумар, то в руке держал толстый кошель с бряцающими монетками. Сделка состоялась успешно: бурый конь ушёл под опеку нового хозяина, а верный Дымок и Эмили остались под убранной и чистой крышей стойла, набитого сеном; вырученные деньги радовали душу Ундви не меньше, чем медвежья шкура на её нагом и грязном теле.       Хьялти почему-то предвкушал, что в Бруме задержится на денёк другой, поэтому решился взять большую часть вещей, в частности оружие, с собой, ибо оставлять собственное добро в стойле – не благоразумно. Меч, щит, лук, колчан, кинжал. Выглядел он, мягко сказать, угрожающе, выряженный и вооружённый. Чего не скажешь о Серане, вогрузившей на себя лишь походную и наплечную сумочку.              Распрощавшись с конюхом, интересная компания двинулась в сторону высоких городских ворот, охраняемых двумя здоровенными башнями и стражей, мелькающей жёлтыми цветами одежды среди серого люда.       Дорога от конюшен, слава Девяти, вымощена большими плитами, но грязь, смешанная с подтаявшим снегом и, возможно, навозом, хлюпала под босыми ногами Ундви, Сионы, и сестёр, держащихся друг за друга, как перед смертельной казнью. Порою, кто-то да бросал неподобающие хмурые взгляды в их сторону. Понятно почему – со стороны смотрится, как вооружённый до зубов человек, сопровождает полунагих девушек в город. Особенно в контексте того, что его собственные одежды и одежда Сераны выдаёт в них отнюдь не простолюдинов.       По большей части снующему и суетливому народу всё равно. Кроме стражи…       Врата в город оставались открытыми, все свободно проходили туда-сюда: бродяги, купцы, телеги, но именно компанию Хьялти остановили двое настырных стражников в кольчужных одеждах, раскрашенных жёлтым с чёрным орлом по середине. Пластинчатые наручи, наплечники, шлем и мечи. Они подошли наперекор движению с вытянутой ладонью:       — Стойте, — проговорил со шлемом без забрала, с бородкой и светлым цветом лица. Норд. Пониже Хьялти, но говорил именно ему, глядя в глаза, — именем графини Элизы я приказываю ответить: кто вы такой, кто эти женщины, и что привело вас в славный город Бруму?       — Добрый день. Думаю, произошло лёгкое недоразумение. Я – Хьялти. Моя жена, Серана, — указал на неё, смотрящую под ноги, прячущую глаза под капюшон всё глубже и глубже. — Сиона. Тилвисия и её сестра Анреа. Ундви, уроженка города Брумы.       Стражники смутились, будто слыхали это имя ранее или что-то такое, что заставило их обменятся взглядами.       Немного опешив, Ундви не подала виду и лишь в мыслях упрекнула Хьялти в том, что родом она из Винтерхолда, и что говорить настоящие имена после побега из рабства – не самая хорошая затея. Она сдержала мысленный порыв и поддержала разговор уверенным гласом:       — Да, это я. Вернулась спустя столько времени и намереваюсь пройти через ворота и попасть в собственный дом в Квартале бедных. Ещё какие-то вопросы? — Её настырность и доля нетерпеливости плеснули немного через край.       — Ну-у…эм…— растерялся стражник. — Почему вы одеты в одни лишь шкуры?       — Модно, — нахмурилась Ундви. — Так вы пропустите?       — Хорошо, проходите, — стражники сдвинулись с места.       Задышалось свободнее и чище. Свежий воздух, спускающийся с гор, ласково обнял и умчался через ворота, ведя за собой всю странную компанию, подёргивая расплетённые волосы и волоски шкур.              Брума. Единственный город в столичной провинции, покрытый снегом большую часть года. Центральный и оживлённый проспект тянулся каменной брусчаткой вперёд и вверх, собирая за собой деревянные дома, черепичные крыши, огонь жаровниц, хлад торчащих валунов и просыпающиеся кусты растений. Пахло деревом, свежим хлебом и прохладой, омывающей нос с каждым вздохом. Высокие стены окружали северный городишко со всех сторон, не пропуская мнимую опасность и сильные ветра. Башни, натыканные то тут, то там, грубо стискивали округлой формой укреплённую часть города – замок Брума, к которому вёл проспект, взбираясь лестницами на искусcно созданные возвышения из камня. Люди здесь выглядели…уставшими? К кому в глаза не посмотри, Хьялти не видел ни искры, ни отличной радости, ничего. Это смущало первое время, когда Ундви вела их всех по проспекту, скользя мимо народа, как кошка. Живут, будто лишились чего-то очень важного. Но чего – Хьялти пока не понимал, не мог выяснить. Взгляд цеплялся за обстановку, за выражения лиц, за угрюмость и затишье. Не так он представлял ощущение от северного города столицы. Ундви резко свернула с шумного проспекта налево, в узкую улицу, пролегающую между высокой готической часовней, – на которую Серана иногда посматривала, – и пожухлыми деревянными домами. Вытянутая Часовня пробила в колокола и Хьялти даже немного вздрогнул от неожиданности. Протяжный звон означал пройденный час. Гул с трепетом пролетел в горизонт на многие метры…       Квартал бедных. Так его называют в городе. Сюда стекаются все, кому не хватило денег, чести, положения. Местное захолустье, где встретить патрульного – скорее к удаче, нежели обыкновенность. Раскисшие от времени и влаги доски и брёвна домов начали слегка расходится и косится. Грязь и снег под ногами казалась непроходимой, хлюпая по жиже, перескакивая на окаменелые кочки бывшей каменной брусчатки. Ундви и остальные шли босиком по грязи совершенно не взирая. Хьялти почувствовал себя неженкой в какой-то момент, стараясь перешагивать лужи, как можно чаще. Но продлилось это не долго. Ундви остановилась около захолустной лачуги: тёмные паутинные окна, лесенки крыльца рассохлись, крыша вроде как отходила местами. Ундви замерла на месте, осматривая крылечко. Своё крылечко. Думаю, что она могла даже прослезится, но, разумеется, не подала виду остальным, даже своим девочкам.       — Я дома…— прошептала она практически созвучно с колыханием ветра.       Сиона аккуратно подошла к нордке и очень чувственно погладила по спине. Ундви не сводила глаз с входной двери и до сих пор не осознала происходящее с ней. Проморгавшись от мыслей, воспоминаний, счастий и невзгод, её лицо обрело прежнюю устойчивость и решительность. Ундви вступила грязными ногами на покосившееся крыльцо собственного дома. Под окошком, у входной двери, Ундви осторожно отодвинула дощечку карниза и выудила проржавевший ключик в паутине.       Щёлкнув пару раз в скважине, дверь отворилась, прогнав долгую темноту, царящую внутри. Пыль и мрак. Вот что первое встретило её спустя три года отсутствия в почти родной Бруме. Ундви первая перешагнула через порог со словами: «Добро пожаловать». Остальные неспешно заскочили внутрь. Замыкающим зашёл Хьялти и, сотворив заклинание Свет свечи, рассеявший остатки темноты, закрыл за собой дверь.       Паутина, заброшенные стулья, стол, камин, погасшая наверху люстра из железа и свечей, шкуры, расстеленные то на полу, то на стенах. Зал выглядел достаточно небольшим, чтобы умещать в себе прибывшую компанию. Ундви застучала поленьями, складывая их в растопку. Довакин тут же оказался рядом, чтобы зажечь огонь. Вскоре тёплый свет покрыл видимым уютом даже такой невзрачный интерьер. Дровишки стреляли и щёлкали, а огонь поглощал их всё более и более, окрашивая в обугленную краску.       — Что ж, — начала Ундви. — Ближайшее время нам всем предстоит заняться делами: кто-то убирает пыль, кто-то моет посуду, а кто-то идёт за продуктами, — и её взгляд аккуратно спустился на Хьялти и Серану.       Хьялти незримо кивнул, ведь это именно то, что сейчас хотелось больше всего – прогуляться по городу, пособирать слухи, информацию, поглядеть цены, познакомится с Брумой. Кажется, что Ундви ещё задолго видела это желание.       Ундви выискала взглядом плетённую корзину, заваленную каким-то вековым хламом и, кое-как достав её, протянула Довакину:       — Деньги используйте с продажи коня. Вам стоит посетить таверну «Кружка и ложка» на углу проспекта и нашей улицы. Там можно купить овощи и свежий сельдерей. Мясо и выпивка у них плохая… По крайней мере так было раньше… Мясо и мёд берите в «Радушии Джеролла», таверне, стоящей выше по проспекту на возвышенности.       — Сориентируемся, — Хьялти с прикрытой улыбкой прихватил корзинку и вышел с Сераной из дому.

II

      Прохладный ветерок некой свободы ласково заструился по волосам и бороде Довакина с чувством некой вседозволенности, но и обязанности перед просьбой Ундви. Сжимая крепче корзину в руке, он посмотрел на Серану, стиснувшей руки на груди. Она смотрела куда-то вдаль улицы, по которой шли не так давно. После её взгляд поднялся чуть выше, на величественную часовню. В нависшем безмолвии чувствовался вопрос от Хьялти:       — О чём думаешь?..       — Что мы, наконец, выбрались куда-то слишком далеко, — её огненные глаза встретились с глазами Хьялти. — Здесь всё чуждо… Хотя, вроде, знакомо… Ты заметил здешний акцент горожан? Он же отличается от нашего.       — Ну есть немного. Более мягкий… Ладно, пошли.       Взявшись под ручки, они спустились с кривоватого крылечка и захлюпали по дороге в сторону местной таверны, стоящей прямо на углу пересечения главного проспекта. «Кружка и ложка», так назвала эту таверну Ундви, где нужно купить овощей и, для чего-то, сельдерей. Уж не знай какое блюдо задумала та женщина…       — Ты видел ещё одни Врата Обливиона прямо под стенами Брумы?       — Нет, где?       — С южной стороны. Там всё так облагорожено, сделано.       Пара одновременно и в ногу ловко перешагнула через лужицу.       — Хочешь туда прогуляться?       — Если будет время. Солнце то послеобеденное. Часа три до захода.       — Ночью?       — Нет… Я просто, — тут лицо Сераны замялось либо в смятении, либо в чувстве какой-то вины. — Хочу есть. Вот про что.       — Ха-х, не ты одна, — подбил её локтём в бок, припоминая сумбурное утро в Фолкрите и разделение собственной еды девушкам. — Сейчас накупим нужного, снимем комнату в какой-нибудь таверне, вернёмся, покушаем и жизнь заиграет.       На что Серане осталось только приулыбнуться оптимизму.              Чем ближе они подходили к таверне, тем громче становился проспект. Хьялти подметил на одном одноэтажном домике из досок и бруса вывеску «Кружка и ложка», под которым ютились несколько нордов и что-то очень громко обсуждали или ругались в окружении поддатой компании. День последнего выходного перед рабочей неделей. Что ещё можно ожидать у подобных заведений в Квартале бедных? Но это нисколько не смутило Хьялти, и он всё-таки аккуратно повёл супругу в обход этой маленькой заварушки.       Один из той компании, рыжеватый норд в тряпичной фуфайке с пышными усищами подметил проходящую тёмным силуэтом парочку и окликнул их фразой: «Эй, вы кто такие?». На самом деле чёрные доспехи и одежды выбивали Хьялти и Серану из общей массы горожан и простолюдинов. На мгновение Хьялти представил, если бы он завалился в город в своей чешуйчатой броне из костей дракона. Вот было бы зрелище. Чувствовал себя не только, не в своей тарелке, а даже как клоун, которого забыли и уехали труппой без него. Может и в Скайриме его таким представляли первое время? Но, полагаю, там уже привыкли.       Но возникшая ситуация разрешилась буквально двумя встречными предложениями от Хьялти, который вежливо объяснился, что ищет, где купить продуктов для Ундви, живущей вон в том доме. На что рыжеволосый норд раздобрел и дружелюбно подсказал, что в «Кружке и ложке» ловить нынче нечего (дела у них не идут, а только дешёвая выпивка), а лучше отправляться в «Радушие Джеролл» через вон тех торговцев-орков, что встали станом прямиком на проспекте возле каменного пьедестала, на котором, по-видимому, до недавнего времени стояла какая-то статуя.       Поблагодарив за подсказку, пара отправилась по наводке норда на шумный проспект, где ходили люди, бегали дети, торговались случайные продавцы, стоящие со своими телегами. Жизнь в Бруме кипела, но кипела, скорее всего, на первый взгляд, потому что ощущение чего-то случившегося всё-таки не покидали Хьялти. Будто эта жизнь – последствие раненных событий. И отнюдь не действиями двухвековой давности с Кризисом, а наоборот, случившиеся доселе или несколько лет назад.              Когда он с Сераной вилял по проспекту, поднимаясь всё выше к лестницам, ведущим на возвышения, где стоял трактир «Радушие Джеролла» и ещё какие-то заведения, то порой взгляд цеплялся не только на многоликих прохожих разного рода и статуса, но и на часовню, возвышающейся над проспектом тянущимися линиями готической архитектуры. И Хьялти не понимал, почему он время от времени просто и откровенно таращился на это здание. Его даже пару раз чуть не сбили, – Серана вовремя оттаскивала на свою сторону и даже обмолвилась, чтобы тот не зевал, – однако в церкви что-то было. И посетить эту церковь необходимо… Хотя бы в ближайшее время.       Отвлекающим манёвром предстал настырный торговец-орк: тот представился Дрогом и продемонстрировал товары для проходящих мимо Хьялти и Сераны: различные баночки, какие-то посохи из Эльсвейра, оружие из айледских развалин, мифриловые доспехи. Глаз зацепился, если говорить проще, и неохотные покупатели остановились у телеги орка, где за товарами наблюдал ещё один старый орк, который хмуро сидел на табуретке и тянул из трубки дым, о чём-то бурча себе под нос. Дрог распинался перед Хьялти разъясняясь о преимуществах различных вещей, дабы тот купил что-нибудь, но Довакин и сам, в какой-то степени, был ушлым торговцем, отчего и начал выбивать клин клином:       — Смотрю ваши товары очень разнообразны…       — Конечно! Мы путешествуем по всему Тамриэлю в поисках интересных артефактов и вещей на продажу! Не то, что грабим курганы и разбрасываем мусор в древних склепах, но имеем отличных знакомых, – которые этим и занимаются… Вы, я смотрю, человек боевой закалки, — внимательно нащурился Дрог обрисовывая взглядом угрожающий силуэт Довакина во все оружии, так сказать, — поэтому у меня есть для вас отличное предложение! Вот, посмотрите…— орк подскочил к телеге и закопошился в ней, случайно растолкав своего старого напарника, от чего тот, можно сказать, проснулся и бурчливым настроением осмотрел покупателей.       Хьялти переглянулся с Сераной с большим скепсисом, попутно держа в голове мысль о целостности содержимого в своих карманах, ибо стоять на проспекте в оживлённой толпе народу – быть лёгкой мишенью для карманников. Уж кто-кто, а Хьялти это дело знал, да не по наслышке…       И вдруг старый орк что-то буркнул своему копошащемуся напарнику, где Серана смогла отчётливо разобрать, что старик предлагает заключить с ними сделку, раз покупатели как-раз подходят для задуманного. Она не подала виду, но морально вооружилась.       Дрог что-то пшикнул в ответ деду, и, вынув из телеги странной формы посох из кости, вернулся к покупателям:       — Вот, глядите! Посох отречённой Некромантии, сделанный из костей скайримских мамонтов и их бивней. Эта штука отлично связывает себя с носителем и активирует скрытые способности, которые, в свою очередь, наделяют владельца неслыханной силой!       Хьялти разглядывал посох с тем же скепсисом и сомнением. Однако, странные выгравированные руны и составная конструкция из трёх костей могло что-то да и значить для любителей Некромантии. Точно не для мастеров этой школы. Особенно которым впаривают “невероятный артефакт” какие-то торговцы-орки на оживлённом проспекте Брумы. Хьялти даже не хотел задавать вопрос о том, сколько эта штука стоит, но чем оказался удивлён, так это тому, что Серана вдруг ни с того, ни с сего начала торговаться:       — Мистер Дрог, вы сказали, что мы – люди “боевой закалки”, не так ли?       — Верно…— смущённый акцент орка переметнулся на девушку в капюшоне.       — Поэтому я более заинтересована не в посохе, а в сделке, которую предложил ваш коллега. Мы бы с удовольствием послушали его предложение, нежели ваше.       — Тогда это меняет дело…— Дрог переглянулся со стариной взглядом доверительным. Будто передавал ответственность в руки напарника.       Старый орк, скрипя коленями, валко встал с насидки и вышел вперёд. Его высокая фигура оказалась почти наголову выше Сераны. Болотистая кожа, седые плешивые волосы, завязанные на узелок сзади и густющая борода. А зелёные глаза изучали покупателей с внимательностью и пронзительностью, особенно задержавшись на облике Сераны.       Хьялти подметил некоторое сходство старого орка с Урагом гро-Шубом, библиотекарем Коллегии Винтерхолда.       — Моё имя, — начал старик, обращаясь к Серане, — Рогб гро-Шагрод. Не сказать, что удивлён вашей остротой слуха, но удивлён интересу и самоотверженности, которую мало где видел. Могу ли я спросить ваши имена?       — Серана, — слегка преклонила голову с лёгким желанием сделать реверансик, но не стала.       — Хьялти, — лаконично прозвучал он.       — Если позволите, — Рогб протянул девушке свою грубую ладонь для аккуратного рукопожатия.       На что Серана ответила тактностью.       — Такая холодная, — подметил орк, придерживая её правую фарфоровую ручку и раз за разом поглядывая в её огненные глаза. Очевидно, что старик прокручивал какую-то догадку у себя в голове, подметив в её глазах неестественный цвет и… голод, скрывающийся в сени капюшона. Когда их руки расцепились, то Рогб произнёс следующее: — Многое в жизни повидал, но, видит Малакат, это судьбоносная встреча. Вы хотели услышать предложение. Что ж… Я попрошу у вас невозможного, так как сам потратил долгие годы и всё безрезультатно: отыщите мою дочь и передайте вот это послание, — старый орк очень осторожно вынул из нагрудного кармана потрёпанную временем сложенную бумажку и протянул Серане. — Скажите, что буду ждать её возвращения домой.       — Как же зовут вашу дочь? — Серана трепетно убрала бумагу в свою наплечную сумочку.       — Сейчас имя может быть другим, но когда она родилась, то назвал её Урза гра-Шагрод. Высокая, волосы чёрные, глаза – изумруды… Если у вас получится и она придёт ко мне, то можете брать даром всё, что захотите, — орк развёл руками в сторону, жестом показывая “торговые угодья” телеги, набитой различным. — Мне оно ни к чему, а вам может пригодится.       — Хорошо, мы постараемся, — добродушная, но скромная улыбка Сераны показалась под капюшоном.       — Вы, дорогая – моя последняя надежда…              Следуя выше по проспекту, ощущение, что Рогб раскусил её истинную натуру не покидало голову девушки. Даже если она старалась сфокусироваться на другом, бегая глазами по очищенной брусчатой дороге, то собственная тень, кажется, отражала её суть. Страшную на самом деле суть. Которую, почему-то, не страшится не муж, ни Брин, ни пожилой орк… Размышления на эту тему хотелось бы поднять с мужем отдельно, при разговоре по душам, – когда подвернётся минутка, – а сейчас нужно купить продуктов в таверне, что стоит наверху на каменном возвышении, забронировать номерок, самой “покушать”, если Хьялти не против, ну и идти обратно, чтобы уж все, за кого она чувствовала хоть небольшую ответственность могли сыто вздохнуть и расслабится.       Вдруг Хьялти подхватил жену за собой, уведя её расфокусированную походку от проходящих напролом колонны стражников в жёлтом. Это мало-мальски вернуло девушку из безмолвного и скрытого мира в этот, где до таверны осталось взобраться по ступенькам и зайти в большое деревянное здание с табличкой «Радушие Джеролла».       — И на тебя этот город влияет? — Хьялти подначил вопросом.       — Может быть, — в миг отрезвела от скрупулёзных дум, улыбнувшись как невзначай.              Резные деревянные двери распахнулись и тут же повеяло жаренным свиным мясом на угле с травами и душицей. Самое страшное – заходить голодным в заведение. Такой букет ароматов бесщадно бьёт по носу и впивается самыми различными фантазиями о вкушении различных вкусностей. Слюноотделение включилось моментально и Хьялти проглотил комок в горло. Интересно то, что именно в этот момент ему представилось с каким терпением и самообладанием к нему относится Серана (терпеть манящий и ароматный запах мяса на блюде целый день – пытка). Она, наконец, сняла капюшон с головы.       «Радушие Джеролл» выглядело достаточно просторным заведением: деревянные поддерживающие колонны, украшенные железными гравированными оковами и зажжёнными свечами; деревянный поскрипывающий пол, покрытый местами вышивными узорными коврами; обрамлённые картины с пейзажами висели на каменной кладке стен; большие железные люстры со свечами помогали грузному камину и маленьким окошкам освещать уютные столики, рассыпанным гроздьями по таверне. После трёх часов дня народ начинает потихоньку скапливаться в заведении, облеплять барную стойку, оккупировать большими и шумными компаниями столики и громко обсуждать разные темы и местные слухи. Симпатичные разносчицы ходили с подносами, мелькая по всему залу, юркая в дверях кухни, откуда тянулся аромат свежих овощей. За стойкой стоял молодой парень, лет двадцати, высокий, светловолосый. Только и успевал наполнять деревянные кубки мёдом из бочонка, да подыгрывать интересом поддатым разговорам посетителей. Действительно, радушно. С лестницы на второй этаж спустился здоровяк в бандитской наружности, но не теряющего соль цивилизованного человека. Скорее всего местный вышибала для особо разгулявшихся посетителей. Правильно, что ещё нужно северному человеку, кроме мёда, стали, крови и девки? Банально, но от этого душа радеет, что всё-таки есть в нордах что-то от животного мира в хорошем смысле.       Шумно было, но в меру. Проскальзывая к барной стойке с корзиной, Хьялти очень аккуратно просчитывал каждый шаг, чтобы ничего, а уж тем более никого не задеть. Свободный табурет оказался один, на самом краю, но садится ни Хьялти, ни Серана не хотели – не зачем. Дова навалился одним локтем на барную столешницу, как тут же, словно телепортировался из ниоткуда, возник корчмарь.       — Что угодно, господа? — звонкий голос паренька звучал энергией и долей почёта с уважением. Видно, что его любили в Бруме. — Мёд? Вино для дамы? Или чего потчевать? Добрым нордам всегда рады в нашем заведении!       — Нам бы корзинку набрать, да всякого, — добродушно приулыбнулся Хьялти на такой хороший отклик трактирщика. — Сможешь организовать?       — Да это я в два счёта! Эй, Рофдир! — парень громогласно подозвал жестом того бугая, который отлип от стенки у входных дверей и чуть ли не напролом зашагал в сторону барной стойки. — Так, — вновь обратился к Хьялти, — говорите, что будете брать. — пацан вооружился листочком и карандашиком из-под прилавка.       Хьялти в лёгкой растерянности переглянулся с Сераной, но сообразил быстро и начал перечислять некоторое количество разных овощей, мяса несколько хороших кусков, пару бутылочек чего-нибудь… ну и на голодный то желудок начал немного с добавкой набирать всякого, так как карман на пятьсот золотых особо не жмёт. Но помнить надо и о дальнейших расходах. Поэтому не абы как, а с головой всё-таки!       Как только тот вышибала Рофдир оказался у Хьялти, то первым делом поинтересовался что случилось. Парень сразу обрисовал ситуацию, и этот мужичок сразу расслабился. Вручив Рофдиру записку и корзину, трактирщик отправил того на кухню за всем необходимым к будущей трапезе.       Звон монет в мешочке разложился по столешнице аккуратными стопками за каждый набранный продукт. Парнишка только и успевал сгребать септимы себе в большой набедренный карман жёлтого фартука, тяжело бренча полученными раннее деньгами. Также на его карман упало сверху двадцать пять монет за комнату из сумочки Сераны, чтобы не тратить деньги девушек. Хьялти думал, что комната будет, – как обычно, – наверху, но Лорик (так представился трактирщик), указал на дверь под лестницей, рядом с выходом из трактира. Первой же мыслью стала странная подлестничная комната или что-то такое, однако Лорик просветил, что номера внизу и протянул по столешнице железный ключик с подписанным номером “3”.       — Пойдём посмотрим, — приулыбнулся Хьялти супруге и те удалились от барной стойки в сторону указанной двери.              Петли скрипнули и перед героями оказались освещённые деревянные ступеньки вниз. Хьялти первый, а Серана закрыла за собой дверь, когда спускалась. Длинный коридор богатого украшения устремился вдаль, пересчитывая на своей правой стенке сплошные двери с подписанными номерами на табличках поверх наличника. Пол местами скрипел под ногами, состояние досок оказалось приличным или их меняли не так давно? Неважно. Проходя мимо первого и второго номера Серана, почему-то иногда прислушивалась, что происходило там, за закрытыми дверьми. Будто ненароком подглядывала, разыгравшим воображением. Но, к маленькому разочарованию, оказалось глухо – посетители отсутствовали.       Вот и третий номер.       Хьялти провернул ключиком в замочной скважине и дверь отворилась.       Шикарный номер – первые мысли Драконорождённого, привыкшего к образцовым северным тавернам с грубой доской кровати и мягкой шерсти. Посмотрите: перинная двухместная кровать с зелёным хлопковым покрывалом с золотой каёмочкой, пара масляных пейзажей радовали закрытое помещение “порталами” в природу, приличный столик с двумя стульями из благородного дерева, в керамических тарелках лежали различные сладости и графин вина громоздился рядом; две прикроватные тумбы и большой сундук в стороне; и полочки с какими-то книжками.       — Ух ты, — приятно удивилась Серана сняв с плеча сумку, положив на стулик, оглядывая номерок. — Царские хоромы за те двадцать пять…       — И не говори, — улыбался Хьялти, бегая глазами. Закрыв дверь на засов и положив ключик на стол, он открыл крышку пустующего сундука, начав снимать с себя кипу оружия, попутно складывая внутрь. — Теперь мне захотелось остаться в Бруме подольше с таким-то номером, — хмыкнул невзначай.       — Посмотрим окрестности, изучим достопримечательности…— Серана присела на правый край постели и уложила рядом с тумбой наплечную сумку.       — Мягкая? — оглянулся Хьялти, расстёгивая ремешок меча.       — Очень…— её ладони почти утонули в постели и тут она улеглась спиной, не отрывая ног от деревянного пола. Ощущения – сказочные, когда почти весь день на ногах, да в седле. Лечь в подобное ложе – несравнимое ни с чем блаженство, если можно так выразится. Её руки сцепились в замок на животе, а глаза глядели в чёрную спину мужа. Молчала в удовольствие, разглядывая.       Как только Дова обезоружился, он выхватил из-за пазухи дневник и стал записывать, скорее всего, о миссии найти дочь того орка, Урзу гро-Шагрод, медленно и размеренно шагая в сторону стула. Плюхнувшись за стол, Хьялти пододвинул горящий канделябр ближе и погрузился в письмена более глубже, о чём свидетельствовало его нахмуренный взгляд.       — Ты очень частно хмуришься, не замечал? — размягчённо послышался её голос с кровати. — В морщинах прибавишь.       — Да я итак уже немолодой, — хохотнул Дова, не отрываясь от выписывания собственных наблюдений.       — И это ты сказал тысячелетней тётке. Смешно, — она, действительно, свободно улыбнулась, обнажив клыки и взглядом устремившись к бревенчатому потолку. Вздохнула глубоко, улавливая остротой носика запах дерева, лёгкой пригарки от горящей свечи, аромата явств с первого этажа… и аромат мужа. Холодная слюна скатилась в горло вместе с подавлением внутреннего.       Чиркая угольным карандашом по бумаге, он спросил совершенно обыденно:       — Есть будешь?       С невероятной реакцией Серана повернула голову в его сторону, как только слова донеслись до её ушей. Но зверь закончился на этом.       Хьялти поставил точку и, захлопнув дневник, убрал его за пазуху, невозмутимо смотря прямо в разгорающиеся глаза Сераны, лежащей неподвижно, изучающей мужа в ответ.       Вновь её оголодевшая слюна скатилась в горло и тяжело сглотнулась, прежде чем она выдавила из себя утверждение, против ерзающего внутри зверя:       — Ты сам ничего не ел.       — Да, но…— он встал со стула, — ты же сама знаешь, что утренняя кровь всегда без примесей. — Хьялти осторожно подходил к супруге. — Можно сказать, что я до сих пор “утренний”. — С язвительной улыбкой он встал прямо перед Сераной, начав медленно и верно расстёгивать металлический нарукавник и перчатку.       Серана привстала на локти:       — Зачем ты меня дразнишь? — её глаза горели неистово, но голос оставался спокойным с толикой жалости.       — Я? Дразню? — наигранной удивленностью окрасилась улыбка. — Не подумал бы в жизнь…— но тут его обыкновенная серьёзность окаменела лицо. — Ты знаешь, что я прав, — он расстегнул нарукавник и кинул его на кровать. Следом полетела перчатка. Он задрал рукав, оголив покрытое зажившими укусами предплечье. От него веяло невозмутимым спокойствием и принятием участи.       — Бесит, когда вот так…— недовольно буркнула она, медленно вставая с кровати.       — Как? — приподнял левую бровь.       — Когда приходится поступаться с чувством совести, — Серана встала перед мужем вплотную, выдохнув из себя частичку неуверенности. — Мне даётся намного легче, когда голова затуманена чем-либо: игривым настроением там… страстью. — Она очень аккуратно прикоснулась к разгорячённой коже правой руки, видя, как пульсируют вены, артерии, даже капилляры. Испепеляющие желанием, бушующей несметной бурей и жалости глаза посмотрели в глубину его чёрных зрачков. На мгновение, лёгкое притягивание непреодолимой силы потянуло их друг к другу и после слабого, но очень чувственного прикосновения, оставляющего взаимное тепло и холод на кончиках губ, Серана шепнула: — Спасибо.       Холодные пальцы потянули живую плоть наверх. Она держалась обеими ладонями за предплечье мужа с раздирающим желанием и чувственной лаской. Мужской кулак начал сжиматься-разжиматься, увеличивая приток крови к конечности. Ах эта каждодневная боль… К этому, наверное, можно привыкнуть за два месяца. Но каждый раз, как первый. Сердце Хьялти заиграло в волнении и предвкушении, дыхание малость участилось. Неумышленно подначивал зверя и охотника внутри жены, который особо чувствует каждые изменения в теле жертвы. Сверкающие глаза супруги смотрели только на эти пульсирующие вены, на игру сухожилий и мышц от сжиманий-разжиманий и рот полнился подлыми слюнями, а выступающие клыки точились о холодный бледный язык. Её дыхание участилось тоже. Может, я упоминал ранее, что сие событие для обоих является чем-то интимным, заводящим не только разум, но и сердце. Минуты, практически, единения и взаимной самоотдачи и понимания. Хьялти смотрел на неё с неотпущенной невозмутимостью, представлял, что она чувствует в этот момент, как справляется с желанием попросту вонзится и сделать своё дело. Большой поклон за издержки её внутренней человечности.       За долю секунды случился порыв ледяного и острого укола в инстинктивно напряжённую руку. Вся конечность затряслась в болезненной агонии, но Хьялти очень сильно старался расслабить мышцы, полностью раскрыв судорожную ладонь. Холодные пальцы начали хищно сдавливать предплечье, слегка царапая кожу заострёнными ногтями…       Нет, к этому невозможно привыкнуть.       Мышцы тела окаменели. От подпрыгнувшего пульса вспухла вены на лбу, шее, предплечье. Боль, как яд, начала расползаться от места укуса жгучей пульсацией до плеча, а после противно застонала под ключицей и поползла к сердцу, из которого с силой вытягивалась жизнь.       Когда тело мгновенно сфокусировалось на боли, то, порой, забываешь дышать, держа внутреннее напряжение чуть ли не до невыносимого.       И тут Хьялти протяжно выдохнул, так как в самом деле не заметил, как задержал дыхание и существовал только этой болью. Но это оказалось фатально – голова закружилась, что он чуть было не потерял точку опоры, как колени среагировали вовремя и устояли под внезапным качанием.       Вампир чувствовала разумом, что пора бы прекратить, но вы бы знали, как не хотелось! Через силу, через инстинкт, через радующегося зверя окровавленные клыки вышли из мандражирующей кожи, пустившей тёмно-вишнёвые струйки из дырочек. Блаженная магия Восстановления мягко осветила жёлтым светом руку и округлые повреждения прямо на глазах заросли новыми шрамами в бесчисленном количестве оставленных в прошлом. Кровавый и ненасытный язык с превеликим удовольствием слизал струйки, почти не оставив следов на руке, и в добавок облизал клыки.       Насыщение было, но не такое, каким хотелось бы. Думаю, что это чувство можно сравнить с постоянным кусочничеством, когда ты заедаешь чем попало, нормально не подавив чувство голода окончательно и живёшь так изо дня в день.       — Дай-ка прилягу…— Хьялти свалился на кровать, не закидывая сапог в постель (было бы кощунством), и, вздохнув полной грудью и закрыв веки, приходил в себя.       Серана, утерев рот обратной стороной ладони, – вновь слизав остатки, – уселась рядом на край кровати и нежно взяла мужа за горячую ладонь:       — Не представляю, как трудно тебе живётся рядом с… такой, — её глаза виновно глядели в безмолвное лицо Довакина.       Его ладонь любовно сжала ладонь жены, поглаживая нежную кожу большим пальцем.       — Я сегодня размышляла о том, почему вы меня не боитесь. Хотя должны по сути…— Серана осторожно легла поперёк Хьялти, головой на его поясную накидку с широким ремнём и вновь подняла глаза к потолку. — Брин и слова не сказал, когда мы были в Рифтене последний раз, а ведь с твоих слов он узнал правду… Этот орк. Мне кажется, что он понял, раз обращался с особым акцентом на местоимениях. Он в отчаянии, раз позволил такой, как я, выследить и найти его дочь… Почему ранее не обратился к Мастерам или кому-то ещё, если он вычислил, кто я. Странно… Хотя да. Согласна, что меня понять проще, чем столичных. Мама их немного призирает, но с уважением. Куда же без него?..       — Всё-таки это были вампиры на таможне? — прозвучало спокойной догадкой от Хьялти с закрытыми глазами.       — Да… Один у ворот который.       — И в башне опцион… Были ещё?       — Нет…— взгляд бегал по потолку безучастно и опустошённо. — Ты, кстати, зачем ходил туда?       — Думал, что в тюремном блоке найду какую-нибудь зацепку.       — И?       — Ничего. От слова совсем.       — Значит, единственная ниточка – кольцо?       — Не-а. Опцион рассказал о книге учёта заключённых, которая должна находится в библиотеке имперской стражи в Имперском городе. Первым делом отправимся туда, как только снимем комнату.       — Издалека этот город казался таким маленьким. Помещался на ладони. Даже представить не могу, как будем гулять по тем улицам…       — Мне сразу срисовать тот вид захотелось.       — В тебе проснулся художник? — забавно хмыкнула она.       — …Да.       В полной тишине слышались грохочущие шаги на первом этаже, радостные возгласы, смех. На душе стало спокойно, безмятежно. Впервые за весь день Серане не думалось о крови совсем, её разум оказался чист и трезв, так как тёплая жидкость грела живот изнутри. Хьялти попросту лежал, потому что лежалось хорошо на такой кровати и подушке. Минутка мирного покоя после бурных ощущений, как после хорошего любования друг друга. Только унявшийся пульс боли, уходящей куда-то в небытие, напоминал о себе в правой руке.       — Расскажи про них, про столичных. Почему у них глаза человечьи, а не как твои?       — Это связано с тем, что помимо Молаг Бала они поклоняются Клавикусу Вайлу. Он даровал клану Сиродил Вампируму человеческую внешность.       — Похоже на Клавикуса… И как их вычислять?       — Холодная кожа, боязнь солнца. Лицо будет меняться, если не поедят.       — В смысле меняться?       — Грубо говоря, терять маскировку обычного человека с каждым голодным днём.       — О как.       — Ага.       — И мама их из-за этого презирает? Что на двух стульях сидят?       — Можно и так выразится. Но мастера специально выбра… Подожди, — её уши навострились, как у кошки. Тут она прошептала: — Кто-то подошёл к двери.       Хьялти поднял веки.       Раздался осторожный стук и за дверью послышался низкий голос Рофдира, который дал знать, что принёс заказанные продукты.       Серана встала с мужа и спешно направилась к двери. Щеколда отворилась и дверь приоткрылась. Поблагодарив бугая, тот отправился восвояси, предварительно вручив девушке полную корзину всякой всячины, накрытой белой простынкой. Серана посмотрела на Хьялти, вставшего с кровати, прихватившего перчатку и нарукавник, и потрясла корзинкой, будто поманила.       — Да, — ответил он, взяв со стола ключ, — пора бы и мне покушать…              Свет разгорался тёплым камином, зажжёнными свечами, пыль всё никак не могла утихомирится после недавней работы метлой. Работа по дому тихонько подходила к концу, порядок начинал царствовать в одной-единственной гостиной уютного домика. На столе горели свечи, вокруг стояли стулья, какие-то тумбы и корзины, чтобы места хватило всем и никого не обидеть. По-домашнему уютно и не прихотливо, не взирая на такие, казалось бы, мелочи, как нехватка стульев.       Дверь отворилась и на пороге появились Серана и Хьялти, держащий в руке наполненную до верху корзину.       — Как раз, — Ундви вытирала руки тряпкой, перевешенной через пояс её домашнего голубого платья с потрёпанным временем фартучком белого цвета. — Хьялти, поставьте корзину на ту тумбу у камина. Деньги оставьте там же.       Без лишних вопросов Хьялти прошёлся по вымытому полу, преждевременно вытерев ноги о прихожую тряпку и поставил корзину в указанное место. Отцепил мешочек с золотом от портупеи, оставив рядом.       Сёстры сидели на низкой кровати, приодетые в поношенные платья Ундви блекло бежевого цвета, и расчёсывали волосы друг дружке. Сиона копошилась в углу, собирая оставшийся мусор в руку, волочась по полу длинной зеленоватой юбкой.       — Так, — скомандовала Ундви, — девки, заканчиваем дела и приступаем к готовке обеда. А то с голоду так и помрём.       Быстро завернув волосы в своеобразные хвостики и култышки, данмерки включились почти моментально. Сиона, сложив оставшийся мусор в мешок, отряхнула ладони, вымыла руки в умывальнике и принялась раскладывать продукты по широкой тумбе.       — Серана, — Ундви посмотрела на девушку, скромно стоящую на пороге сверкающими глазами, — ваша помощь была бы кстати. А ты, — повернулась к Хьялти, — мог бы вынести мусор к крыльцу.       — Хорошо…— Хьялти переглянулся с супругой с немым текстом, что давай так и поступим, не зачем пререкаться и лучше сделать так, как говорит хозяйка дома. Он надеялся, что Серана сможет прочитать его мысли по взгляду, и, взяв мешок на плечо, разменялся с женой на входе, закрыв дверь за собой, чтоб не впустить холод.       — Что ж вы стоите там? Проходите, не стесняйтесь, — Сиона с добродушием отозвалась к Серане.       — Я…— не смогла подобрать слов, — спасибо. — Краткость и сдержанность одолели внутренний мир девушки. Она чувствовала себя уверенно, когда рядом был муж. Но сейчас, оставшись один на один с почти незнакомыми девушками, Серана сама по себе замкнулась. Скромность и тактность вышли на передний план. Она заметила у входных дверей вешалку с крючками. Вытерев сапоги от налипшей уличной грязи, Серана осторожно расцепила брошь и повесила плащ на один из крючочков, прикрепив брошь обратно к прямому декольте багряной блузки. Сапоги с отбитой железной ставкой каблука и улучшениями Хьялти чётко отстукивали по деревянному полу, когда она направилась к умывальнику. Даже стоя спиной, Серана чувствовала на себе взгляды, любопытные взгляды, изучающие не только одежду, но и каждое движение, каждый жест. Её тело напряглось инстинктивно: мытьё рук стало очень точно выверенным и элегантным, как подобает вымуштранной этикетом принцессе. Вытерев руки о мягкое серое полотенце, Серана развернулась к девушкам с встречным вопросом: — Что мы будем готовить?              Хьялти стоял на крыльце, опершись на перила и вглядывался в смеркающее небо с желанием немного потратить время на себя, на свои размышления, которые он всегда прячет под глубоким слоем хмурых бровей. Блаженный ветерок мягко ласкал лицо, щекотя бороду и усы, трепая свободные волосы. Молчал, созерцая новый город… или старый? Вопрос разыграл мысленный ворох. Неужели он впервые видит Бруму? Насколько Брума была частью той, прошлой жизни, или была ли вовсе, а не какой другой город? По всем признакам Хьялти – норд. Высокий, хладостойкий, со светлой кожей. В Бруме живут норды. Какая вероятность того, что он из здешних мест? Довольно высокая. Но сердце молчит. Разум молчит. Молчит, как тогда, в попытке что-то вспомнить, стоя посреди камеры заключения в таможенной башне. Или же он ищет не там, где надо, поэтому молчит?..       Его глаза опустились направо, в сторону проспекта, но после посмотрели налево, где домики в более божеском виде кучковались подле часовни, цепляясь будто за юбку матери. И пустовала эта, казалось, безжизненная улица. И ветром дуло с той стороны, неся неразборчивые запахи.       …Идея возникла из пустоты. Осанка Хьялти разогнулась и неспешный шаг повёл его в ту сторону, где, может быть что-то. Или нет.       Шёл размеренно. Горящие окна домов выстраивали дорогу в отдельный район внутри стен Брумы. Дома другие, жизнь другая: приземлённая, немного грязная, но чистая скорее душой и бытом. Ветер дул в лицо, а снег иногда похрустывал осколками ледышек. Ясный солнца круг оставлял на вытянутом куполе часовни тянущиеся к горизонту лучи, окрашенные в насыщенный жёлтый. Хьялти шёл не останавливаясь, проводя заострёнными железными пальцами перчатки по холодному камню церкви, ступая по островкам жухлой травы, сминая под сапогами остатки сугробов, перешагивая большие подтаявшие лужи.       В этой тишине слышались голоса, скорее шептание, но чьё? Улица абсолютно пустая… Хьялти оглянулся – никого. По телу пробежались мурашки и Дова нахмурился, нутром готовясь к чему-то неизвестному и, по-своему, пугающему рассудок. Переборов минутное остолбенение, он вновь двинулся дальше по опустелой улице квартала, следуя за теми неуловимыми отголосками.       И тут Хьялти наткнулся на двух детишек и сразу замер, даже не моргая и не дыша.       Они не видели его. Сидели на мягкой траве в кармане между больших блоков основания часовни и о чём-то беседовали между собой, играли в каких-то куколок. Мальчик, одетый в богатый для простолюдина дублет, держал в руке резную деревянную лошадку. Он сложил ножки под себя и сидел на коленках. Чёрные волосы трепал задувающий ветерок и щекотал румяные щёчки. Хьялти не мог разглядеть лица, так как стоял практически со спины. Девочка в бахромистом розовом платье медитативно обвязывала тряпичной кукле подвязку на пояс, убирая шеловливые шёлковые светлые волосы за ухо.       Нутро всем сердцем желало выйти из “тени” и спросить малышей, как они тут оказались и где их родители, но Хьялти чувствовал сердцем, что им очень спокойно под защитой камня святой часовни. Они не видели забот, не знали беспокойства и уж тем более страха. Уши не могли разобрать, о чём шептались эти двое. Может, секретничали о тайном побеге от богатеньких мам и пап. Но, скорее придумывали собственную историю для кукол, для собственного подвига. Хьялти невольно для себя обрадовался и уголок рта немного потянулся в скрытой улыбке. Он сделал осторожный шаг назад, но тут раздался тихий хруст обледенелого снега, от чего девочка ахнула и встрепенулась. Хьялти мгновенно нырнул в каменный карман часовни позади себя, и прислонился спиной к холодному камню, чтобы не выдать себя и замер. Затих, словно мышка.       В тишине раздались убегающие шаги…       Спустя минуту или две, Хьялти осмелился выглянуть из-за укрытия: пустая улица, тихий квартал, безжизненная опустошённость… Его силуэт полностью вышел из закутка, прислушиваясь к тишине, где улавливал далёкий-далёкий гул проспекта, так как улица в Квартале бедных брала часовню в кольцо и выходила на этот же проспект, но чуть выше. И в этой пустоте, в далеке он не видел никого, кроме бродячего стражника в жёлтых одеяниях Брумы.       Снова мягкая улыбка тронула его лицо в мимолётном воспоминании о детишках. Его взгляд проскользил по развязной грязи улицы в сторону закутка часовни, где сидели эти маленькие пташки. Миновав большой каменный блок опоры, он завернул в их убежище, где обнаружил поросшее бурьяном запустелое лежбище, присыпанное лёгким снежком. Среди поваленных повисших колосков и стеблей травы, глаз зацепился за старую деревянную лошадку. Железные когти перчатки аккуратно подцепили игрушку, с взъерошенными от влаги волокнами дерева. Лошадка, улеглась в мужскую ладонь одним размером. Грубо вытесанная ножиком, покрытая местами шкряблой плесенью и кусочками мха, будто лежала здесь очень и очень давно… Хьялти смотрел на неё не отрывая глаз, которые, по неведомой ему причине, начали слезится от странной грусти и запустелости игрушки того мальчика. Желание привести игрушку в божеский вид и вернуть её владельцу разгорелось внутри огнём: его пальцы медленно начали сжимать лошадку с чувством бережности. А увлажнившиеся глаза посмотрели вдаль, куда детишки убежали, скрывшись из виду в людской массе проспекта.              В доме царил бурный производственный поток: ножи стучали по деревянным досочкам, нарезая ломтики мяса, стружку зелени и овощей; бульон кипел в котелке, объятый пламенем камина, разнося аромат прекрасного душистого супа по всей гостиной. Девушки болтали о своём, о девичьем. На мгновение позабыли собственные потрясения и невзгоды, прекратившиеся только сегодня днём. Разговаривала даже младшая сестра Тилвисия, немного раскрепостившись для беседы. Серана практически всё время молчала и слушала, изредка поддакивая на гласные вопросы и восклицания по поводу мужчин и их роли, с тайной улыбкой представляя образ Хьялти, который, вообще-то, совсем припозднился с тем мусором… Возможно, он просто избегает такого рода занятия с большим количеством особей женского пола, чтобы не смущать её и остальных? О таких ситуациях разговоров с ним особо не было.       Тут приглушённый слух уловил то, что к ней кто-то обращается с вопросом. Мысли утихли и тут же кто-то вновь переспросил:       — …так ведь, Серана?       Нож в руке, режущий укроп без остановки, остановился. Серана стояла почти полубоком к остальным. Проморгав задумчивость, она обернула блеснувший взгляд:       — Ч-что, простите?       Данмерка Анреа улыбнулась, перемешивая рукой разноцветный салат в деревянной миске:       — Говорю, что Сиродил – отличная провинция для тех, кто ищет себе друзей и знакомых.       — Ах, ну да…       — Взять нас с сестрой: владеем скромным магазинчиком в Чейндинхоле.       — Если мама до сих пор жива, — тихо взгрустнула Тилвисия, скидывая с доски кусочки курицы в котелок.       — Жива, не переживай, — Ундви взяла данмерку за плечо и уверенно глянула той в глаза, другой рукой помешивая варево в котелке.       Тилвисия благодарно кивнула в ответ и с опустившимися от напавшей тоски удалилась в сторону тумбы у камина. Сиона, носившая посуду и приборы на стол, решила уйти с болезненной темы на более светлую и радостную:       — У моей двоюродной сестры дочке второй год исполняется через несколько дней. Так что, кто будет проезжать через Кватч, — бросила намёк в сторону Сераны, — мы будем очень рады встретить.       — Дочка? — с тихой улыбкой риторически повторила Серана, затмив голову воспоминаниями о матери и о тех давних осколков какого-никакого детства. — Это чудесно.       — Ты-то со своим не хотите завести хотя бы одного? — Сиона раскладывала тарелки на серую скатерть стола с глиняной вазой цветочков посредине.       От такого вопроса Серану кинуло в лёгкое насмешливое смятение, сумев лишь удивлённо хмыкнуть.       — А что? — бретонка разложила тарелки и теперь вынула из кармана чистую россыпь вилок и ложек из дерева, кружа вокруг стола, как пчёлка над цветочком.       — Сиона…— охмуревший взгляд Ундви присёк излишнюю любознательность в сторону их необычной спасительницы.       — Прости, что лезу, — виновно свернула взгляд перед Сераной.       — Ничего…к-хм, — Серана вернулась к нарезке, ощущая внутри неловкость и растущую пустоту.       — Лучше скажи, как там у тебя с зеленой, — Ундви помешивала кипящее ароматное варево деревянной поварёшкой.       — Готово, — кратко и сухо прозвучало от Сераны. Она сделала ещё пару штришков лезвием и сгребла петрушку в одну кучку. Готовка блюд – прекрасное совместное занятие, которым она наслаждалась, пребывая два месяца в поместье. Но тогда она чувствовала себя свободной, лишённой каких-либо стеснений и притязаний. Сейчас же она безмолвно бросила нарезанное в котелок, стараясь избежать прямого контакта со взглядом Ундви.       Внимание привлекла отворившаяся дверь, на пороге которой стояла тёмная фигура Хьялти.       С груди Сераны будто упал камень и разлился благоговением по телу, но виду не показав.       — А пахнет то здесь, м-м-м…— он вытер ноги о тряпку, расстёгивая ремешки перчаток.       — Ходил куда-то? — Серана, наконец, избавилась от доски и ножа, положив их в мойку.       — Да, прогулялся по кварталу, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали все, но добавил шепчущими губами жене: — ТИНВаак МИНДИН.       — И как? — Ундви разделила интерес с остальными девушками.       — Пустовато. — Хьялти оставил перчатки на вешалке и уже оттирал руки в умывальнике под прохладной водой, замачивая в железной раковине плашки, досочки и ножи.       Ундви только ухмыльнулась.              Горячая еда укутывала паром тарелки, вздымалась им к верху, распространяя наивкуснейшие ароматы наваристой похлёбки в носы оголодавших; хлеб аккуратно нарезан на ломтики и разложен в блюдце, овощи уложились рядочками для желанной закуски, бутылки с мёдом и вином стояли открытые, а в сумбурных салатницах торчали ложки.       Всё, наконец-то, готово.       Компания с чистой совестью и чистыми руками уселась за стол кто куда: кто на стул, кто на сундук, кто на корзинки. Это было даже забавно и никак не смущало, а наоборот придавало домашности.       Свет горящих свечей играл на непроснувшихся бутонах цветов в вазе, отблескивал на кое-каких железных приборах, и укутывал присутствующих добротой.       — Что ж, — сглотнула слюну Ундви, прервав тем самым тянущееся молчание в ожидании “зелёного света” от хозяйки, — мы так долго этого ждали, поэтому… всем приятного аппетита.       Ложки застучали о тарелки, еда осторожно переваливалась из одной посудины в другую, сладкое вино разливалось по деревянным кубкам и стаканчикам. Все с одорвавшим желанием вкушали сотворённые блюда и не могли поверить, что это всё – реальность. Реальность свободной жизни, когда ты сам волен выбирать когда и что кушать; когда сам волен существовать и жить, так, как хочешь именно ты, и никто не в праве тебе сказать что-то против, а уж тем более заставить тебя против воли; когда сидишь дома в окружении друзей, без холодного железного ошейника в камере. Именно вот это сейчас витало в воздухе невидимыми мыслями, которые, однако, можно было почувствовать и проникнутся ими. Даже уколоться той болью и страхом, не выветренным из взгляда, из дикости и жадности к выживанию. Сочувствие так и пронизывает воздух, когда наблюдаешь, как потерянные в себе, потерянные в существе своём люди начинают стараться выйти в свет своей прошлой и беззаботной жизни. Забыть тот кошмар они не в силах, но совладать с ним и перемолоть в нечто ценное, как опыт – это дорогого стоит.       Хьялти кушал молча, сосредоточенно. Завтракал в пять часов уходящего дня, если угодно. Сидел на низкой, но крепкой корзинке, и сам казался маленьким за столом. Похлёбка была по-настоящему вкусной, да такой, что дай волю он бы съел ещё по порции за каждого!.. Но это всё лирика наводящих мыслей от играющего голода. Конечно, его голод не мог идти в сравнении с постоянным истощением девчонок. Поэтому мысль о дополнительной порции казалась ему неуместно смехотворной. Да даже этот завтрак-ужин вместе с ними – уже объедаловка. Лучше бы он покушал в таверне, оставив порцию им. Но не принять такую форму благодарности от девушек, как обычная тарелка с супом, он не мог. И тут роль сыграл отнюдь не голод, – без жратвы он мог ходить ещё день-два, – а чувство долга Ундви перед ним.       Пользуясь, так сказать, случаем общей погружённости в трапезу, Серана очень незаметно откладывала из своей тарелки овощи к мужу, взяв двух зайцев сразу: накормить Хьялти и сделать вид, что поела. Бесконечная жажда немножко скребла горло, но, благодаря мужу, не так, чтобы кидаться на первого встречного… Она глядела на всех с пониманием. Тут в её голову проникла мысль о том, что если и станет человеком, то может с таким же неподдельным аппетитом кушать всякие блюда, пить разные напитки и тешить свой живот вкусностями, а не только убивающей рассудок жидкостью цвета того вина, плескающегося в зеленоватой бутылке с оплётом из лозы.              Когда с надоедливым остервенелым голодом было покончено, подавив того вкусными порциями похлёбки и салата, то первым произнесённым словом было “Божественно” и “Никогда так вкусно не ела”. Хьялти делал глоток терпкого красного вина. Кто сидел на стуликах, те в кой-то веки расслабились, облокотившись на спинку. Данмерки, ютившиеся на сундуке, держали кубки с мёдом и периодично попивали, смакуя разливающуюся забытую сладость во рту. Животы, к всеобщему счастью, были заполнены. Ну, и как правило, после пары стаканов и вкусной еды тянет составить приятную беседу в кругу доверенных лиц. Сиона, клюя вилочкой овощи с тарелки, первая завела разговор:       — Сколько не размышляла о нашем спасении, а всё больше думаю, что именно Боги послали вас. Ведь посудите, девчонки: страшная буря в Белом проходе, — загнула мизинец, — нападение на наш караван каких-то некромантов, — она продолжила загибать пальцы, — то, что нас не скормили паукам, а кинули в клетку; появление этой наипрекраснейшей пары, идущей по следу каравана; чудесная победа над тамошним лидером и наше долгожданное освобождение.       — Не забудь, что нас ещё на границе пропустили, — подметила исподтишка Ундви, явно раздобрев в лице хоть на мгновение. Может это роль выпитого? Или пришедшего осознания, что всё теперь позади? Скорее – всё вместе.       — По-настоящему Божий промысел, — усмехнулась Анреа.       Хьялти и Серана скромно улыбались, иногда поглядывая друг на друга, “телепатически” общаясь взглядом с одними и теми же воспоминаниями недавних приключений и их подводными камнями.       — Нам дан второй шанс, — продолжила Сиона, — и я его уж точно не оставлю. Вот увидите!       — И что же ты планируешь делать? — Ундви взяла бокал с вином и обратно улеглась на спинку стула.       — Поеду в Кватч отмечать день рождения к племяшке. Теперь моя очередь навестить их. А после… После домой.       — Хай-Рок? — Анреа сделала глоточек мёда, заведя за ухо рыжеватые волосы.       — Да, — закивала Сиона и усмехнулась: — надо показаться родителям и сказать, что я до сих пор жива, не взирая на их предостережения и их бухтение, — пожала плечами.       Прижав к себе сестричку свободной рукой, Анреа поддержала разговор:       — Нам тоже надо поскорей навестить мать. Представь, Тилвисия, как она будет ругаться, ссылаясь на нашу “пропажу”.       — Угу… приговаривать своё любимое: «Чёрти что творится»…       — Ха-х, это точно… А потом заварит чай с мятой, да так, что аромат до второго этажа дойдёт.       — И ты сама начнёшь ругаться, как она, — Тилвисия впервые улыбнулась и слегка прыснула, подбив сестру локтём.       Данмерки негромко посмеялись, как будто ничего всего того страшного с ними не приключилось. Словно находились в своём давнем и беззаботном мире, полным приятных и весёлых воспоминаний о таком разном, что за один вечер, да с одним заварочным чайничком не рассказать вовсе.       Все уловили сей момент мгновенной радости друг за друга. Было уже очень хорошо на душе лишь от того, что кто-то смеялся и улыбался.       — А что ты, а? — Сиона подтолкнула к разговору Ундви.       Допив вино в несколько точных глоточков, нордка поставила стакан на стол, сложила руки на груди и сказала с мечтательным тоном:       — Останусь. Вас провожу… Найду работу, приведу в порядок то, что имею, — её голубые глаза скользнули от пола к потолку и обратно. — Может, найду кого. Не всё же ещё потеряно, — тут она расплылась в искренней улыбке.       — Да ты ещё ого-го! — подбодрила бретонка. — Штабелями падать будут.       Серана заулыбалась, нежно прикрыв рот ладонью.       — Красотка, не иначе, — не угаманивалась Сиона. — Ты особо не переживай, если тебе один раз попался мудень…       — Уж какой…— вклинилась Ундви.       — То не жди гадости и предательства от каждого встречного. Доверие – вещь такая хрупкая и нужно понимать, кому эту вещь вручать, а от кого прятать. Сама же понимаешь. Вот живой пример доверия, — Сиона показала на Хьялти и Серану. — Если бы мы тогда ушли из пещеры, оставив этих двух прекрасных людей позади, то одним Богам известно, как повернулись бы наши судьбы и где бы мы были… Ты сделала правильный выбор, подруга. И я думаю, что с набранным “опытом за эти несколько лет”, ты выберешь достойного мужика, который тебе и дом поправит, и ухаживать будет, и на руках носить. Главное сейчас – не отчаивайся. Вот.       Ундви молча слушала искреннюю чуть пьяноватую речь и, налив ещё один стакан вина, подняла его вверх:       — Я поднимаю свой стакан за прекрасное будущее, за радость встречи с близкими и за крепкие яйца достойных мужчин в наших судьбах, — её взгляд был твёрдо направлен прямо на Хьялти, излучая безмерную благодарность.       Стаканы глухо чокнулись над столом, сопровождаясь улыбками и развеселившимся задором, а после опрокинулись приятными напитками. Ундви, Сиона и Хьялти дерябнули до дна, сёстры сделали пару глотков, а Серана ловко сымитировала… как всегда.              Пар изо рта выходил глубокой гущей и, замерзая, таял в чернеющем небосводе позднего вечера; Хьялти одиноко стоял на покосившейся веранде и глядел куда-то вдаль. Безучастно. Находясь в своих мыслях и том небольшом покое, в который смог вырваться только сейчас, когда затянувшаяся трапеза обрела дружеский лад и устаканилась. Выйти на улицу под предлогом маленькой нужды оказалось самым верным решением. На раскрытой ладони оказалась та самая деревянная лошадка. Потрёпанная временем, с налипшей грязью и всяческим мелким мусором. Хьялти не стерпел и, вынув из-за пазухи стальной кинжал, принялся осторожно работать наточенным лезвием по краям деревяшки. Он и не заметил, как позади него оказалась Ундви, набивающая себе в трубочку табака:       — Искры не будет?       Выйдя из мысленного транса, Хьялти обернулся и рассмотрел силуэт с трубкой:       — Не думал, что ты дымишь.       — Я тоже…— отчаянно и тихо послышалось от нордки.       Хьялти аккуратно протянул пальцем к табаку и лёгкое пламя осветило заплаканное лицо девушки. Он немного удивился, не подав виду.       Ундви молча примостилась на перила рядом. Сделала затяжку, раскурила табак и закашляла с непривычки.       Хьялти наблюдал то ли с подозрением, то ли с непониманием случившегося. Думается, что она перебрала с выпитым и, как это бывает, от радости кинулась к слезам и нехорошим воспоминаниям. А, может, и к чему-то более глубинному. В любом случае Ундви, как только прокашлялась, задымила тонкой струйкой, как будто всю жизнь курила, а после приложила закружившуюся голову к вертикальному столбику веранды, закрыв глаза от торкнувшего её табака. Он смотрел на тлеющий свет на мрачном лице Ундви, и тут её потресканные губы зашевелились, издав вопрос:       — Ты когда-нибудь терял всё? — блеск отразился на бегущей слезинке.       Хьялти не ответил. Вновь опёрся локтями о перегородку веранды и, глубоко вздохнув, сказал не громче её слов:       — Да, — одним словом вывалив ту скрытую тоску, боль и размышления, которые терзали очень долгое время.       — Тогда ты должен меня понять…— после наступила тишина. Ундви сложила руки на груди, придерживая трубку. Она почти расползлась на столбике ограждения, прижавшись всей спиной и головой. Хьялти опустил глаза на лошадку и бликующее лезвие кинжала в руке. — Я думала, что самая счастливая на всей земле, а меня предали… Нет. Хуже. — Ундви вновь затянулась. Хрупкость её слов почти разбивалась о тишину. — Меня продали. За золото, как товар. Как мешок. — вторая слезинка сверкнула в темноте и тут её веки раскрылись, явив мёртвые глаза, которые не каждому даны на обозрение. Она смотрела на Хьялти. — Я думала, что это кошмар, но даже кошмар не мог сравнится с этим ужасом, на который он отправил меня… Понимаешь?       Хьялти хмуро кивнул, очень медленно скобля лошадку лезвием.       — Три года…— глубокая затяжка продлилась прерывистым дымом. — Такой ужас творили… Я творила…— Ундви вновь замолчала, упиваясь с дымом болью и невыносимой горечью, жгущей горло, лёгкие и разум до невозможности. Сглотнув не слюну, а камень, она продолжила: — Ты спас нас… Не бросил… Дотащил до дома, моего дома. Мне не хватит и всей жизни, чтобы отблагодарить тебя.       Вновь наступила тишина, где можно уловить тихий тон гуляющего ветра и еле слышных разговоров в доме. Ундви судорожно тянула трубку, пытаясь хоть как-то совладать с нахлынувшими эмоциями и попросту не разрыдаться здесь и сейчас. Глаза то и дело заплывали накатывающими слезинками, смазывая образ Хьялти на фоне тёмных красок тёмного вечера, почти ночи.       — Но у меня хватит настойчивости попросить тебя ещё об одном, — смогла выговорить целое предложение, — о мести.       Лезвие в руках Хьялти остановилось.       — Убей того монстра, которого я некогда любила и называла суженным. Он недостоин ходить по земле, не ведая ни вины, ни стыда, ни совести…— её голос пропитался животной ненавистью и скрежещущей кислотой злобы. — Если ты не возьмёшься за это, то я свершу Тёмное таинство и всё равно изничтожу эту тварь, чего бы мне этого не стоило.       Осанка Хьялти выпрямилась. Он глянул на неё в пол-оборота головы и произнёс только одно слово:       — Имя.       Сквозь занавесу дыма донеслось:       — Кальвус Сиддори. Коловианец. Остального – я не знаю.       Хьялти убрал лошадку и кинжал, обменяв на дневник с карандашом и аккуратно сделал роковую пометку в дневнике и спрятал за пазухой:       — Я отправлю тебе письмо, когда сделаю, что нужно.       — Большего не прошу. — Ундви сделала последнюю затяжку и, выкинув остатки золы трубки за перила, убрала трубку в небольшой кошелёк на поясе. — Ты и так уже сделал слишком многое, чтобы не сомневаться в тебе. — она утёрла слёзы и болезненно вздохнула, пытаясь вернуть лицо в прежнее непробиваемое состояние, но у неё не особо получалось собраться. — Долго тут не стой – продует. Погода в это время особенно каверзная.       Хьялти кивнул уходящей Ундви, но ей навстречу отворилась дверь: Серана остановилась на пороге, разминувшись с Ундви, а после вопросительным взглядом кинулась на мужа. Серана вышла на веранду, закрыв дверь, чтобы не выпускать тепло и встала напротив вдумчивого Хьялти, который только хлопал ресницами и наблюдал за лицом супруги.       — О чём вы говорили? — её нос улавливал горечь табачного дыма, впитавшегося в одежду Хьялти.       — Просила за своего суженного.       — Что именно?       — Отомстить.       — …Не удивительно. — горящие глаза скользнули вниз. — Когда речь зашла про него, то её прорвало на пьяную голову… Тебе плакалась?       Хьялти покачал головой со спокойным лицом.       — Сделаешь это?       — Если найду его, но специально выслеживать не стану. Мы с тобой итак уже напросились на поиск одной орчихи. Не стоит распыляться и не стоит забывать зачем мы приехали.       — …Да, — поджала губки в задумчивом согласии. — Ты, кстати, — огонь её глаз вновь приподнялся до его глубинных чёрных зрачков, — о чём-то мне хотел рассказать. Поделишься?       Тут его тронула мягкая улыбка:       — Не зря ты всё-таки учила ДОВаЗУЛ.       — Мне повезло с учителем, — схитрила глазками. — Ну, так что?       Хьялти вынул из кармашка свежечищенную лошадку из дерева и положил на холодную ладонь супруги, рассказав, что это и откуда игрушка появилась. Делился своими размышлениями и тем чувством, которое не покидало его с тех пор – чувством знакомого. Будто имелось что-то присуще самому Хьялти в этой незамысловатой фигурке, словно сладкое дежавю или навеянный сон, который снился очень и очень давно, ушедший в забытие тёмных уголков разума.       — …Ты-ы, не думаешь, что игрушка могла быть как-то связана с твоим прошлым? — Серана очень внимательно глядела в его душу через глаза, стараясь не упустить ничего, никакую ниточку мысли и чувств.       — Это…— его глаза бесцельно забегали по бледной коже супруги, — я не знаю. Возможно ты и права и следует вновь прогуляться до туда, авось твоё зрение поможет, где я промахнулся и не увидел.       — Хорошо, устроим прогулку…— Серана нежилась в объятиях воспевающей ночи, дарующей всем вампирам невиданное ощущение блаженства после утомительного влияния солнца. — Пошли внутрь, а то, наверное, нас заждались.              Разместившись вместе за столом, Хьялти наложил остатки салата себе в тарелку, ибо глаза хотели. Общественная беседа девиц шла разгаром о разных необычностях света: Сиона делилась с подругами историей о встрече с гарпиями в горах Хай-Рока, когда её и ещё несколько дев перевозили по тайной тропе контрабандисты:       — У них такие большие красноватые перья, когтистые лапища – жуть! Видно, что недотёпы не учли место гнездования этих пташек, прежде чем везти нас, вот и попали на их территорию. Мне повезло, только шрам остался, — Сиона привстала со стула и задёрнула юбку так, что почти оголила всё бедро, – совершенно не стесняясь мужчины в компании, – и указала на продолговатый шрам, проходящий вдоль белого исподнего белья.       Серана глянула на Хьялти, но тот спокойно волочил глазами по тарелке, насаживая овощи на вилку.       Тут Сиона осеклась и сообразила, когда увидела осуждающий взгляд Ундви, сидящей неподалёку на кровати. Быстро поправив юбку, словно вспомнив о правилах приличия и доли женственной сакральности поведения, то уселась обратно, почувствовав некую вину и неловкую паузу, которую уловили все присутствующие (кроме Хьялти).       Тилвисия, сидящая на сундуке вместе с сестрой, сразу спасла ситуацию, сместив внимание на озвученный вопрос к спасителям:       — А с кем, – или чем – пришлось сталкиваться вам?       Глаза Хьялти и Сераны сразу столкнулись сдержанной улыбкой, безмолвной, но такой говорящей, что сразу понималось то невиданное количество необычного и неимоверного, что довелось повидать на своём веку.       Хьялти начал с жеста раскрытой ладони, словно мысленно совещаясь с Сераной:       — Полагаю, что наши обыденные вещи для вас, дамы, станут первым восхищением и, возможно, страхом, но…— выдержав натягивающую паузу, Хьялти улыбчиво расслабился. — Ладно – драконы.       У девиц брови полезли на лоб. Ожиданно, не так ли?       — Вы видели дракона? — искренне и аккуратно спросила Анреа.       — И остались живы? — подхватила старшая сестра.       Хотелось бы припомнить сражение на Ветреном пике, но это скорее исключение, чем правило. Обычно сражения с драконами происходили по-другому, более удачливому сценарию: когда-то удавалось убить дракона сразу, когда – немного повозится, а иногда – и очень редких случаях – договор оказывался самым оптимальным вариантом. Но рассказывать об этом всём Хьялти не хотел. Воспоминания старых битв лишь мелькали перед глазами и норовили обрести жизнь в словах истории о славных битвах. Но нет. Хьялти предпочёл рассказать о Партурнаксе, как о живом примере нечудовищной стороне драконов. Конечно, он умалчивал об очень многих вещах. Действительно, многих. Но общий образ и посыл остался ясен. Ему хотелось вывалить всю подноготную о себе, о своих подвигах, но какое-то чувство сдерживало порыв, заставляя, всё-таки, пока не разбрасывать молву о себе налево и направо в доселе неизученной провинции. Не время ещё…       Девушки слушали в захлёб, право. В голове не укладывались слухи и домыслы вместе с теми словами Хьялти. Поэтому какой-никакой диссонанс происходил где-то на подкорке. Но красноречивость слов Довакина вытесняла сомнения и отдавали истиной, в которую очень охотно верилось.       На самом деле Хьялти уже думал о том, как распрощаться с девчулями и вместе с Сераной отправится на поиски новых зацепок, а там и на боковую в снятой комнате. Поэтому, плеснув себе немного красного “для храбрости”, сделал пару глоточков и сказал:       — Что ж, думаю, слушать мои рассказы вы готовы хоть до утра, но нам пора, — Хьялти привстал с корзинки, поправляя чёрную накидку. — Много сказано хорошего, много сделано хорошего, однако нам вдвоём предстоит ещё немало…       Серана привстала рядышком с скрытой улыбочкой, около смущённо глядя на стол.       — Так что… Спасибо за хлеб-соль. Вы все молодцы – приготовили императорский ужин, — Хьялти благодарно кивнул Ундви, встающей с кровати.       — Можете заходить в любое время, — нордка подошла к столу.       — Как-нибудь, — проронила Серана с добротой.       — Если вы, леди, поспеете вперёд нас, то, наверное, ещё свидимся, — обратился к Сионе и сёстрам.       — Обязательно, — Сиона приобняла Ундви за талию, провожая гостей взглядом.       

III

      Закат давно скрылся за бурными краями Джеролльских гор, покрыв сенью наступающей ночи улицы Брумы, освещённые небольшими жаровницами. Кроме Квартала бедных. Здесь царствовала практическая темень, отблёскивая в лужах и грязи вышедшими из облаков звёздами. Раздольный ветер стих, оставив звуки тихой жизни в покое.       Ноги шлюпали по размоченной жиже улицы. Хьялти давно плевал на состояние своих сапог после шныряния туда-сюда по этому району. Сушить и чистить придётся всё равно. Сейчас главное – огненные глаза подруги, сверкающие в этой тьме, рыскающие по земле, траве, высокому камню часовни и деревянному брусу обветшалых домов. Они держались под ручку, хотя перешагивать через лужи лучше раздельно, но им обоим не хотелось разниматься.       Оказавшись на том самом месте, где Хьялти обнаружил детишек, он скомандовал: «Стоп, это здесь», после чего Серана осторожно сделала пару шагов к стене – всё-таки расцепившись руками – и замерла, словно статуя. Со спины и не углядишь, что двигаются лишь её глаза, считывая каждый участок бурьяного “гнёздышка” ребятишек. Хьялти же повернул голову вдаль, где растворились два маленьких силуэта, убегающих от взрослых невзгод, питаемые наивностью и фантазиями. После он задрал голову к почерневшим шпилям часовни, улетающим к звёздной синеве, к Богам… А он и не задавался вопросом, кому из Девяти посвящена эта церковь, хотя на разноцветных, но притускневших в темноте витражах виднелись все Девять. Насколько он помнил, что имперцы сначала строят церковь, а уж потом город вокруг… Удастся ли посетить все девять городов столицы в этом приключении? Отчасти ему хотелось: повидать разнообразие жизни внутри Сиродила; может, и вспомнить что-то… Но пока что зацепки и след ведёт лишь в Имперский город и Анвил. Будь, как будет – Хьялти не любил загадывать наперёд. Отталкивался от “здесь и сейчас” и по большей части импровизировал. В этом его… фишка? Непредсказуемость.       — Ничего не вижу, — Серана обернулась к мужу, вспыхнув глазами в тенях собора. — Если тут и был кто-то, то очень давно.       — Хм-м, — брови сдвинулись. — А следы ног?       Серана перешагнула с обочины обратно к Хьялти, стоящему посредь дороги, и провела глазами по грязной жиже под ногами, начинающей подмерзать мало по-малу:       — Невозможно увидеть что-то в таком мессиве…— Серана взглянула на Хьялти: — Куда они побежали? Туда? — кивнула головой в сторону проспекта, брызжущего вдалеке огоньками жаровниц.       — Угу…— Хьялти смотрел на проспект, почти не моргая, и о чём-то думал.       — Эй, — мягко взяла за железную перчатку.       Он проморгался и обратил внимание на жену, будто вернулся в реальность.       — Если чувствуешь, что это может привести нас к ответам, не скрывай за занавесой собственных дум. Я… выслушаю и пойму.       — Хорошо. Постараюсь… Идём, посмотрим около церкви.              Одинокие стражники, держащие горящие факела, попадались всё чаще, с приближением к опустелой плитке проспекта. Тишь, да гладь контрастировала с недавним шумом и торговлей. К ночи горожане идут по домам, в таверны. Завтра наступит Морндас, новая рабочая неделя. Ещё одна, а затем ещё, потом месяц, два и так пройдёт вся жизнь. Незаметно. В работе, в быте, в естестве порядка вещей. Не плохо и не хорошо.       Тем временем Хьялти и Серана вышли на вымощенную площадку умолкшей часовни. Шоркали глазами по засыпающему городу, встречая вспышки света в окошках домов, полыхании жаровниц и одиноких патрулей, валко бродящих по улице изо дня в день.       Какой бы ни был след – на камне он всегда обрывается. И ни один острый вампирский взгляд не поможет. Вновь чувство потери или обрыва ниточки окатило Хьялти раздосадованной волной, как это произошло в тюремной блоке таможни. Улики, намёки ярко рождаются и быстро сгорают. К сожалению, не всё должно происходить так, как хочется.       Серана чувствовала всё-то, что бурлило в голове мужа, поэтому искренне хотела как-то поддержать или облегчить тягостность. Вновь взяла за окованную перчатку и нежно сжала пальцами.       Неожиданно к паре подошёл стражник, бряцая отблёскивающими пластинами доспехами в жёлтых цветах городской символики. В загорелом лице имперца читалось обеспокоенность и желание помочь, отчего он и спросил этих двух в чём дело и мало ли что случилось, а то стояла эта парочка не вписавшись в серый фон часовни.       Ответ не заставил себя долго ждать – Серана решила начать за Хьялти, так как тот уж больно помрачнел и опять выглядел отрешённо от мира сего (видно наступающая ночь и мысли сделали свой аффект на шевелении извилинами):       — Да, мы в порядке. По правде сказать, мы ищем двух ребятишек: мальчика и девочку, одетых в дублет и розоватое платьишко. У нас есть их игрушка, — Серана залезла в поясной кармашек мужа и вынула деревянную лошадку. — Мы хотели бы её вернуть и заодно побеседовать с ними.       — Хм, — стражник задумался. Из-под его усов вывалился басовый голос: — не знаю таких… дублет и розоватое платьишко?.. Не сказать, что много детей бегает по Бруме, но зачастую знатные семейства не выпускают их без присмотра. — Он вновь сдвинул брови и поджал губу. — У графини детей нет… у леди Алдиры тоже… В семье Горфа трое, но все мальчики, да и не станут они одеваться в знатские тряпки… О! — осенило имперца. — Спросите у священника Итто, церковь ещё не закрыта. К нему много кто ходит, авось и знает потеряшек.       — Спасибо большое, — мило улыбнулась Серана, отчего стражник мигом раздобрел и засмущался:       — Да не за что. Удачи вам, — и направился наверх, в сторону таверны «Радушия Джеролл» и присмыкающих к ней магазинчиков, из труб которых валил дым.       Весь разговор Хьялти молчал и только перескакивал глазами то на стражника, то на Серану.       Её немного подбило повторяющееся молчание:       — Скажи уже что-нибудь, — блеснула глазами.       — Дай мне игрушку, — Хьялти раскрыл ладонь.       Серана на миг совсем забыла, что держит её в руках. Она ловким и почти обидчивым движением положила лошадку обратно в поясной отдел Хьялти, проигнорировав его ладонь. Пока она копошилась у него на поясе, у Хьялти почему-то возникло ощущение, что он стоит, как маленький, а его молча одевает мать. Но это лишь мимолётное…       — Ты зайдёшь со мной в часовню? — будто проверил её принципы.       — Когда-то же я должна, — Серана возмущённо скрестила руки на груди.       Хьялти улыбнулся, не размыкая губ.       — Что смешного?       — Да так, — ещё более весело и загадочно. — Люблю, когда дуешься.       — А это верх наглости, молодой человек, — в её груди вспыхнул букет из перемешанной злости и любви, но выражение лица и виду не подало. Слегка приподнялась изящная бровь.       Ему очень и очень хотелось сострить с фразы «молодой человек», но сдержался, чтобы не загонять недовольную летучую мышку в более злостный уголок (иначе выпьет больше обычного или как-то иначе напакостит… ох уж эти женщины). Но его выпад в форме краткого поцелуя в щёку заполонил грудь девушки невыразимым трепетом:       — Идём, — взял за холодную руку и повёл к большим деревянным дверям церкви, закованным в железные выкованные рамки.              Тишина – первое, что встретило героев после скрипа закрывшихся дверей. Невообразимая и густая, но не давящая, а спокойная, умиротворённая. В темноте входной площадки виделись горящие подсвечники. Хьялти задрал голову к тающему во тьме небосводу купола: синева высоченных окон, как и колонны готической и заострённой форм сами росли вверх, тянулись к Богам, к небу. Шаги смягчались ковром, но звук всё равно слышался грохотом в царствующей пустоте большого зала церкви, освещённым горящими лампами в аркадных проёмах между колоннами. По полу стелилась дорожка, бегущая между рядами деревянных скамеечек прямо в центр зала, к большому восьмиугольному алтарю Девяти из каменных плит. Большие витражи Божеств по обе стороны провожали каждого умиротворённым ликом: ласковая Кинарет, мудрый Джулианос, любящая Мара, сильный Акатош, учтивый Зенитар, спокойный Аркей, красивая Дибелла, благосклонный Стендарр и… тряпичная занавеска? Чего? Один-единственный витраж был, действительно, наглухо укутан и прибит не просвечиваемой занавеской.       — «Вот ведь суки…» — тут же вскликнуло в разуме Хьялти, но тут же осеклось – ругаться в священном месте дело из последних. Но непреодолимое возмущение всё-таки вылилось в сторону отнюдь не священнослужителей часовни, а как раз-таки на Конкордат Белого Золота. Тут яркой картинкой пред глазами встал пустующий подиум на проспекте Брумы, освещаемый закатным солнцем – Талос. Это он должен непоколебимо стоять посреди северного города Сиродила и бдеть за свой народ, за людей. Сняли… Разобрали…       Пока вскипал Хьялти, Серана украдкой изучала витражи, обращала внимание на то, какие осторожные и нежные формы имеют разноцветные стекляшки. Её заворожило. По-настоящему. Некое божественное сочилось сквозь эту тишину, мягкий свет свечей и подвешенных ламп, бликах стекол. Никогда прежде не была в храме, а уж тем более в Сиродиле. И этот величавый дух масштабности и одновременной необъятности той доброты коснулось её сердца. Разноцветные витражи отражались в её ярких янтарных глазах, отпечатываясь в разуме навсегда.       Позади раздались мягкие шаги. Обернувшись, их взору предстал седой старичок имперских кровей в длинном балахоне и реденькими седыми волосами. Он шёл, слегка прихрамывая на левую ногу, и, возможно, плохо видел. Священник молчаливо миновал парочку и со скрипом собственных колен уселся на одну из крайних лавочек. Он задрал подбородок и скорее всего зашептал слова молитвы, совершенно не обращая внимания на прибывших. Будто их и не существует вовсе.       Хьялти целенаправленно подошёл к священнику и сел рядом с ним на деревянную гладкую скамью со спинкой. Для приличия подождал пару мгновений, чтобы старик обратил на него внимание, но это не произошло. Демонстративно прикашлянув в кулак, Хьялти негромким голосом сказал:       — Отче, что происходит?       — Молюсь я, вот что…— не поворачивая головы.       — Что происходит с Талосом?       Тут монах повернул голову к Хьялти и почти ошалевшим взглядом и нахмуренными бровями пшикнул, совершенно оставив свою мольбу:       — Под запретом он! Тише!..— он поубавил свой голос и стал озираться по сторонам, но увидел лишь покой стен и тёмный силуэт с горящими глазами, стоящей, где стояла ранее. — Укрыли мы его, — почти шёпотом. — Кое-как уберегли, а так разбили бы древний витраж подобно статуе, что стояла на проспекте…— Он тяжко вздохнул и припустил голову вниз. — Теперь я – примас Акатоша, верховный жрец в этой часовне, Флавий Итто, поставлен по указу Императора и общего решения святейшеств… А ведь сколько раз я им говорил, — грустно покачал головой, переживая события прошедших лет в который болезненный раз.       Хьялти очень внимательно вслушивался в каждое слово старца и не менял хмурого лица ни на секунду.       — Отче, скажи мне, что происходит? Что происходит с Сиродилом?       Флавий поднял серые глаза и отрезал:       — Страх… Нет, я так не могу, — он судорожно встал со скамьи. — Вам лучше покинуть часовню для своего же блага.       — Постойте, — Хьялти вскочил и успел удержать Флавия за длинный рукав мантии, — я могу покончить с тиранией Талмора, восстановить справедливость. Только прошу – расскажите, что происходило за последние тридцать лет…       Священник замер в лёгком оцепенении и соображении услышанных слов.       Повисла натянутая тишина, готовая лопнуть в любой момент времени.       Флавий внимательно и недоверчиво изучал чёрную фигуру с бородой, боясь произнести что-то ещё.       Хьялти понял, что надо действовать: отпустив цепкими пальцами рукав, он встал ровной осанкой, запустил руку к шее и вынул маленький амулет Талоса, вырезанный из тёмной слоновой кости, цепляющийся верёвочкой за грани воротника и нагрудной пластины.       — Вот, — в тусклом свете свечей амулет отблёскивал… надеждой.       Той надеждой, которую Флавий увидел и ждал очень долго, как послание свыше, как ответ на его молитвы и просьбы, как явление угнетённого людского божества, отразившегося в белом блике. Монах остепенился и прозрел в одну секунду:       — Идите за мной.       По мягкому ковру шаги направлялись в сторону выхода, где аккуратно ютился лестничный спуск в жилые помещения и крипту часовни. Спустившись к деревянным дверям, внезапно раздался громкий и гулкий колокольный звон, гласящий о наступлении спокойной и протяжной ночи – девять часов вечера. Флавий резко свернул направо, в освещённый закуток с дубовой дверью и закольцованной ручкой. Судорожно вынув из-за пазухи связку ключей, он перебирал их по одному в поиске нужного.       Серана и Хьялти безмолвно переглядывались и оба находились в неком предвкушении от предстоящего, ибо оно может быть очень разнообразным.       Нужный ключ провернулся несколько раз в тугом замке и старые двери распахнулись в еле освещённый спуск, убегающий куда-то в неизвестность каменными лесенками.       — Идемте, — Флавий остервенело пропустил гостей внутрь, а сам, дополнительно выглянув на лестницу, ведущую в часовню, пробубнил молитву про себя и нырнул за героями, закрыв за собой дверь на ключ.       Крипта оказалась очень сдавленной и тесной, в сравнении с масштабом открытом пространстве часовни. Здесь было достаточно светло – горящие факела на железных опорах, закреплённые к вековым колоннам, не оставляли места для глубоких теней, укрывающих каменные усыпальницы и крышки надгробий. Колонны распределились по всему помещению крипты рядовым каскадом. Так же из главного помещения отделялись два коридора влево и вправо, где, по всей видимости, лежали досточтимые личности прошлых лет в тупиковых склепах. Флавий вывел гостей прямо в центр, где мог достаточно внимательно их рассмотреть. Всё равно большой скепсис о доля осторожности не давали старику внутренней уверенности.       — Кто вы, и что вам нужно? — не прибавляя в громкости, словно его всё равно кто-то слышит, спросил монах.       — Хьялти, — приложил ладонь к своей груди. — Моя супруга, Серана, — посмотрел в её огненный взгляд.       — Рада знакомству, — она сделала намёк на реверанс.       — Никогда о вас не слышал, откуда вы?       — Из Скайрима, второй Родины Девятого Бога, которого боятся называть вслух. — голос Хьялти не дрожал, а излучал гордость и умиротворение.       Флавий задумался, вспоминая слухи и давние разговоры о Гражданской войне в Скайриме на почве возникшего столкновения и противодействию Империи, а вернее сказать уничтожающему её режиму Талморского диктаторства:       — Я опасался худшего, когда узнал о победе Империи над бунтовщиками… Но ваши слова внушают доверие, что Он не забыт собственными сыновьями.       — Все верно, отче. Север помнит.       — …Хорошо, — в глазах старика промелькнула искра радости в сумраке долгого отчаяния.       Серана подхватила момент благодатной паузы облегчения:       — Отец Флавий, расскажите нам пожалуйста о событиях Сиродила после подписания Конкордата.       — Хм-м, — почесал он свою полысевшую голову, — за тридцать лет случилось многое…       — Тогда хоть кратко и что получится вспомнить.       — Я попробую… К-хм, — откашлявшись, старик напряг все свои извилины, которые, почти, можно было увидеть на отблёскивающей лысине. — В то далёкое время, я нёс свою службу в часовне Акатоша, что в отстроенном граде Кватч стоит, как новая, не взирая на те потрясения, выпавшие на город во время Кризиса. Кватч, как и другие города Коловии и Нибена оказались под властью Доминиона. Стояла только Брума, как последний оплот надежды всей Империи… Страшное было время, скажу я вам.       После победы Красного кольца и подписания пакта армии Доминиона покинули наши земли, оставив за собой цепных псов, эмиссаров, чьей заботой стало контролирование соблюдения Конкордата. Резких изменений не было. Не сразу, нет. Но когда до людей начало доходить, что Его запретили – тут начались возмущения и…первые аресты.       — Аресты? — Хьялти слушал очень внимательно, сложив руки на груди.       — Всех, кто не подчинялся или отказывался от новых правил и открыто заявлял об этом – тех арестовывали и уводили в…— тут голос монаха дрогнул.       — Куда? — Серана с интересом подтолкнула Флавия, ибо чувствовала, что старцу очень нелегко говорить о запретной теме, чтобы самому не подвергнуться гонению или чему похуже.       — …В крепость Олдон. — Смог выдавить из себя священник. — Представить страшно, что на самом деле творится там, откуда никто ранее не возвращался… Столько народу загублено за эти тридцать лет, — вновь разочаровался Флавий, поникнув головой и прикрыв глаза от нахлынувших воспоминаний, как будто искал спасения от беды, от которой и убежать нельзя, а только созерцать с ужасом.       — Что это за крепость такая? Где она? — Хьялти был непоколебим в стальной решимости, но тут же осёкся – Серана кольнула взглядом, уповая на раздосадованное горе старца, и решила проявить толику утешения: осторожно приобняла одной рукой, погладив горбатую от бремени спину.       — Защищал их, молил о пощаде, уговаривал…— всё причитал себе под нос.       — Ну всё-всё, — утешала Серана, — скоро тирании придёт конец. Вы нам в этом можете помочь.       Флавий поднял намокшие глаза:       — Уже были такие, вы не первые… Всех… Всех…       — Кто были? — Тут Хьялти почувствовал подпрыгнувшую на иголках душу. Неожиданно, спонтанно. Будто одновременно разделил отчаяние священника и глас той черноты, ютящейся в собственных глубинах.       Шмыгнув носом, Флавий ответил почти шёпотом:       — Болден… Болден Реннт, основатель тайного Ордена Щитов.       Серана перевела глаза на Хьялти, на его выражение лица, стараясь отыскать в этих каменных движениях бровей и век хоть какие-то намёки на то, что что-то в нём просыпается… или молчит до сих пор.       — Их тайное место встречи было здесь, над Брумой, в храме Повелителя Облаков, бывшей резиденции Клинков… Лорд Лориат, первый эмиссар Талмора в Сиродиле, вычислил и положил конец судьбе почти всех Щитоносцев: осенью 186 4Э, в день Расколотых бриллиантов, свершилась публичная казнь в назиданье Императору, чтобы вся Империя помнила условия договора. — Тут старец замолчал, будто вновь проживал тот кровавый день, обдуваемый хлёстким ветром унесённых жизней, горя и безнадёжного отчаяния. После выдержанной паузы, как только Флавий осознал, что вновь задумался продолжил, неотрывно глядя в одну точку, не моргая: — После этого власть перешла в руки тех, кто считает себя властителями Мира…— Флавий медленно посмотрел в глубокие глаза Драконорождённого. — Мы стали боятся даже произносить Его имя… Памятники и святилища – разрушены, книги и священные писания – сожжены, гравюры и витражи – уничтожены. Всё… Всё, чтобы стереть Его… Мы лишились тех, кто нас защищал, лишились веры… лишились надежды…— Проблеск в усталых глазах монаха потянул его взгляд вниз.       — Но вы же сказали почти всех Щитоносцев, — подбодрила Серана. — Кто-то же должен остаться и до сих пор вести эту битву.       — Я не знаю…— почти плача прошептал Флавий.       — Ладно, отче, — видя, что этот разговор вытянул из монаха последние капли сил, Хьялти решил сбавить обороты и обдумать уже имеющуюся информацию и записать её, что немало важно! — огромное тебе спасибо, что приоткрыл нам завесу прошлых лет. — Положил руку на жилистое плечо: — Знай, что Талос с нами. Всегда был. Настало его время…       Флавий поднял влажные глаза:       — Девятый вас храни…              Прохладный свежий воздух, принесённый мягким ветром с Джеролльских гор, объял вышедших из часовни Хьялти и Серану. Ночь полна размышлений… Переглянувшись, они взялись под ручку и неспешным шагом отправились выше по проспекту, к каменным лесенкам, ведущим к громоздкой и шумной таверне «Радушие Джеролл». Перемолотый и редкий снег шуршал под ногами, а в тенях примыкающих улиц светились огоньки одиноких патрулей.       — Я выпью, — сухо прозвучало от Хьялти.       Серана понимала причину его заявления и почти не возразила:       — Только не в стельку.       — Не буду, — Хьялти ответил холодно, с привкусом стали и обороняющейся совести.              Чем ближе к таверне, тем громче раздавились громогласные голоса подвыпившего люда и звуки музыкальных инструментов. Под железной вывеской собралась орава очень подвыпивших нордов, решающих “по-мужски”, кто и что кому сказал или обидел. Некоторые стояли в сторонке в ожидании обыкновенной потасовки, потягивая из желтоватых бутылок приторную медовуху.       Хьялти вёл жену целенаправленно к дверям, стараясь вовсе не обращать внимания на обыкновения выходных дней у родичей. На самом деле – это цветочки. В каком-нибудь Вайтране бывало, что целая таверна подлетала на воздух, устраивая мордобой. Так что Хьялти на такое вообще по боку… пока это не коснётся его или Сераны: раздалась смачная оплеуха и перед ногами Довакина, прямо на деревянные лесенки, шлёпнулась грубая мужская фигура с раскрашенным фонарём под левым глазом. Мужик со злобы еле вскочил на ноги, хватаясь за что-нибудь – штаны и накидку Хьялти – и полетел давать ответку. Дова умудрился сохранить молчание и тактность, посмотрев на свои погнутые костяшки из металлических пластинок поэтому оставил ребят развлекаться, а сам повёл Серану в таверну.       Другое дело заходить в таверну на полный желудок: витающие ароматы яств не играют острыми и притягательными нотками, а создают достаточно вкусную атмосферу хороших блюд, дымящуюся из приоткрытых дверей кухни. Лорик до сих пор стоял за барной стойкой и, по всей видимости, устал, но старался не подавать виду, а улыбчиво и энергично разливать из круглых бочек выпивку и сгребать монетки себе в нагрудный карман. Откуда-то взялись барды, занявшие уютный уголочек с импровизированным подиумом, играя замечательные мелодии подстать весёлому настроению посетителей, собирая вокруг небольшой круг очень воодушевлённых лиц, поднимающих кубки и бутылки.       — Вот это по-нашему, — заулыбался Хьялти, слегка повысив тон, забывшись, что Серана слышит абсолютно хорошо, не смотря на музыку и гул.       Она кивнула приобретённой атмосферой разгульства, напоминающей ей тёплым воспоминанием «Гарцующую кобылу».              Спустившись по лесенкам к номерам, Хьялти провернул ключом, и они зашли в комнату «3», временное пристанище двух усталых путников. Здесь было тихо. Да, музыка и разговоры еле-еле доносились до ушей, но, если не прислушиваться, но ничего и не слышно.       Впервые за день можно хоть ненадолго выдохнуть с облегчением. Хьялти положил ключ на столешницу и стал методично снимать перчатки. Серана закопалась в свою сумку, мирно лежащую на стуле, выуживая оттуда своё домашнее платье цвета приятной охры.       — Частичка дома, — вздёрнул краешек рта, разглядывая платье.       — И пахнет…— Серана прислонила живые складки ткани к носу и вдохнула аромат. — Пахнет спокойствием и безмятежностью.       Лицо Хьялти застыло в улыбке. Он положил перчатки на стол, брякнув пластинками.       Так, мало-по-малу, они методично раздевались друг перед другом: расстёгивали ремни, стягивали сапоги, расшнуровывали завязки (Хьялти помогал ей, а она ему). Серана аккуратно складывала одежду на стул, подменив кружевную красоту белья на платье. Взяв сумку, она направилась к постели и оставила её у тумбы, рядом с наплечной, сев на край кровати, утонув в её мягкости. Хьялти же унёс собственные пожитки в сундук, оставив при себе только дневник с карандашом. Сев за стол, где горела свеча и громоздился серебряный кувшин, Хьялти отмеренными движениями налил себе в серебряный бокал красного и, взглянув на пляшущий огонёк, зашуршал листами дневника.       Она сидела неподвижно, опираясь на руку, изгибаясь, как кошка, склонив голову. Смотрела за ним, как начал выписывать что-то чиркающим по бумаге карандашом. В такие моменты Хьялти всегда старался фокусироваться именно на мысленном потоке, чтобы ничего не пропустить, но в тоже время краткость слова могла не забивать голову излишними оборотами и информацией. Пока было не до разговора. Ей самой нужно кое о чём поразмыслить, вернее – о ком. Её локоть дрогнул, и она плавно улеглась на спину, созерцая деревянный брус потолка.       Сиродил Вампирум. Столичный клан, который уже в курсе приезда её величества принцессы из клана Волкихар на их территорию. Это не повод для беспокойства ни в коем разе. Просто… волнительно для неё самой. Встреча с Мастерами, братьями Да́риусом и Ла́риусом, первыми потомками Лами Бал и основателями Сиродил Вампирум, всё ещё внушала трепет, как тогда, во время пиршества во имя нового истинного клана Волкихар… Зрелище было не для слабонервных. Даже самой новообращённой Серане всё было ново и дико, ведь в ней тлело живое суще… а не то, что сейчас… Её ладонь коснулась глухой груди, в призрачной надежде услышать хоть какой-то стук. Её пальцы сжали декольте в кулак, будто она сжимала тёплые формы мужа. Повернув голову к нему, вдумчивому, хмурому, сосредоточенному, она даже не могла верить в то, что судьба столкнёт её с тем самым только спустя тысячу лет после собственного рождения. «Человек Четвёртой Эры» — улыбчиво подумалось ей… Помнится, как он интересовался разницей между людьми сегодняшними и людьми во времена Междуцарствия. Что по вкусу, что так – одинаковы. Но про кровь лучше не думать, иначе дурно становится, а просить второй порции совесть не позволит. И так стыдно, и так каждый день. Куда же больше?.. но хочется…       Сделав первый глоток терпкого и прижигающего, но сладковатого, Хьялти отстранился от дневника на спинку стула, бросив карандаш. Невообразимая наглость Талморского режима сбивала спесь его мысли и оскорбляло одним своим явлением. Как так? Запретить Бога? Совсем что ли с дуба рухнули? Немыслимое посягательство на что-то за гранью нашего мелкого сознания. Где мы, а где Они?..       — …Закончил? — осторожно послышалось с кровати.       — Я в замешательстве. — Он отпил из бокала и поставил на стол, повернувшись всем корпусом к ней. — Вот скажи мне, как мы, смертные, можем лишь допустить мысль о посягательстве на Бога? Неужели нет края и конца этим далеко идущим амбициям мелких букашек, созданных этими же Богами? Будто мы с ними разговариваем на равных, и они нам чем-то обязаны или долой, если не устраивают…— Хьялти поморщился от непонимания. — Чё-то вообще бред какой-то… Просто не укладывается в голове… Ведь, всё связано, понимаешь? Камень не может постичь, что он – камень, — махал ладонью, будто доказывал супруге собственные суждения. — Кусок земли существует. Не понимает, не может понимать. Растение – это другое, оно живое. Оно выше, чем камень, правильно? Горноцвет понимает, куда направить лепестки; знает, когда грядёт ночь и скрывает бутон; опускает корешки, если не хватает воды. Олень съедает горноцвет, потому что голоден. Он понимает, где враг, где родич, может защищать детей, чувствует, видит мир… Цветок мир не видит… Но стрела поражает оленя – охотнику нужна шкура, мясо, рога для своего жилища. Человек, мер, зверолюд – это мы. Мы постигаем мир разумом, верно?.. Однако, постичь грани сие мира мы не можем. Боги забирают душу, уносят в Этериус. Они создали Мундус, они властны… но Боги трепещут перед Древними Свитками. Свитки – выше всего Мироздания, за гранью, где нет ничего им неподвластного. Выше Свитков существует ещё более Великое, которое мы, обычные человечишки даже и постичь не в силах. И так продолжается до… бесконечности? Над одним стоит другой, над тем – третий и так далее…— Хьялти окончательно замолк, растворившись в собственных думах и словах, будто до сих пор витающих в пространстве между столиком и кроватью.       — Глубоко копнул, — улыбнулась она.       — Так то оно так…— Хьялти взялся за бокал и сделал глоточек, смочив горло. — Просто видишь, — он встал со стула и направился к постели, — куда может завести идея, да? Идея о запрете Бога. — Хьялти лёг на спину рядом с Сераной и она ласково взяла того за руку. — Посмотри на всех этих талморцев: что ими движет?       Она, действительно, пыталась вникнуть в глубину мысли мужа, глядя в его чёрные глаза, но так и не могла нащупать именно то, что он закладывает в собственный посыл слов. Пожав плечами, ответила:       — Доминирование?       — …Логично, — скривил лицо в задумчивом выражении. — Даже их название “Альдмерский Доминион” говорит сам за себя. Будто это у них на подкорке – желание властвовать.       — Ну-у… Аури-Эль или Акатош является главным и первым, насколько я помню. Может его начало и передалось айлейдам? А от них ко всем остальным эльфам.       — Связь определённо существует, согласен… Как же трудно с этими Богами.       — И не говори, — она осторожно чмокнула в разгорячённые губы с привкусом душистого винограда и лёгкой горькости.       — Представляешь, насколько влияние Талмора отравило весь Сиродил, если даже священник Акатоша боится не только рассказать, но даже произносить Его имя, — Хьялти вытянул из-под бежевой рубахи амулет Талоса. — Я чувствую ответственность. За это всё, — его взгляд, голос, выражение стало серьёзным. — Это не может так продолжаться, если всё оставить как есть… Надеюсь, ты меня понимаешь…— Хьялти повернул голову к потолку.       — Плечи с бременем…— почти прошептала она нежно и спокойно. — Ну что же, вместе и понесём это…       Хьялти потянул уголки губ, ощущая, как дыра в груди постепенно и блаженно затягивалась.       — А что ты? — тихо проговорил он, так и не опустив взгляда. — Что думаешь ты?..       Её голова тоже обернулась к потолку с мягким вздохом:       — Мне нет покоя, пока хожу по грани нерешительности… Сколько раз звучал вопрос, от которого бежишь всеми силами, но он так или иначе притягивал обратно непреодолимым желанием. Как бы я не абстрагировалась – привычные чувства разгораются с большей силой… с каждым днём… Посмотри: прошёл целый день, а я не получила своего наслаждения… Готовая разорвать на тебе рубашку и спустить штаны… Я живу жаждой. Я не знаю и не помню, как по-другому. — Серана почувствовала, как Хьялти крепче сжал её ладонь, безмолвно, но очень ёмко разделяя переживания. Она посмотрела в его сторону: — Если бы ты сказал, то облегчил бы жизнь обоим. Но молчишь, знаешь, не хочешь решать за меня саму и брать ответственность за мой выбор… За это я люблю тебя, человек. Живой, разумный, с бьющимся сердцем, — бледная ладонь улеглась на дышащую массивную грудь. — Цена за мимолётность, за ослепительную вспышку, горячей, как Солнце…       Хьялти взял за холодные пальцы и прислонил к своим губам, поцеловав вместе с ними и обручальное кольцо:       — Цена за ожидание, за вековую тоску и печаль…— Он посмотрел в её глаза: они горели очень ярко, глядели в ответ цветами огня, янтаря и красного заката, переливаясь в притягательном чувстве.       Время между ними замерло в ожидании, воздух сладостно пропитался той нерушимой связью, которая может жить в нас даже сквозь года и расстояние. Великое чувство, воистину. Сколько безмолвных мгновений, минут, часов они смотрели неотрывно друг на друга?.. Время потеряло свою силу…       Губы своевольно коснулись в мягком поцелуе. Поддавшись наплыву, Серана ловким движением взобралась на супруга, всем сердцем желая вновь сплестись телами, но разум помнил договор, остужал разгоревшийся пожар и мягко отстранил друг от друга. Сидела на нём, сладко прикусывая губу, заострёнными ноготками хватаясь за его грудь, а он держался за холодные ляжки и глядел в глаза, тоже успокаивая собственные воздыханные чувства (и не только).       — Видишь? — шепнула она. — Даётся с большим трудом… Дай только повод и – всё.       — Но ты держишься, — мягко улыбнулся он.       — Как и ты, — явно намекая на физиологический процесс мужского начала.       Не снимая улыбки:       — Не всегда показывает желание. Иногда это происходит без видимых на то причин.       — Разве сейчас “без видимых причин”? — Серана вздёрнула уголок рта, стрельнув хищными глазками.       — Ха-х, конечно нет… Но это во благо нас обоих.       — Знаю, поэтому вставай, — Серана слезла с него, вновь улёгшись в постель. — Ты сам забрёл в мои охотничьи угодья, — подложила руку под голову.       — Ты права, — Хьялти уселся на край кровати, обернусь к ней в пол лица. — Что есть главная опасность для мужчины, как не женщина?       — Амбиции.       Дова встал с кровати и посмотрел на Серану, как на олицетворение понимания, мудрости и сочувствия. С фразой: «За это я люблю тебя», он вновь уселся за столиком в углу комнаты. Мягкий свет свечи показывал последние строки в дневнике, оборванные на мысли о не естестве посягательства на божественное. Теперь Хьялти знал, что писать, выложив в кратких строках суть. После глотка обновлённого вкуса вина, оставшимся во рту сладкой горчинкой, карандаш зашуршал по плотной бумаге.       Возбуждающая пелена, наконец, начала отходить и трезвость мысли подсказали Серане о книге «Боевой магии Зурина Арктуса», которую получила в собственные руки, как ценный экземпляр.              В образовавшейся тишине ярко раскрывалась увлечённость делом. Единственное, что могло сбить со счёта – трепыхание огня свечи канделябра, на который Хьялти время от времени поглядывал, словно набирался мысли у стихии Разрушения, которую когда-то не освоил. Погрузившись в читательский транс, Серана не замечала никого и ничего, воображая собственные фантазии о тех событиях, описанных в этой книге. Зурин Арктус, почти ровесник, но моложе на лет четыреста. Мудрость первого мага Тайбера Септима впечатляла, отражённая даже в строках его тактического трактата. Могущественные личности тех времён всегда завораживали тех, кто искал силы и могущества. Но для Сераны те знания, которые заключены в этой книге, будут применяться лишь для достижения их общей с Хьялти цели, победой над злом во имя мира (как бы повсеместно это не звучало). Посему засиделись они до, практически, поздней ночи. Хьялти выпил почти что половину графина, отчего и мысли начали путаться, да и сонливость то и дело смыкала глаз.       — Всё, спать, — он захлопнул дневник и резко встал со стула, о чём пожалел, ибо ноги превратились в вату и если бы не удержался за стол, то неловко свалился бы. — Нет, так точно засиживаться не стоит…— пробубнил он про себя и посмотрел на супругу, читающую в захлёб. — Мила принцесса, извольте-с, и вы туда же? Почему не спим до сих пор, а?       — Встречный вопрос к вам, дрожащий на своих двоих, кавалер, — сидя на кровати, спиной об изголовье, Серана отложила книгу на тумбу, и сложила руки на груди. — Зачем всё это?       — Хороший вопрос, — нахмурился и попытался встать ровно. — Сам твердил и сам же повёлся… но ладно, не об этом. — Он сделал два очень неуверенных шага, от чего Серана сразу подскочила с кровати, дабы ухватить непутёвого и довести его самой. — Вроде не голодный был, да и выпил немного, а хорошо так дало, — легонько усмехнулся он. — Хорошая вещь. К-хм, к-хм. — Прокашлянув в кулак, он почувствовал, как запах изо рта отдаёт перегарчиком.       Как только Серана уложила мужа на кровать, Хьялти тут же сказал:       — Не давай мне больше пить, иначе… иначе будет… Будет, — говорил он о своём попойном прошлом, из которого смог выйти благодаря дядюшке Сангвину и его “незабываемой ночке”, о которой всё-таки желает забыть.       — Я могу только помочь, но решение всегда остаётся за тобой, — Серана легла рядом, вздыхая тяжко.       — Да, — хмурился он. — Так и должно быть… А всё это наши с тобой проделки в постели – вновь почувствовал вкус расслабления и… вседозволенности. А так нельзя.       — Не буду спорить, — хмыкнула, прокручивая те невероятные ощущения от услады. — Но в крайности уходить не стоит.       — Баланс, — поднял указательный палец. — Гармония – основа всего.       — Спи уже, мудрец.       Хьялти глубоко вздохнул и попытался расслабить всё тело, но веки не закрывались. Всё-таки размышления и активная работа головой перед сном всё-таки раззадоривает сознание и подогревает аппетиты к различного рода умозаключениям. Серана смотрела на него с долей упоения, подложив под голову подушку, а под подушку – ладонь:       — Сегодня ты расписывал уж больно долго. За чтением я и не заметила… Так много переживаний?       — Посуди: Варатта, — начал загибать пальцы, — ковен, девчонки, граница, осколки Кризиса, Брума и то, что нам рассказал Флавий. Это нужно перечислить, дать комментарий с собст…— язык заплёлся, — с собств…— вздохнул полной грудью, — с соб-ствен-ны-ми мыслями по поводу. Иначе как представить те летописи, которые мы пишем с тобой дома, без подробных описаний? Сухо, скучно, неинтересно. А ведь надо сделать хорошо, понимаешь?       — Да, — улыбалась она. — Сделаем.       — Ты же взяла мои старые дневники? — он посмотрел на неё.       — Конечно, изучение ДОВаЗУЛ`а в планах.       — Хе-х, — обрадовался Хьялти, хитро сузив глаза. Но после расслабил мышцы лица и посмотрел на неё: — Смех смехом, но первым делом отправимся в тот Храм, о котором говорил Флавий. Возможно, мы выйдем на этих “Щитов” или хотя бы зацепки на их существование… Но там посмотрим. Завтра познакомимся с городом поближе и, опять же, возможно, узнаем его подноготную: страх жителей, влияние Талмора, общие настроения… Ладно, это после. — Хьялти замолчал. Подумал слегка, а после накрыл одним большим и тёплым одеялом и себя, и её, очень тесно обнявшись, сплетаясь руками, до сих пор заплетёнными волосами и дыханием.       — Утро вечера мудренее, — тихо ответила Серана после краткого поцелуя, отдающий отчётливым привкусом терпкого вина. — Старайся всё-таки уходить от…       — Согласен… а что, губы не вкусные? — он тут же облизал их, прикусив.       — Не в этом дело…— После глубоко и тяжёлого вздоха, прозвучало: «Спокойной ночи», полное ласки и любви, не смотря на какие-либо недочёты. Они вместе. Не знаю насколько долго, но их путь только начался. Сон укрепит обоих, придаст новых сил, чтобы двигаться вперёд и преодолевать те трудности, которые выпадут на их совместную и нерушимую долю. Ибо кто любит, должен разделить участь того, кого он любит. Так было и так будет всегда.