Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День-Z. 16:30. Улица города Токоносу.       Пятьсот метров после магазина — тишина. Мертвецы ковыляли у обочин, обходя брошенные машины. Изредка — рёв мотора вдалеке, фары, мелькающие в боковых улицах. Кто-то ещё пытался бежать.       Потом — взрыв.       Впереди, в узком тоннеле, общественный автобус вспыхнул, как факел. Грохот отозвался эхом между бетонных стен. Обломки разлетелись, наглухо перекрыв проезд. Из клубов чёрного дыма и огня что-то вывалилось — не люди, не кричащие, а просто двигающиеся, уже горящие формы.       Группа могла свернуть в ближайший переулок. Уехать. Забыть.       Но у самого края дороги, прижавшись к колесу разбитой машины, лежала Рей. Её самодельное копьё валялось в метре. Она обхватывала голову руками, глаза были закрыты, а из носа и ушей струилась алая кровь, смешиваясь с сажей на лице.       — Чёрт, — выдохнул Итидзё сквозь зубы — и резко вывернул руль, прижимаясь к обочине.       «Мертвяк» выскочил первым, даже не успев надеть шлем. Саэко — следом, её бокуто уже был в воздухе. Времени на подготовку не было — только на действие.       Он упал на колени рядом с Рей. Она дышала прерывисто, мелкими судорожными вздохами. Не слышала. Не реагировала на голос. Её пальцы впились в его рукав с силой, которую даёт только животный страх.       Из огненного завала выполз первый. Затем второй. Их одежда тлела, кожа местами уже обуглилась. Один, с порванными пламенем сухожилиями на ногах, волочил ступни, как мешки с песком, но двигался неуклонно в сторону живого звука, живого тепла.       «Мертвяк» замахнулся. Пламя слепило, жар бил в лицо, заставляя щуриться. Первый удар пришёлся по плечу — топор глухо стукнул по кости. Мертвец не остановился. Второй удар — в висок. Лезвие вошло с хрустом и застряло. Пришлось упереться ногой в грудь и дёрнуть что есть силы.       Саэко в это время обошла с фланга. Первого сбила ударом по ногам, второго — точным уколом в основание черепа через глазницу. Когда второй рухнул, он потянул её за собой, и она, спотыкаясь, оттолкнула обмякшее тело ногой.       — Эй! Смотри на меня! — «Мертвяк» схватил Рей за плечи, пытаясь поймать её стеклянный взгляд.Она не ответила. Её пальцы лишь сильнее вцепились в его куртку.       Он поднял её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой — как кукла, набитая костями и страхом. Он побежал к автобусу, чувствуя, как её голова бессильно бьётся о его плечо.       В салоне Сидзука уже ждала, расстелив на сиденье чистую ткань. Без слов она приняла тело, начала работу: пальцы на шее — пульс, фонарик в глаза — реакция зрачков, тампоны в уши, чтобы остановить кровь.       «Мертвяк», ещё дыша ртом от натуги, вытащил из рюкзака потрёпанный блокнот «Дневник Z». Вырвал лист. Ручка скользила по бумаге, буквы плясали:       Ваша подруга жива. С нами. Академия Фудзими. Если сможете выйти — улица Сакурагаока, 8.       Он схватил пустую банку из-под холодного чая, валявшуюся под сиденьем. Липкой лентой примотал к ней записку.       Высунулся в распахнутую дверь. Не стал бросать в огонь. Не целился в тоннель.Просто положил банку на бетонный бордюр у дороги — на виду. На пути. Если кто-то выберется и будет искать.       Автобус дёрнулся с места, едва он втянул ноги внутрь.       Итидзё молча вдавил педаль газа. Спидометр пополз вверх. Сидзука, пригнувшись, продолжала работать над Рей, её губы были сжаты в тонкую ниточку концентрации. «Мертвяк» смотрел в лобовое стекло. Надо успеть до темноты. Теперь ещё и с ней.       Автозаправка «Топливный ценник».       Место было пустынным. Два мертвеца бродили у разбитой кассы, но больше — ни души. Ни машин, ни живых.       — Остановимся? — «Мертвяк» кивнул на заднее сиденье, где Сидзука склонилась над неподвижной Рей.       Итидзё секунду смотрел на заправку, оценивая углы обзора, риски.— Машин нет. Их, — он мотнул головой в сторону зомби, — мало. Не упустим шанс.       Группа вышла: «Мертвяк», Саэко, Имамура, Кен, Морита — все в защите, с оружием в руках. Кота и Итидзё остались в автобусе, стволы выглядывали из приоткрытых окон.       Мертвецов убрали без церемоний. Первого Имамура ударил древком копья по колену, тот рухнул, и «Мертвяк» добил его ударом топора в затылок. Второго Саэко просто толкнула лицом на асфальт и наступила на шею, пока хруст костей не смешался с тихим шипением.       Заправка была на самообслуживании. Сая передала толстую пачку денег через окно. Щёлкнул пистолет, пошло топливо — звук был неестественно громким в тишине.       Пока автобус заправлялся, «Мертвяк» и Имамура вломились в закусочную. Стекло торговых автоматов уже было разбито — видимо, до них. Всё, что можно было съесть или выпить, сгребли в мешки. Кассу взломали монтировкой — купюры и мелочь полетели в сумку. В подсобке нашли штабель пустых канистр — пластиковых и жестяных, по десять литров.       Итидзё и Сая вышли им на помощь, начали наполнять канистры у другой колонки. Работали молча, быстро, спина к спине. Каждый щелчок пистолета, каждый всплеск бензина заставлял вздрагивать.       Перед отъездом быстро обшарили карманы трупов. Нашли связки ключей, три телефона, несколько кошельков. Всё скинули в отдельный мешок — пригодится или нет, но выбрасывать ресурсы было уже не по себе.       Мертвецов на улицах становилось больше — они выползали из переулков, шумом двигателя. Но автобус был уже полон, бак — залит под горловину, а канистры — упакованы.       Оставался последний пункт.       Дом.       Итидзё развернул автобус и вписал его между газоном и подъездной дорожкой, перекрыв собой въезд. Фары погасли. «Мертвяк» сидел неподвижно, глядя на тёмные окна своего дома. Он не сказал ни слова. В салоне царила такая же тишина. Все ждали, что будет дальше.       — Заходим двумя группами, — голос Итидзё был низким и чётким, как удар по металлу. — Мы остаёмся в автобусе. Вы — в дом. Еда, вода, туалет, оружие. Тридцать минут. Потом смена.       — Поняли, — ответили хором. В голосах не было энтузиазма, только усталое подчинение.       Шесть мертвецов бродили по лужайке и тротуару перед домом. Саэко сняла первого — тихим, резким ударом тренировочного меча в шею сзади. Хрящ хрустнул. «Мертвяк» встретил второго топором: не в голову, а по колену, чтобы тот рухнул, а затем добил ударом в затылок, когда тот пополз. Остальных добили Морита и Кен. Без пафоса. Без лишнего шума. Просто убрали мусор с пути.       «Мертвяк» первым подошёл к двери. Ключ дрожал в его пальцах, пока он вставлял его в замок. Внутри пахло пылью, старым паркетом и тишиной, которая длилась уже больше суток. Он быстро, молча, проверил каждый угол, каждый шкаф, каждую комнату. Чисто.       — Заходите, — кивнул он остальным, отступая от двери.       Рей, всё ещё бледную и шаткую, перенесли в гостиную, уложили на диван. Сидзука сразу оказалась рядом, её руки уже ощупывали пульс на шее, фонарик выхватывал из темноты зрачки. Без слов, только действия: тампонада ушей, проверка реакции.       Сая, сжав губы, метнулась в сторону туалета. Морита просто рухнул в глубокое кресло у камина, закрыл глаза и выдохнул — долго, сдавленно, как будто выпускал из себя весь накопленный за день адреналин.       Саэко направилась на кухню. Через пять минут из неё поплыл запах разогретого вчерашнего риса и курицы. Она работала молча, механически, как автомат.       «Мертвяк» тем временем задвинул на первый этаж все тяжёлые раздвижные решётки на окнах — стальная музыка скрипа и лязга нарушила тишину дома. Помог Саэко расставить миски на столе, проглотил свою порцию, почти не жуя, запил глотком холодного чая — и поднялся по лестнице на второй этаж.       В коридоре, у стены, висела большая фотография в раме. Свадебная. Мать в белом платье, улыбающаяся, с цветами в руках. Отец — молодой, с усами, которых «Мертвяк» не застал. Мир на снимке был целым, не растрескавшимся. Он не стал останавливаться. Прошёл мимо, чувствуя, как в горле встаёт комок, который он проигнорировал.       В комнате матери было прохладно и темно. Он достал телефон. Экран был чёрным. Ни звонков, ни сообщений. Сеть, судя по всему, легла окончательно. Он всё равно написал: «Ты в порядке, мам?» — и выключил аппарат, сунув его в карман. Ритуал был завершён.       Подошёл к высокому комоду из тёмного дерева. Открыл нижний ящик.Там лежало не бельё. Там был склад костюмов, тканей, ремней, масок — целый арсенал какой-то другой, потайной жизни, о которой он знал, но предпочитал не думать. Ключ от оружейного сейфа должен был быть здесь, под этим слоем бархата, кожи и кружева.       Он копался, отодвигая в сторону непонятные предметы, когда его пальцы нащупали что-то плотное и холодное. В одной руке оказался тёмно-синий закрытый школьный купальник, в другой — короткая кожаная плётка с ручкой. В этот момент дверь позади него тихо скрипнула.       На пороге стояла Рей. Она выглядела потерянной, дезориентированной — вероятно, искала ванную или просто шла на свет. Увидев открытую дверь, заглянула. Теперь замерла, её рука всё ещё лежала на ручке. В её глазах не было страха или осуждения, только глубокая, усталая растерянность. Впервые за последние часы она, кажется, не видела в ком-то непосредственной угрозы.       «Мертвяк» медленно обернулся. В его руках, как улики, болтались купальник и плётка.— Это не то, о чём ты думаешь, — сказал он ровным, лишённым оправданий голосом.       Рей подняла ладонь к своему уху, показывая жестом. — Что?       Он, не выпуская предметов, потянулся к прикроватному столику, схватил лежащий там блокнот и ручку. Нацарапал быстро, почти неразборчиво: Ключи ищу. Ты глухая?       — Звон! Заложенность! Слышу плохо! — её голос прозвучал неестественно громко в тихой комнате.       Говори тише. Слух вернётся, — написал он и показал ей.       Она кивнула, поняв, и осторожно присела на край широкой кровати. Её нога наткнулась на что-то на полу. Она наклонилась и подняла чёрный кружевной корсет. Щёки её покрыл лёгкий румянец.       — У твоей мамы… интересные вкусы.       Мягко сказано, — написал он, уже снова роясь в ящике. Наконец, металл ключа блеснул среди тёмных тканей.       Сейф стоял в углу комнаты, неприметный, серый. Замок щёлкнул. Внутри, аккуратно уложенные в пенопластовые ложементы, лежали два разобранных блочных лука Mathews Outback, колчан со стрелами, запасные тетивы, блоки и настроечные ключи.       — Луки? Круто, — тихо, но уже без крика, сказала Рей. — Спасибо за спасение. Забыла поблагодарить, — сказала Рей, её голос звучал искренне, хотя всё ещё немного громче, чем нужно.       Он поднял большой палец вверх. Затем написал:       Тебя спасла вся группа. Не я один.       — Внизу всех уже поблагодарила. Осталось только тем, кто в автобусе, — ответила она, её взгляд блуждал по строгим линиям разобранного оружия.       Он кивнул и приступил к сборке. Руки его двигались уверенно, пальцы помнили каждое движение: установка плеч, крепление блоков, натяжение тетивы. Это была медитативная, почти ритуальная работа в мире, где все ритуалы уже рухнули.       — Ты давно стреляешь? — спросила Рей, наблюдая за его движениями.       С детства. Мать научила, — он написал, не отрываясь. Тебе лучше отдыхать.       Она послушно откинулась на груду подушек, уставившись в потолок.       — Так в сон клонит… — прошептала она, и её веки начали медленно смыкаться.       Дверь снова открылась. В проёме стояла Саэко.       — Получается? Рей здесь? — её голос был тихим, но собранным.       — Ага. Моральную поддержку оказывает, — ответил «Мертвяк», затягивая винт.       — Не торопись. Меня с Моритой хватит на периметр. Сая на балконе с гвоздомётом — уже позицию заняла. Ты здесь — хозяин. Собери всё, что нужно. Выйдешь последним.       — Хорошо… — пробормотал он.       — Не задерживайся сильно, — бросила она на прощание и растворилась в коридоре.       Прошло пятнадцать минут. Первый лук был собран, тетива звучно запела, когда он отвёл её для проверки. Он поставил его, сияющего чёрным матом, на комод и начал запихивать вещи обратно в ящик, складывая их небрежно, лишь бы закрыть.       Когда последний ящик с глухим стуком задвинулся на место, он обернулся.Рей спала. По-настоящему. Она лежала на боку на широкой кровати его матери, одна рука была под щекой, лицо разгладилось, потеряв следы боли и страха. Её дыхание было ровным и глубоким. Это был, возможно, первый по-настоящему глубокий, без сновидений сон с того самого утра, когда мир перевернулся. Островок бесполезного, хрупкого покоя в самом сердце бури.       Мертвяк не решился будить её — сон был единственным лекарством, которое ещё работало в этом мире. Он собрал стрелы, разложенные части лука в спортивную сумку, движения механические, выверенные до автоматизма. Потом взглянул на Рей.       Она спала на спине, раскинув руки, как после падения. Расслабленная, почти беззащитная. Школьная блузка морщилась на груди с каждым вдохом — живым, слишком живым после часов, проведённых среди неподвижной плоти. Его взгляд скользнул вниз, к полоске кожи между подолом юбки и чёрным чулком. Не из желания. Из голода. Там, в этой узкой полосе, излучалось тепло — реальное, осязаемое, как радиатор в промёрзшей комнате.       Причина, по которой он замер, была в другом — в оголённом бедре Шизуки, мелькавшем всю поездку из-за порванной юбки. Не желание. Но потребность. После того, как его пальцы весь день сжимали холодную сталь, а глаза фиксировали только мёртвую кожу, это живое тепло становилось навязчивой идеей. Доказательством, что он ещё не сошёл с ума.       Его рука потянулась сама, против воли, против рациональности. Он тыкнул её в плечо — проверка. Никакой реакции, только ровное дыхание. В тишине комнаты его собственный вдох прозвучал как рёв.       Ладонь зависла над её бедром. Кожа там была гладкой, да. Но главное — от неё исходило излучение. Тепловое. Живое. Его пальцы дрогнули и коснулись.       Тепло. Настоящее, проникающее в суставы, в кости. Не липкий холод мертвецов. Он зажмурился, вдруг осознав, что последние несколько часов сомневался в реальности всего происходящего. А это — было реально. Пульсация под кожей, мурашки, поднявшиеся на её ноге от его прикосновения.       Его пальцы скользнули на сантиметр вниз. Кожа отзывалась упруго, эластично — признаки жизни, которые нельзя подделать. Дыхание у него в груди спёрло. Где-то внизу живота заныла тупая, животная потребность подтвердить это любым способом. Рука поползла выше, к краю юбки. Шёпот ткани против её кожи был громче, чем далёкий взрыв где-то за городом.       В этот момент её ресницы дрогнули.       Он отпрянул к окну, прижался лбом к холодному стеклу. В отражении — её спящая фигура. И его собственное лицо, искажённое чем-то между стыдом и голодом. Пальцы впились в подоконник так, что побелели суставы.       “Нельзя,” — прошипело сознание. Но в ответ — лишь ком в горле и ноющая пустота во всём теле. Он представил, как её пальцы впиваются в его волосы, притягивая к этому теплу, к подтверждению...       — Ты...       Голос за спиной был тихим, но чётким, как щелчок предохранителя. Он резко обернулся.       Рей сидела на кровати. Не кричала, не плакала. Сидела, пристально глядя на него суженными глазами. На её лице не было страха — только холодная, острая оценка.       — Я... — его голос сорвался на хрип.       — Ты трогал меня. — Её слова были сухими, констатацией. Голос не дрожал. Дрожали пальцы, сжавшие край простыни.       Он молчал. Кивнул. Пошёл к комоду, взял блокнот, вывел:       «Мне жаль. Не знаю, что на меня нашло.»       — Знаешь, — сказала она. Не вопрос. Констатация.       Он опустил голову. В комнате стояла тишина, которую резало только её дыхание — ровное, намеренно ровное. Она изучала его, как изучала бы незнакомый механизм, который мог быть либо инструментом, либо ловушкой.       — Ладно, — наконец выдохнула она. Слово прозвучало не как прощение, а как приговор. — Если хочешь загладить... сделай массаж ног.       Он поднял взгляд.       — Массаж, — повторила она, следя за его реакцией. — У меня болят. И пусть в памяти останется это, а не... остальное. Но только ног. Понял?       Он кивнул. Написал: «Хорошо.»       Она откинулась на кровать, ноги слегка раздвинула. Не кокетливо. Практично. Его руки, когда он сел рядом, действительно дрожали — но не от страха. От остаточного напряжения, от адреналина, который ещё не нашёл выхода.       — Начни с икр.       Он начал. Пальцы нащупали под тонким лайкром упругие мышцы, зажатые в тисках постоянного бега. Нажал — и услышал, как она тихо втянула воздух. Не от боли. От неожиданности, что это помогает.       — Сильнее, — пробормотала она.       Он усилил нажим, большие пальцы врезались в узлы напряжения. Лайкра похрустывала под его ладонями. Рей закинула голову на подушку, глаза закрылись. Но тело оставалось напряжённым — готовым в любой момент отбросить его.       Когда его ноготь случайно провёл по внутренней стороне колена, её нога дёрнулась. Её пальцы вцепились в одеяло, но она не остановила. Наоборот — провела рукой по внешней стороне бедра:       — Здесь... слишком зажато.       Он переместил ладони выше. Чулок натянулся, обрисовывая мышцы. В этот момент её пальцы скользнули к резинке на левом бедре. Медленно, давая ему время осознать каждый момент, она подцепила кружево и стала спускать ткань.       Шёпот лайкры о кожу разрезал тишину. Он замер. Она не глядела на него.       — Чтобы удобнее было, — сказала она просто, как констатацию факта.       Второй чулок последовал за первым. Она на мгновение сжала колени — рефлекс, осознание уязвимости. Потом расслабила руки, положила ладони на одеяло.       — Продолжай.       Его пальцы коснулись кожи без барьера. Контраст — прохлада комнатного воздуха и живое тепло её ноги — заставил его вздрогнуть. Он начал снова, теперь уже чувствуя каждую вену, каждый мускульный узел.       — Здесь... — она подавила стон, когда его большой палец нажал на точку у основания большого пальца ноги. — ...всегда сводит после боя.       Он работал молча, методично. Её пятка лежала на его ладони, пальцы ног периодически дёргались, пытаясь сохранить контроль. Он разминал ахиллово сухожилие, свод стопы, каждый сустав. Пока они не хрустнули от напряжения.       Рей засмеялась — коротко, нервно — и впервые за вечер встретилась с ним взглядом.       — Ты... неожиданно хорош в этом, — признала она. Её ступня непроизвольно потёрлась о его ладонь. Не кокетство. Животная реакция на приятное.       Он перенёс руки на бёдра. Кожа здесь была мягче, теплее. Он начал разминать, и под его пальцами пошли мурашки.       — Выше, — прошептала она, не открывая глаз.       Он замер у границы, где начиналась тень интимности.       — Бёдра тоже, — добавила она, голос приглушённый. — Всё тряслось после взрыва.       Его ладони скользнули выше. Юбка съехала на пару сантиметров, обнажив край простых белых трусиков. Он не отвел взгляд. Она не остановила.       Его пальцы врезались в мышцы внутренней поверхности бедра. Рей вздрогнула, её нога дёрнулась, но не отстранилась. Наоборот — её рука легла поверх его, направила движение чуть выше.       — Здесь, — она сама провела его пальцем по месту чуть ниже таза. Её голос дрогнул. — Сводило.       Он нажал. Она закусила губу, в её глазах промелькнуло что-то сложное — не удовольствие. Освобождение. Сдача контроля, которая была одновременно и риском, и проверкой.       — Хватит, — внезапно сказала она, садясь.       Её лицо было раскрасневшимся, но взгляд — ясным, оценивающим. Она поправила юбку, движения резкие, почти грубые.       — Спасибо, — сказала она, и в этом "спасибо" не было ни капли тепла. Была констатация обмена: её уязвимость на его услугу.       Он отодвинулся. Грудь сковывало странное напряжение — не удовлетворение, а опустошение. Как после боя, в котором не было победителя.       — И ещё, — она встала, ноги слегка дрожали, но она выпрямилась. — Мы не будем упоминать, что произошло. И я всё ещё злюсь. Но это... обида. Не ненависть. Ещё одного такого — не прощу.       Он кивнул. Это было не прощение, а перемирие.       На пороге она обернулась. Посмотрела на его руки, потом в глаза.       — И... хорошо, что ты остановился, — сказала она. И вышла.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Он остался сидеть на краю кровати, глядя на свои руки. На кончиках пальцев всё ещё жило тепло её кожи — призрак, напоминание. Но теперь это тепло жгло, как улика.       Где-то внизу живота всё ещё ныла тупая потребность. Но выше, в груди, уже кристаллизовался стыд — твёрдый, холодный, как лезвие. Он сжал кулаки, пытаясь раздавить и то, и другое. Безуспешно.       За окном завыл ветер, донёсся отдалённый, приглушённый крик. Реальность, напоминающая о себе. Он встряхнул головой, поднялся, продолжил собирать вещи. Движения снова стали механическими, выверенными. Маска выжившего вернулась на место.       Из шкафа отца он взял вещи, пахнущие безопасностью: чёрную кожаную куртку, вмятины на которой помнили удары; зимние штаны, шерстяной шарф, способный стать и турникетом; резиновые сапоги, непроницаемые для воды и, возможно, для зубов. Охотничий нож деда — к поясу. Ремень — потёртый, но надёжный, как старое обещание.       Руки при сборе вещей двигались сами, механически, но в кончиках пальцев жило призрачное тепло — память кожи Реи. Он заставил мышцы сжаться, вытолкнул образ на периферию сознания. Выживание — лучший анестетик.       Из комнат — одеяла, подушки, постельное бельё. Всё уложено плотно, на долгую оборону.Из своей — железная бита, счастливый мяч, «Дневник Z». Ирония судьбы в мягкой обложке. Всё — в спортивную сумку.       В зале — лук. Углепластиковая рукоять — гладкая от лет тренировок, холодная и чуждая в ладони.       Он сдвинул заднюю стенку шкафа ножом — дерево скрипело, как кость. Пластиковый сейф — внутри: 64 стрелы.       50 спортивных. 14 охотничьих.       Он знал: спортивные — пройдут 1–2 черепа. Охотничьи — 5–6.       Достаточно. Пока.       Он вынес всё к лестнице. Внизу — парни уже собирали из кладовой инструменты, воду, ножи. Лица — усталые, но руки — не дрожали. Звуки были приглушёнными: скрежет металла, шорох мешков, прерывистое дыхание. Привычка к тишине уже въедалась в мышцы.       На выходе — Рей.Она стояла, поправляя юбку — ткань всё ещё сидела криво после сна. Её пальцы двигались нервно, судорожно. Глаза скользнули по нему и тут же отвели в сторону, зацепившись за дверной косяк. Не гнев. Не страх. Что-то сложнее — оценка, смешанная с остаточной уязвимостью.       — Что мне делать, когда вы уйдёте? — голос звучал ровно, но это была натянутая ровность, как туго натянутая тетива.       Он достал блокнот, почерк ломался:       «Двери — закрыты. Свет — выключен. В окно — смотри, но не высовывайся.Еду — ешь. Ключи — в горшке у двери. Если друзья не придут — жди. С твоим слухом ночью одна не уйдёшь. Если сможем — вернёмся. Но сейчас — каждый сам за себя. »       Она взяла листок. Глаза пробежали по строчкам, потом резко поднялись — не на него, куда-то за его плечо, как будто искали свидетеля этой договорённости.       — А если они не придут?       Он пожал плечами. Написал:       «Тогда ты — сама за себя.»       Она кивнула, один раз, резко. Приняла. Пальцы сжали бумагу так, что она смялась.       — Оставьте нож и черенок. Метлу я потеряла у автобуса.       Хорошо.       Через десять минут — всё готово. Рей — с новым копьём и ключами. Парни — с грузом.Улица дышала усталостью. Не хаосом — равнодушием. Трое мертвецов — у обочины. Один сидел на бордюре, свесив голову, как пьяный. Другой медленно бился лбом о фонарный столб — тупой, методичный стук, похожий на тиканье сломанных часов.       Саэко уже подняла бокуто.       — Дай попрактиковаться.       Он встал в двадцати метрах. Экипировка — без шлема, для обзора. На поясе — колчан. В руке — блочный лук, холодный и бездушный.       Первый выстрел — тетива щёлкнула, как рассечённый воздух. Стрела пролетела мимо, вонзившись в шею с глухим чавкающим звуком. Не крик. Не стон. Только влажный хлопок плоти.       Мать в голове, голос спокойный, как инструкция: «Дыши. Целься выше. Ноги — шире плеч. Забудь, что это было человеком.»       Он выровнял стойку. Сделал вдох. Задержал.Второй выстрел — свист, затем тупой, костяной хруст, когда наконечник пробил лоб. Зомби упал, как подкошенный, без судороги.       Второй мертвец — в пятнадцати метрах. Тренировочная стрела — в висок. Тот же хруст, но тише.       Третий — уже в пяти метрах. Он почувствовал, как адреналин ударил в виски. Охотничья стрела — в глазницу. Мягкий, влажный звук, затем тело рухнуло, не сделав шага.       Тишина. Только ветер и далёкий вой где-то на окраине.       Он поднял стрелы. Протёр их о траву. Проверил.       Тетива отдавала в ладонь глухим теплом, как живая. Пальцы под перчаткой онемели — не от холода, от сжатия.       Но лук — цел. Стрелы — пригодны.       Обыскал трупы: ключи, телефоны, кошельки. Сунул в мешок. Перетащил тела в кювет — они падали тяжело, без эха.       Автобус подъехал, двигатель урчал на низких оборотах. Он сел, положив лук на колени.       В автобусе пахло потом, пылью и страхом.       Дорога петляла между машинами, как между надгробиями. Мертвецы — у краёв, тени в сгущающихся сумерках.       В салоне сначала была тишина, которую резал только рёв мотора. Потом — голос Саи:       — Что за тетрадка с Z?       «Мёртвяк» попытался уклониться, но Имамура уже начал, голос звучал устало-иронично:       — Это «Дневник Z». Наш «Мёртвяк» — фанат зомби-жанра. Со средней школы записывает всё: вирусы, тактики, слабости мертвецов. Из-за этого нас все сторонились.       — Всё верно, — вздохнул Кен. — Поэтому и прозвище. Символ позора.       — Не драматизируйте, — сказала Саэко, не оборачиваясь. — Я вас всегда воспринимала всерьёз.       — Не прикидывайся! — парировал Имамура. — Ты тоже избегала нас в первый год. И только чудом "Мертвяк" смог как-то себя проявить, и ты начала общаться с нами как с нормальными одноклассниками.       Она отвернулась к окну. В стекле отражалось её лицо — без выражения, но пальцы теребили прядь волос. Старый нервный жест. Не стала отрицать, что раньше держалась особняком.       Сая молча смотрела на «Мёртвяка». Потом — выхватила дневник, движения резкие, почти агрессивные.       — Ты писал руководство по апокалипсису как хобби? И сегодня — всё сбылось? Ты из будущего?       — Нет, — ответил он. — Просто отец любил фильмы. Мы шутили.       Он не стал добавлять: «Теперь хотел бы, чтобы это было шуткой.»       Кота осматривал гвоздомёт, пальцы скользили по стволу.       — Работает, — сказал он. — Но на 7 метров — уже не пробьёт череп. Гвозди — не пули.       — У лука тоже ограничения, — ответил «Мёртвяк». — Нужно прицелиться, не сломать стрелу, потом ещё и дезинфицировать. Череп — не всегда пробивается.       — Зато бесшумен, — оживился Кота. — И стрелы можно чинить. В Японии — это почти идеально.       — Идеально — револьвер, — усмехнулся «Мёртвяк». — Но мы не в Техасе. Там, говорят, младенцы рождаются с пистолетом.       — Ха! — Кота покраснел, заёрзал на сиденье. — Если найдём огнестрел — я поверю, что мы герои боевика.       — Тогда расцелую первую попавшуюся красотку, — добавил «Мёртвяк», голос сухой, без улыбки.       — Ооо... — Кота ухмыльнулся и слегка покраснел.       — Отставить шутки про женщин в возрасте! — парировал он сам же, автоматически.       — Так точно! — Кота засмеялся, но смех оборвался, как будто он вспомнил, где они.       «Мёртвяк» не обернулся, когда автобус миновал его дом.       Не потому что не хотел.       А потому что боялся увидеть, как Рей стоит у окна — одинокая фигура в опустевшем здании, смотрит ему вслед.       Он сжал колчан.       На пальцах, под кожей, всё ещё жило тепло — не желание, а память.       Её голос в тишине комнаты: «Хорошо, что ты остановился.»       И его собственный ответ, который он так и не дал: «Я остановился не потому что хотел. А потому что испугался самого себя.»       17:48. На подъёме к академии Фудзими.       Автобус остановился, шины заскрипели по асфальту, засыпанному осколками стекла. Итидзё, «Мёртвяк» и ещё трое в противогазах вышли, неся канистру. Бензин вылили на груду тел и обломков баррикад — густая, маслянистая жидкость, пахнущая тщетностью. Имамура чиркнул зажигалкой.       Огонь не вспыхнул — он взвыл. Глухой рёв, будто открыли топку. Пламя лизало тела, и кожа начала лопаться с серией коротких, влажных хлопков — пак-пак-пак, как пузыри в кипятке. Дым поднялся плотным столбом, не просто едкий — вязкий, забивающий горло даже сквозь фильтр. Пахло палёным волосом, синтетикой и чем-то сладковато-приторным — жиром.       — Это, конечно, не кремация, — сказал «Мёртвяк», голос приглушённый, без интонации. — Но хоть запах перебьёт.       Они молча вернулись в автобус. Когда машина тронулась, он смотрел в заднее стекло. Огненные языки лизали контуры бывших учителей, учеников. Они становились абстракцией — чёрными силуэтами на оранжевом. Мир, сводимый к углю и пеплу.       У ворот академии их встретили. Ворота скрипнули, автобус въехал. Начиналась выгрузка — сумки, ящики, тихие, отрывистые команды.       Заместитель Итидзё подошёл к «Мёртвяку». Лицо учителя было серым от усталости.       — Мать выходила на связь?       — Нет. — «Мёртвяк» почувствовал, как под ложечкой сжалось. — До сих пор нет.       — Поедем сейчас. Пока светло.       — Вы здесь нужнее.       — Уговор есть уговор. Собирайся.       «Мёртвяк» кивнул, один раз, резко. Схватил сумку, лук, натянул шлем. Руки двигались сами, выверенно, как в инструкции по сборке оружия.       Саэко подошла, уже в экипировке, бокуто за спиной.       — Мне с тобой?       — Нет. — Его голос прозвучал плоским, как лезвие. — «Ради одного человека нельзя рисковать жизнями сотни». Так мама говорила.       Саэко не спорила. Её глаза скользнули по его лицу, прочли что-то, и она просто кивнула.       Чёрный Land Cruiser стоял у ворот. Машина-зверь, с высоким клиренсом, грязью на боках. «Мёртвяк» закинул вещи на заднее сиденье. Итидзё уже за рулём, лицо в тени козырька.       Ворота открылись снова. Внедорожник выкатился на пустую улицу. Пять километров до больницы. Пять километров молчания.       Не сразу. Сначала вибрация в кармане, потом — гитарные переборы, нарастающие, как паническая атака. «In the House – In a Heartbeat». Рингтон из «28 дней спустя». Он поставил его месяц назад, шутя: «На случай, если сбудется».       Итидзё резко тормознул. Машина встала посреди спуска.       «Мёртвяк» вырыл телефон из сумки. Экран светился: «МАМА». Сердце не заколотилось — оно упало куда-то в живот, оставив в груди ледяную пустоту.       Он нажал. Поднёс к уху. Тишина в трубке, потом — шум. Не помехи. Дыхание. Частое, прерывистое.       — Мам?       — Привет, милый. — Голос был её, но сплющенный, как будто она говорит сквозь ткань. Усталый до костей. — Ты... цел?       — Это я должен спрашивать. Где ты? Ранена?       Длинная пауза. На другом конце кто-то скрипнул — дверь? Стекло?       — В больнице. Третий этаж. Хирургия. — Она сделала вдох, и он услышал, как воздух свистит у неё в горле. — Только что зашла... Телефон сел. Искала зарядку...       — Мертвецы рядом?       — Слепые... Кажется, слепые. Шумом загнала их вниз. Стучала по перилам... — Она замолчала. Потом короткий, сухой звук — возможно, она провела рукой по лицу. — Смешно. Столько лет трупы резала. А теперь от них бегаю. Будь папа жив... я бы извинилась. За то, что тогда его отругала... за ваш фильм.       «Мёртвяк» сжал телефон так, что треснул пластик. Его пальцы онемели.       — Мы подъедем. Учитель со мной. Вытащим тебя.       — Нет. — Её голос резко заострился, стал скальпелем. — Ты останешься в школе. Не двигайся. Здесь... здесь ад. Ты не герой фильма. Ты мой сын. Смертный. Помни это.       Он зажмурился. В висках застучало.       — Но...       — Обещай. — Не просьба. Приказ хирурга, входящего в стерильную зону.       Горло сжало. Он попытался сглотнуть — не получилось.       — Хорошо... — слово вышло шёпотом, сорвавшимся.       — Умничка. — Её голос смягчился на долю секунды. — Еды у меня на пару дней... Слепые они или нет — постараюсь не попасться. Ха... Слепашары... — Смешок был сухим, безжизненным. — Твоя жизнь... она для меня дороже всего. Береги её. Ради меня.       — Хорошо, мама...       — Будем на связи. Звук — выключи. Только вибро. Дозваниваюсь утром, днём, вечером. Если отвечаю дозвоном — можно говорить. Я... я люблю тебя.       — Люблю тебя...       Щелчок. Тишина.       Он опустил телефон на колени. Руки не дрожали — они окаменели. В груди была пустота, будто вынули все органы и оставили только рёбра. Дышать стало больно.       За окном медленно сгущались сумерки. Улица была пуста.       — И что? — спросил Итидзё. Голос учителя был тихим, без оценки.       «Мёртвяк» не ответил сразу. Он смотрел на свои руки. Те же руки, которые она когда-то учила держать скальпель: «Точность, сынок. Жизнь — в миллиметрах». Теперь они сжимали лук. Инструмент изменился. Мир — тоже.       Он медленно выдохнул. Поднял голову. Взгляд был пустым, как экран после звонка.       — «Ради одного человека нельзя рисковать жизнями сотни», — повторил он, но теперь это звучало не как принцип. Как приговор. — Возвращаемся.       Итидзё молча развернул машину. Land Cruiser медленно пополз обратно к академии, оставляя за собой пять километров дороги, которая теперь казалась длиной в световой год.       А в кармане у «Мёртвяка» телефон лежал мёртвым грузом. Он выключил звук, как она просила. Оставил только вибрацию. Ожидание следующего дозвона. Утром. Днём. Вечером.       Цикл надежды, растянутый в бесконечность.       18:30. Академия Фудзими. Медпункт.       В комнате было тихо и прохладно. Окна открыты, но трупный запах въелся в стены — сладковато-гнилостный фон, который уже не выветрить. Студент с раной и «Боб» стали пеплом в костре у дороги.       Теперь здесь трое: Сидзука, наливающая чай; Кёко Хаяси, спящая на дальней койке; и «Мёртвяк», сидящий у выхода, пальцы вцепились в край матраса.       “Мать в больнице. Не добраться. Луки, стрелы — игрушки. Саэко пойдёт. Имамура с Кеном — испугаются, но могут согласиться. У них самих родители... Кота... Взрослых не хватит. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.”       — Икута-кун, держи.       Сидзука протянула чашку. Пар взялся лёгкой дымкой.       — Спасибо, Марикава.       — Опаньки!       Она плюхнулась рядом. Её бедро коснулось его. Тепло, живое, назойливое. Он не отодвинулся.       — Чай успокаивает. Попей.       Он сделал глоток. Горечь обожгла язык.       — Очень крепкий. Не думал, вы тоже такой любите.       — Тьфу! Горький! — она скривилась. — Как вы с тётей Ёсико пьёте?       — Бодрит. С утра — вместо кофе. Лучше долейте воды.       — Не могу... — она снова попробовала, сморщилась. — Молока жалко нет. Я бы не отказалась от тёплого. А ты бы хотел?       — Пх... — он поперхнулся. — Да. Хотел бы. — Пауза. — Теперь свежего не найти. Через три дня — конец. Всё скиснет. Коров некому доить. Мир... откатится. Или вымрет.       — Ну, хватит. — Сидзука схватила его за голову, повернула к себе. Пальцы — тёплые, уверенные. — И без твоих слов мрачно. Может, прогонишь эти мысли?       Он молчал. Её близкость давила. Приятно. Невыносимо.       — Да, вы правы, Марикава-сенсей.       — Зови Сидзукой. Не чужие же! — она отпустила его, но её рука скользнула по плечу. — Надеюсь, со всеми всё хорошо. У меня только Рика в городе. Вернее, была. Уехала.       — Ага. Вчера виделся. На своём Хамви подвезла. Крутая подруга, Ма... Сидзука.       — Это верно! И машина у неё — махина! — она развела руки, и блузка натянулась на груди. Он отвел взгляд. — Я спрашивала: «Зачем?» А она: «Люблю большие пушки и надёжные агрегаты». Бензина жрёт, конечно...       — Боюсь представить, сколько Минами тратит... — он замолчал. Мысль ударила, как током. — Сидзука. Минами же живёт у реки?       — Ага. А что?       — Хамви могут переплывать полтора метра. Течение позволяет... Мосты заблокированы. Дороги — пробки. Люди побегут. Паника. А за городом... в Японии безопасных мест нет. Мы не в США. Не уедешь в степи. Здесь... худшее место для эпидемии. Базы военных отобьются, но гражданских не пустят. Боеприпасов на зачистку не хватит. Остаётся только...       — Хррр...       Он обернулся. Сидзука уснула, чашка скользнула из рук. Он подхватил её, поставил. Накрыл женщину одеялом. Его пальцы на миг задержались в её волосах — светлые, мягкие. Он дёрнул руку, будто обжёгся.       — Да. Душнила.       Он откинулся, уставился в потолок. Мысли о матери, о больнице, о невозможности. Комната сжалась.       — Хррр...       Второй храп. Глухой, с хрипотцой. Он поднялся, подошёл к дальней койке.       Кёко Хаяси спала на боку. Рыжеватые волосы рассыпались по подушке. Очки сползли. Белый пиджак расстёгнут, под ним — жёлтая футболка. Юбка задралась выше колена. Колготки коричневые, на одной дыра у щиколотки.       Он смотрел на неё, и в голове щёлкнуло.       Она спит. Как мать, наверное, сейчас не может. Как все, кто уже не спят никогда.       Он заметил, что её правая рука сжата в кулак. Осторожно разжал пальцы. Холод колец. В ладони — пустой блистер. Успокоительное. Снотворное.       Сердце упало в живот.       Он прикинул дозу: 5 и 4. Для её хрупкого телосложения — опасно.       Проверил пульс на запястье — слабый, нитевидный. Кожа холодная. Дыхание поверхностное, с паузами. Он взял тонометр. Давление — низкое.       Уголь. Нужен уголь. Сейчас.       Он рванул к шкафу, выдвинул ящик. Нашёл активированный уголь. 20 таблеток. Раздавил в порошок, смешал с водой. Получилась густая чёрная взвесь.       Вернулся к Кёко. Приподнял её за плечи. Тело было безвольным, тяжёлым. Голова упала ему на грудь. Рыжие волосы пахли лавандой и лекарствами.       — Хаяси-сенсей.       Он потряс её. Никакой реакции. Веки не дрогнули.       Нельзя поить без сознания.       Он перевернул её на бок, согнул колено для устойчивости. Юбка задралась выше. Колготки натянулись на бедре. Его рука, поддерживающая её, оказалась на её икре. Под тонкой тканью он почувствовал мышцу — холодную, напряжённую даже во сне.       И тут его накрыло.       Не желание. Ярость. Глухая, белая, как вспышка за глазами.       “Ты. Я тебя спас. От них. А ты... ты выбираешь это? Уйти? Когда мать там борется? Когда все держатся?”       Его пальцы впились в её ногу. Не ласка. Проверка на прочность. Он сжал икру так, что под колготками побелели костяшки пальцев. Она не проснулась.       Дыхание у него спёрло. В груди закипело что-то кислое.       Он рванул её юбку вниз, грубо, чтобы выровнять. Ткань заскрипела. Потом его руки потянулись к колготкам. Не для возбуждения. Для уничтожения. Он схватил резинку на талии и стянул их вниз одним рывком. Нейлон порвался у бедра с сухим треском.       Её кожа обнажилась — бледная, с красными полосами от резинки. Холодная. Мурашки побежали от прикосновения воздуха.       Он смотрел на эту уязвимость, и ярость перешла в нечто другое. Голод. Не сексуальный. Экзистенциальный. Ему нужно было доказательство. Что она жива. Что жизнь вообще ещё возможна.       Его рука опустилась на её обнажённое бедро. Ладонь прилипла к коже — холодной, почти липкой. Он начал растирать её. Сначала медленно. Потом быстрее. Грубо, до красноты. Трение кожи о кожу издавало глухой шорох.       “Проснись. Чувствуй. Если можешь чувствовать — ты жива.”       Он перевернул её на живот. Его руки легли на её спину под расстёгнутым пиджаком и футболкой. Кожа здесь была ещё холоднее. Он начал давить. Основанием ладони. Вдоль позвоночника. Ребра поддавались с тихим хрустом.       Он наклонился, его дыхание стало горячим и частым. Его губы почти коснулись её кожи у основания шеи. Он почувствовал запах — лаванда, пот, лекарственная горечь.       И тогда он сделал это.       Не укусил. Приник. Положил голову ей между лопаток, щекой на холодную кожу. Закрыл глаза.       И слушал.       Сердцебиение. Слабый, отдалённый стук. Есть. Дыхание. Поверхностное, но регулярное. Есть.       Тепло. Его щека начала согревать участок её кожи. Появилась влажность — его пот, её испарения.       Это было интимнее, чем секс. Глубже. Неправильнее. Он воровал её жизнь не через проникновение, а через поглощение. Через попытку впитать сам факт её существования, чтобы заполнить свою пустоту.       Он пролежал так, может, минуту. Может, пять. Пока его собственное дыхание не выровнялось. Пока ярость не ушла, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость.       Потом он поднялся. Механически. Подтянул ей колготки, но они порвались ещё больше. Поправил юбку, пиджак. Накрыл одеялом.       Его руки действовали сами. Он взял стакан с угольной взвесью, поставил на тумбочку. Написал записку: «В стакане уголь. Выпить, как проснётесь. Это важно».       Потом посмотрел на спящую Сидзукe. На Кёко. Одна дышит ровно. Другая — еле-еле.       Один ключ он оставил на столе. Вторым — закрыл дверь снаружи. Щелчок замка прозвучал как точка.       Он пошёл по коридору. Его шаги отдавались в тишине. В ушах ещё стоял шум — его собственной крови, её прерывистого дыхания, тиканья сломанных часов где-то в глубине здания.       Он не чувствовал стыда. Чувствовал пустоту. Как будто выскоблили всё внутри и оставили только оболочку.       Он направлялся к административному крылу. К взрослым. К разговору о планах, об обороне, о выживании.       А внутри носил это знание: он только что, пытаясь найти жизнь в другом, чуть не стал тем, от чего бежал. Монстром, который путает насилие со спасением.       И самое страшное было не в содеянном. А в том, что в этот миг это казалось единственно возможным ответом.       19:05. Кабинет директора.       Воздух пах старым деревом, пылью и лёгкой затхлостью — как будто кабинет не проветривали с утра, с того самого утра, когда мир ещё был цел. Директор Куро сидел за массивным столом, пальцы обхватывали стакан с вишнёвым соком. Заместитель Итидзё стоял у окна, глядя в сгущающиеся сумерки. На столе перед ним — две рюмки сакэ, одна пустая, вторая — наполовину полная.       — Заходи, — сказал Куро, не поднимая глаз от бумаг. Его голос был плоским, без приветственных нот.       «Мёртвяк» вошёл, дверь закрылась с глухим щелчком. В кабинете было тихо, но не полностью. Где-то далеко, за пределами школы, прозвучал короткий, отрывистый гудок — возможно, сигнал машины. Или крик.       — Чем обязан? — Куро наконец посмотрел на него. Глаза усталые, с красными прожилками у внутренних уголков.       «Мёртвяк» встал прямо, руки вдоль тела. Пальцы сами сжались в кулаки — рефлекс после медпункта, после холодной кожи под ладонями.       — Хочу знать число оставшихся. И запасы.       Итидзё обернулся от окна, оценивающе посмотрел на парня.       — Заботишься о других? — спросил он. В голосе не было насмешки, только усталое любопытство. — Сейчас не лучшее время для гуманизма.       — Это не гуманизм, — ответил «Мёртвяк». Его собственный голос прозвучал чужим, ровным, как лезвие. — Это инвентаризация. Чтобы знать, с чем работать.       Куро и Итидзё переглянулись. Без ухмылок. Без выражений. Просто констатация: этот мальчик говорит на их языке.       — Садись, — кивнул Куро к стулу.       «Мёртвяк» сел. Дубовая спинка впилась в лопатки. Он положил руки на колени, чтобы они не дрожали. Под кожей всё ещё гудело — отдалённый гул, как после взрыва.       Куро открыл папку. Бумаги шуршали сухо, как осенние листья.       — Убиты: двое учителей, четверо учеников. Уехали на машинах: семь учителей, с ними девятнадцать учеников. В общежитии — семеро. С роднёй свалили пятьдесят два человека на тридцати пяти машинах. Сбежали пешком — двадцать один. — Он перевернул страницу. — Сейчас в школе четыреста десять человек. Триста семьдесят шесть учеников, тридцать четыре сотрудника.       Итидзё подошёл к столу, взял свою рюмку, но не пил. Просто держал.       — Припасов, — продолжил Куро, — на день-два. Если экономить. Вода — главное. Пока течёт. Но фильтры есть. Кипятить будем.       Он посмотрел на «Мёртвяка».       — Водой не передаётся?       — Если бы передавалась, — ответил парень, — город вымер бы за час. Очаги разрозненные. Не видел мертвецов без ран. Простая статистика.       — Но труп в водохранилище...       — Может изменить статистику. Кипятите.       В кабинете снова воцарилась тишина. Часы на стене тикали. Раз. Два. Три. Слишком громко.       — Так зачем пришёл? — спросил Итидзё. Он наконец сделал глоток, поморщился. — Не только же цифры узнать.       «Мёртвяк» сделал вдох. Воздух пах пылью и слабым запахом алкоголя.       — Мы не высидимся. Сидеть — значит сгнить. Нужен порядок.       — Порядок держится на силе, — сказал Куро. — На тех, у кого есть право её применять. Полиция. Армия.       — Их нет здесь. И не будет. Они заняты эвакуацией, блокадой очагов. Про школу вспомнят в последнюю очередь.       — Предлагаешь?       — Найти их самим. Привести сюда. Под предлогом защиты четырёхсот жизней. Эвакуировать школу нереально. Но закрепиться — можно.       Итидзё поставил рюмку. Звон стекла по дереву прозвучал резко.       — И как? По улицам, где их становится больше с каждым часом?       — На машине. До реки.       — Час-два пути по второстепенным. Мосты заблокированы, — сказал Куро, но в его голосе уже не было отказа. Был расчёт.       — Риск есть, — признал «Мёртвяк». — Но цель...       — Какая цель? — Итидзё перебил. — Честность, парень. Сейчас она дороже.       Парень замолчал на секунду. В горле стоял ком — смесь ярости и стыда. Он проглотил его.       — Хамви. Крепкий, проходимый, вместительный. Я знаю, где он стоит. Почти уверен.       Взрослые снова переглянулись. Теперь в их взгляде было нечто похожее на интерес.       — Хамви, — повторил Итидзё. Слово прозвучало почти с нежностью. — Да, для вылазок подошёл бы. Но до него добраться...       — Универсал Тешимы на парковке, — сказал Куро. — Завтра можно...       — Сегодня.       В кабинете стало тише. Тиканье часов заполнило всё пространство.       — Уже темнеет, — медленно произнёс Итидзё.       — Электричество есть. Фонари горят. Мертвецам всё равно. А вот люди... люди переждут ночь. И подумают о том же. Хамви — лакомый кусок. Нельзя, чтобы его взяли другие.       Куро откинулся в кресле. Дерево скрипнуло.       — Я выпил. За руль не сяду. Кто поедет?       — Марикава.       Итидзё хмыкнул. Не усмехнулся — именно хмыкнул, коротко и сухо.       — Медсестра. Умеет водить. Но почему она?       «Мёртвяк» почувствовал, как под ложечкой сжалось. Старая, знакомая тяжесть — когда про неё начинали говорить.       — Она знакомая, — выдавил он. — Ещё со средней.       — А, — протянул Итидзё. В его голосе не было насмешки, только усталое понимание. — Понятно. Красивая женщина в конце света — хороший мотиватор.       — Не поэтому.       — Нет? — Итидзё налил себе ещё, не предлагая другим. — А почему?       Парень замолчал. Вспомнил её смех сегодня днём, когда она накладывала повязку Кену. Тёплые пальцы. Голос, который не дрогнул, когда все вокруг теряли голову. Вспомнил холодную кожу Кёко и почувствовал тошноту.       — Она не сломалась, — сказал он просто. — Сегодня. Когда многие сломались.       Куро внимательно смотрел на него. Его лицо было непроницаемым.       — Она согласится?       — Убедим.       — Риск большой. И за неё, и за тебя. Если что-то пойдёт не так...       — Ответственность на мне, — закончил за него «Мёртвяк». — Я знаю.       Директор медленно кивнул. Потом посмотрел на Итидзё. Тот пожал плечами, сделал ещё один глоток.       — Собирай команду. Бери припасы, бензин. Будь на связи. И, парень... — Итидзё посмотрел на него прямо. — Береги её. Она нам ещё нужна. И себя тоже. Шалости оставь на потом.       «Мёртвяк» не ответил. Он уже встал, кивнул. Повернулся к двери.       — Удачи, — бросил ему вслед Куро. Голос был лишён как надежды, так и скепсиса. Констатация факта: ты идёшь, и мы больше не можем тебе помочь.       «Мёртвяк» вышел, закрыл дверь. В коридоре было темнее, чем в кабинете. Воздух пах пылью и чем-то ещё — может, страхом, въевшимся в стены.       19:40. Кабинет 1-Б, второй этаж.       — Вот такой план, — закончил «Мёртвяк», сидя на парте. Голос был ровным, без интонаций, как будто он зачитывал инструкцию по сборке мебели.       Напротив — сегодняшняя группа: Саэко, Имамура, Кен, Кота, Сая и Морита. Лица у всех были серыми от усталости. У Мориты на левой щеке отчётливо краснел свежий след от пощёчины. «Мёртвяк» заметил это, но спросить не стал — не его дело.       — Ну? — он обвёл взглядом присутствующих. — Решаем.       Саэко ответила первой, не меняя выражения:       — Я поеду. Риск обоснован.       Кота кивнул, попытался говорить уверенно, но голос слегка дрожал:       — Я… тоже. Лучше с вами, чем тут сидеть.       Двое есть. «Мёртвяк» посмотрел на друзей.       Имамура покачал головой, глаза его были пустыми, как выгоревшие лампочки:       — Нет. Никуда не поеду. Особенно ночью. Сегодня… хватит.       В его голосе не было страха. Было истощение. «Мёртвяк» понимал. Не все могли держать темп безумия.       Кен прислонился к стене, закрыл глаза:       — Я тоже останусь. Не могу.       — Понимаю, — сказал «Мёртвяк». — Остальные?       Морита нервно посмотрел на Саю, потом отвел взгляд:       — Я… нет. Наверное.       Все взгляды переместились на последнюю.       Сая сидела прямо, очки низко сползли на нос. В руках — его Дневник Z. Она листала страницы с видом учёного, изучающего сомнительный манускрипт. Когда она подняла голову, это спокойствие испарилось.       — Твой план, — начала она, и каждый звук был как удар лезвием по стеклу, — основан на трёх предположениях. Первое: у подруги Марикавы всё ещё стоит Хамви. Второе: его не взяли другие выжившие. Третье: сама подруга не уехала на нём. Вероятность каждого — менее пятидесяти процентов. Вероятность всей цепочки — статистический мусор.       Она сделала паузу, давая словам осесть.       — Далее. Дорога. Ты предполагаешь проходимость второстепенных улиц. Но каждая брошенная машина, каждый перегороженный переулок — ловушка. И каждый мертвец — шум, который привлечёт ещё. А потом — полицейский. Который, обнаружив гражданских на военном автомобиле, скорее реквизирует его для «государственных нужд», чем поедет охранять школу. — Она закрыла дневник. — Ты предлагаешь поставить наши жизни на кон в игре, где у тебя нет даже карт. И всё это — ради школы. Героизм? Или глупость?       В кабинете повисла тишина. Имамура смотрел в пол, Саэко не меняла выражения, но её пальцы слегка сжались.       «Мёртвяк» не шевельнулся. Смотрел на Саю, как смотрят на сложный механизм, который нужно разобрать.       — Это ставка, — сказал он наконец. — Которая может сработать. Или нет. Ты едешь?       Сая фыркнула — коротко, сухо.       — Пока думаю. Во сколько выезд?       — В двадцать тридцать. Нужно разбудить Марикаву, получить её согласие. Без неё — никуда.       — А, — Сая снова открыла дневник, её взгляд скользнул по строчкам. — Ну что ж. Если она согласится… возможно, подумаю. Но не обещаю.       «Мёртвяк» кивнул, встал. Кости хрустнули от усталости.       — Кто едет — готовьтесь. Остальные — отдыхайте. Завтра будет не легче.       Люди начали расходиться. Имамура, Кен, Морита и Кота вышли молча, их шаги глухо отдавались в пустом коридоре. Саэко задержалась на секунду, её взгляд встретился с его.       — Разбудишь Марикаву? — он протянул ей ключи от медпункта. — Вот.       — Не задерживайся, — сказала она. Её голос был ровным, но в глазах промелькнуло что-то — предостережение? Беспокойство?       — Не буду, — ответил он.       Саэко вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком.       В кабинете остались двое. Сая, погружённая в чтение. И он, наблюдающий за ней со своего места.       Тишина была густой, тяжёлой. За окном — ни звука. Ни криков, ни сирен. Только далёкий, едва уловимый гул — может, ветер, а может, что-то ещё.       Он подождал. Пять секунд. Десять. Потом медленно поднялся и пошёл к ней.       После ухода Саэко в кабинете остались двое. Сая сидела, погружённая в дневник. Её поза казалась расслабленной, но пальцы, перелистывавшие страницы, двигались с механической точностью. Она не подняла головы, когда он подошёл ближе.       — Нашлось что-то полезное? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но в конце фразы сорвался на лёгкую хрипоту — усталость давала о себе знать.       — В других обстоятельствах я сочла бы это бредом психически нездорового человека, — ответила она, не отрывая взгляда от текста. — Но сейчас… некоторые записи имеют смысл. Хотя часть — чистый вымысел.       Она взяла карандаш и одним точным движением зачеркнула строку. Бумага затрещала под нажимом.       «Мёртвяк» нахмурился.       — Что зачёркиваешь?       — Вот это. — Она повернула дневник. Подчеркнула строку: «Конечности мертвецов могут самостоятельно функционировать после отделения от тела.» — Бред. Если двигательная активность зависит от мозговой деятельности, то при потере связи с мозгом конечность должна стать инертной.       — Мы не проверяли. Нельзя утверждать.       — Это очевидно. Давай дневник. — Он протянул руку.       Сая отвернулась, прижав блокнот к груди. Продолжала читать.       Тишина в комнате стала гуще. Где-то за окном проскрипела вывеска, подхваченная ветром. Он стоял над ней, а она делала вид, что его не существует. Эта картина — её спина, её отказ, её уверенность — вдруг сложилась в знакомый пазл. Мать в больнице. Кёко в коме. А эта девочка с розовыми волосами исправляла его записи, как будто мир не рухнул, а просто слегка изменил правила.       Его пальцы сами сжались.       — Сая.       — Такаги, — поправила она, не оборачиваясь. — Мы не настолько близки.       Он глубоко вдохнул. Воздух пах пылью и старыми книгами.       — Такаги. Верни дневник. Мне нужно добавить записи.       — Попроси вежливо.       — Я не прошу. — Его голос стал тише, но твёрже. — Я требую.       Она медленно подняла голову. Глаза за стёклами очков были холодными, оценивающими.       — И что ты сделаешь? Отнимешь силой? Герой школы, спаситель слабых?       Он не ответил. Смотрел на её руки, сжимающие блокнот. На её прямую спину. На эту непробиваемую уверенность, которая сегодня казалась таким же анахронизмом, как школьный звонок или расписание уроков.       “Что реально? — промелькнуло в голове. Мать заперта в больнице. Кёко отравилась. А эта… эта сидит и правит мои записи. Как будто всё ещё имеет значение.”       — Встань, — сказал он.       Она не пошевелилась.       Он шагнул вперёд, взял её за плечи со спины. Его пальцы впились в ткань блузки, нащупав под ней костлявые лопатки. Она вздрогнула — наконец, реакция, настоящая, не расчётливая.       — Что ты… — она попыталась вырваться, но он уже развернул её, прижал животом к соседней парте. Дерево глухо стукнуло о бетонный пол. Дневник выпал из её рук, упал, страницы веером раскрылись на грязном линолеуме.       Одной рукой он прижимал её к столешнице, ладонь между лопатками. Вторая повисла в воздухе — тяжёлая, чужая. Он смотрел на неё, на её спину, на растянувшуюся ткань юбки, и думал только об одном: “Сейчас я сделаю это. И если это сон — я проснусь. Если нет…”       Первый шлепок прозвучал глухо, как удар плоской ладонью по мешку с песком. Через ткань юбки он почти не почувствовал её тела — только сопротивление, упругость. Она дёрнулась, вскрикнула — коротко, сдавленно.       — Это за саботаж, — сказал он ровным голосом. — За сомнения, которые сеешь в группе.       Второй удар был сильнее. Ткань шлёпнулась, эхо разнеслось по пустому классу. Она закусила губу, пальцы вцепились в край парты так, что побелели костяшки.       — Это за неподчинение.       Третий шлепок. Она уже не дёргалась. Просто лежала, прижатая к столу, дыхание неровное, прерывистое. Её розовые волосы рассыпались по грязной столешнице, смешались с пылью.       — И это за то, что думаешь, будто твой ум даёт право игнорировать того, кто держит тебя живой.       Он отпустил её, отступил на шаг.       Она не двигалась секунду, две. Потом резко оттолкнулась от парты, отпрыгнула к противоположной стене. Поставила между ними стул — жалкий барьер. Грудь тяжело вздымалась, щёки пылали. Но глаза… глаза были не яростные. Холодные. Как у хирурга, который только что констатировал неизлечимую болезнь.       — Ты конченый, — выдохнула она. Голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого — может, от ярости, которую не могла выразить иначе.       Он молчал. Смотрел на свои ладони. На левой — красное пятно от удара. Реальное. Осязаемое. Значит, не сон.       — Угроза группе? — её голос стал резче, выше. — Это я угроза? Не ты, который только что отшлепал самого умного человека в комнате?       — Ум без дисциплины в этом мире — смерть, — сказал он. — Не для тебя. Для всех, кто рядом.       Она фыркнула, но это был нервный, сломанный звук.       — И это… это твой метод дисциплины? Шлепки, как непослушного щенка?       — Работает, — он наконец поднял на неё взгляд. — Ты перестала спорить.       Она замолчала. Её пальцы нервно теребили край юбки, поправляя съехавшую ткань. Это движение — мелкое, унизительное — казалось, злило её больше всего.       — Хамви, — сказала она вдруг. — Он тебе нужен не только для школы. Для больницы тоже. Да?       Он не ответил. Просто кивнул.       — Мать?       Ещё один кивок.       Она отвернулась к окну. На улице уже совсем стемнело, только далёкие фонари отбрасывали жёлтые пятна на асфальт. В стекле отражалось её лицо — бледное, с плотно сжатыми губами. Она не сказала ничего вслух, но в тишине комнаты её молчание было красноречивее любых слов. “Комуро ушёл. Взял Рей. Меня оставил. Наверное подумал — будешь обузой. А этот... этот хотя бы не игнорирует чьё-то существование, даже если методы у него...”       Её взгляд скользнул по его фигуре, оценивающе, расчётливо. Она не шевелилась, сохраняя дистанцию, но в её позе читалось не столько напряжение, сколько холодный анализ. Она взвешивала риски. Здесь — школа, относительная безопасность, медленное вымирание. С ним — опасность, но и шанс. Шанс на что? На выживание? На месть? Она ещё не решила.       Он ничего не сказал. Сунул руки в карманы куртки — привычное движение, чтобы они не дрожали. В кармане правой руки пальцы наткнулись на что-то мягкое, чужое. Он замер. Чулки Рей. Снова они. Он не стал вытаскивать. Сжал в кулаке внутри кармана, чувствуя, как лайкра въедается в кожу ладони. Ещё одно доказательство его растущей рассеянности, распадающегося самоконтроля. Он оставил их там.       Его взгляд упал на дневник, всё ещё лежавший на полу. Страницы были раскрыты на той самой зачёркнутой строке. Он не спеша наклонился, поднял его, отряхнул. Не глядя на Саю, спрятал блокнот во внутренний карман куртки.       Когда он выпрямился, их взгляды снова встретились. Она наблюдала за ним, словно за подопытным животным, демонстрирующим новые, тревожные повадки. В её глазах не было ни страха, ни понимания — только холодная констатация факта. Факта, который она теперь занесла в свой внутренний каталог угроз и возможностей.       Он не стал ничего убеждать, не стал спрашивать. Просто повернулся и пошёл к двери. Его шаги гулко отдавались в пустом классе.       — Час, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — У ворот.       За его спиной не последовало ни ответа, ни звука шагов. Только чувство тяжёлого, неотрывного взгляда между лопатками.       Он вышел в коридор. Пауза. Затем — тихий, едва уловимый скрип половицы из глубины кабинета. Он не оборачивался, но знал — она вышла. Не за ним. Рядом с ним. Она шла по своему маршруту, параллельному его, сохраняя дистанцию в несколько метров, используя колонны и тени как укрытия. Её шаги были бесшумными, призрачными.       Он не замедлял и не ускорял ход. Просто шёл, чувствуя этот взгляд на спине — острый, аналитический, лишённый всякой иллюзии доверия. Их хрупкое, молчаливое перемирие было заключено не на словах, а на этом расстоянии. На её решении наблюдать, а не убегать. На его решении терпеть это наблюдение, а не оборачиваться.       20:24. Школьная стоянка.       Чёрный универсал стоял у ворот. В багажнике — припасы, оружие, канистра с бензином. В воздухе висела тяжёлая тишина, нарушаемая только редкими шорохами из темноты.       Сидзука, уже сидящая за рулём, потянулась, прикрывая зевок ладонью.       — Мгм… Ну что, едем к Рике?       — Да, — кивнул «Мёртвяк», занимая пассажирское место. — Думаю, Минами не будет против.       — А чья машина? — Сидзука провела рукой по приборной панели.       — Директора. Одолжил на поездку.       Она хмыкнула, но не стала расспрашивать. Завела двигатель. Тихий рокот нарушил тишину.       На заднем сиденье Саэко и Кота молча проверяли снаряжение. Сая села последней — у дальнего окна, ближе к двери. Между ней и спинкой переднего кресла сохранялась щель — небольшое, но заметное расстояние.       «Мёртвяк» мельком посмотрел в зеркало заднего вида. Она сидела, глядя в окно, её лицо было скрыто в тени. Только пальцы, лежащие на коленях, слегка постукивали по ткани юбки — нервный, быстрый ритм.       Ворота открылись. Директор Куро и Итидзё стояли в стороне, молча наблюдая. Никаких прощальных слов, никаких напутствий. Только кивок — и машина медленно выкатилась за пределы школы, в тёмную пасть улицы.       Сидзука включила фары. Два узких луча врезались в темноту, высвечивая разбитый асфальт, брошенные вещи, тени, которые могли быть чем угодно.       — Поехали, — тихо сказала она.       Машина тронулась. Школа осталась позади — освещённый островок в море тьмы, который с каждой секундой становился всё меньше.       На заднем сиденье Сая не оборачивалась. Смотрела только вперёд, сквозь лобовое стекло, в чёрное ничто, которое теперь было их единственным путём. Её пальцы перестали постукивать. Просто лежали на коленях, сжатые в замкнутые, бледные кулаки.       «Мёртвяк» отвернулся к своему окну. В отражении в стекле он видел не улицу, а собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Лицо человека, который только что сделал нечто непоправимое. И теперь вёз с собой последствия, как дополнительного пассажира, молчаливого и незваного.       Машина набрала скорость. Огни школы окончательно растворились в темноте. Впереди было только шоссе, ночь и обещание опасности, которая ждала их где-то там, у реки, у дома с Хамви, у больницы, где его мать ждала звонка, который мог и не прозвучать.       А он сидел, сжимая в кармане чулок Рей, и думал только об одном: что следующий неправильный поступок будет ещё хуже. И что он его всё равно совершит. Потому что иного выбора в этом мире, оказалось, не было.