Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День-Z. 21:10. На улицах города Токоносу.       Чёрный универсал полз по опустевшим улицам, как жук по мёртвой коре. Фары выхватывали из тьмы обрывки разрухи: искорёженный металл, веера стекла, неподвижные тени, которые когда-то были людьми. Иногда тени двигались — медленно, неуверенно, тянулись к свету. Сидзука, сжимая руль до побеления костяшек, старалась их объезжать.       — Аккуратно... аккуратно...       Один не успел. Бампер глухо стукнул, тело отбросило на обочину. Сидзука вскрикнула, инстинктивно прижавшись к рулю.       — Простите! — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать.       — Он мёртвый, — сказал «Мертвяк» ровным голосом, глядя в боковое окно. — Не извиняйся перед мешками с мясом.       — Я не могу просто... — её голос сорвался.       — Можешь. И будешь. Смотри на дорогу.       Они проехали четыре километра. Позади остались мини-маркет, догорающий автобус, его дом. «Мертвяк» обернулся к Рей, сидевшей на коленях у Саи. Она была слишком бледной, даже в полутьме салона это было видно.       — Почему с нами? — спросил он без предисловий.       Рей объяснила коротко, без эмоций: друзья — Хисаши и Такаши — остались в магазине. У Хисаши травма. Мотоцикл не выдержит троих. Они дозвонились с чужого телефона, когда нашли зарядник. Узнали, что она едет с ребятами из школы. Сказали, что попытаются добраться до моста через Онбэцу к утру. Она решила ехать с ними — это единственный шанс встретиться.       — Почему не позвонили раньше? — спросил он.       — Зарядник нашли только в магазине, — повторила она, как будто он не расслышал.       — А зачем тебе вообще с нами? Мы не к мосту едем.       — К реке едете. От реки до моста — два километра пешком. Лучше, чем из школы.       Сидзука начала что-то объяснять про Рику, но «Мертвяк» перебил:       — Проверим, жива ли она. У неё есть связи. Могут пригодиться.       Это была полуправда. Остальные промолчали. Рей кивнула, её взгляд стал отстранённым — она поняла, что ей говорят не всё, и приняла это. В её мире сегодня неполных правд было больше, чем лжи.       Машина двигалась почти бесшумно. Фонари освещали дорогу неестественно ярко — городское электричество ещё не отключилось. Живых они не встречали. Мертвецы попадались поодиночке, медленно бредущие по обочинам, как пьяные после последнего звонка. Если так продолжится, через час будут на месте.       — Бензин, — сказала Сидзука, стукнув пальцем по приборной панели. Стрелка топливного датчика дёрнулась, замерла чуть выше красной зоны.       «Мертвяк» нахмурился. Перед выездом показывало полбака.       — Чёрт. Ладно, есть канистра...       — Впереди заправка, — указала Рей на характерную вывеску, подсвеченную аварийной лампой.       — Рискованно. Огнеопасно... — он замолчал, поймав себя. — И дизель нужен, — добавил уже тише, но Рей не отреагировала.       — Заедем? — спросила она просто.       — Спешишь? — в его голосе прозвучала лёгкая нотка подозрения.       — Не совсем, — Рей слегка покраснела, отвела взгляд.       Он понял. Кивнул.       — Останавливаемся. Не хочу, чтобы кто-то обмочился в машине.       — Да я не настолько! — вспыхнула Рей.       — Все так говорят.       Машина свернула на территорию заправки. Асфальт был усеян осколками, одна из колонок лежала поваленной. Сидзука остановилась у третьей, ещё целой.       «Мертвяк» первым вывалился из салона. Его экипировка скрипела и шуршала при каждом движении — самодельная броня из переплетённых тетрадей и картона под кожаной курткой, резиновые сапоги, шлем для кендо. В руке — монтировка, холодная и тяжёлая.       Саэко вышла за ним, почти бесшумно. Она отказалась от шлема и тяжёлой защиты, оставив лишь тонкий слой картона на груди и руках. Он бросил на неё короткий взгляд, но промолчал. Она доказала, что скорость для неё важнее брони.       — Вид? — спросил он у Реи, вышедшей с самодельным копьём.       — Самообслуживание.       — У Такаги деньги. Сая, заправляй. Саэко, Кота — прикрытие. Мы с Рей осмотрим здание. Будьте на связи.       Саэко молча кивнула, её пальцы обхватили рукоять деревянного меча. Кота уже целился из окна автомобиля своим доработанным инструментом. Тишина на заправке была густой, тяжёлой, нарушаемой только шорохом ветра между колонками.       «Мертвяк» шагнул внутрь небольшого здания — нечто среднее между кафе и магазинчиком. Воздух пах прогорклым кофе и пылью. Столики, стулья, прилавок. Три двери: служебка, туалет, подсобка.       Служебка оказалась кладовкой — коробки с закусками, банки с кофе. На полу валялись две пустые десятилитровые канистры. Он подхватил их, вышел.       Туалет. Крошечная кабинка. Он толкнул дверь — та поддалась. Внутри чисто. Унитаз, раковина, зеркало с трещиной.       — Не выходи одна, — сказал он Реи. — Жди моего стука. Или выходи тихо. Я за дизелем.       — Хорошо, — кивнула она, заходя внутрь.       Дверь закрылась. Он послушал — тишина. Повернулся к подсобке. Она была заперта. Прислушался — ничего. Вышел наружу, передал канистры Сае. Осмотрелся.       Один мертвец, мужчина в рваной униформе заправщика, шатаясь шёл к машине. Саэко двинулась навстречу. Её меч взметнулся, опустился — глухой, костяной хруст. Тело рухнуло.       «Мертвяк» вернулся в здание. Подошёл к двери туалета. Постучал.       Тишина.       Постучал сильнее.       Сердце ударило раз, второй — гулко, как молот по наковальне. Он прижал ухо к двери.       Звуки. Не речь. Что-то между мычанием и хрипом. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Шорох ткани о кафель.       Он отступил на шаг, сжал монтировку. Разбег. Плечо врезалось в дверь. Дерево треснуло, петли взвыли, дверь сорвалась, ударившись о стену.       Картина сложилась мгновенно, как вспышка.       Рей была прижата к стене. Мужчина — высокий, коренастый, в грязной рабочей робе — зажимал ей рот ладонью. Его пальцы впились в её щёки, кожа вокруг побелела от давления. В другой руке — складной нож, лезвие прижато к её горлу. Не резало ещё, но было в миллиметре от кожи.       Она не кричала. Дышала через нос — коротко, прерывисто, с присвистом. Её глаза, широко раскрытые, метались между ним и лезвием. В них не было страха в чистом виде. Было что-то хуже: расчёт, холодный и отчаянный, как у животного в капкане.       Её блузка была порвана у плеча — не эротично, как в фильмах. Утилитарно. Ткань свисала лоскутом, обнажая не кожу, а начало синяка — тёмное, уже проступающее пятно. Юбка задралась, но не для соблазна — потому что он прижимал её коленями к стене, и ткань съехала сама.       — Не... не подходи! — мужчина прохрипел. Голос дрожал, срывался на фальцет. — Или я её...       Он не договорил. «Мертвяк» уже двигался.       Монтировка взметнулась не в голову. Снизу вверх, по дуге, всей силой плеча. Прямо в локтевую кость руки с ножом.       Хруст был сухим, чётким, как сломанная ветка. Мужчина вскрикнул — не крик, а вопль, короткий и животный. Нож выпал, звякнул о кафель. Его рука повисла под неестественным углом.       Рей вырвалась. Не бросилась к выходу. Отпрыгнула в угол, прижалась спиной к стене, её грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на мужчину, потом на нож на полу. Её пальцы сжались, но к оружию она не потянулась.       Мужчина схватился за сломанный локоть. Его лицо исказила гримаса боли. Он попытался встать — «Мертвяк» пнул его в колено. Тот рухнул.       И тут что-то щёлкнуло. Не в комнате. Внутри него.       Весь день. Мать в больнице. Кёко в коме. Эта умная стерва Сая, которая правит его записи. И этот... этот мусор, который думает, что может...       Он бросил монтировку. Она звякнула, покатилась под раковину.       Его кулак опустился первый раз. В челюсть. Голова мужчины дёрнулась, ударилась о стену. Второй удар — в солнечное сплетение. Тот согнулся, захрипел.       «Мертвяк» не останавливался. Не считал удары. Руки работали сами — короткие, жёсткие движения, плечо, локоть, костяшки. Каждый удар отдавался в его собственных суставах тупой болью. Он чувствовал, как под кожей на костяшках что-то рвётся — может, связки, может, кожа.       Кровь. Сначала немного. Потом больше. Из носа, из разбитой губы. Она брызнула на его перчатку, на рукав куртки. Тёплая, липкая.       Где-то на краю сознания он понимал: мужчина уже не сопротивляется. Лежит, прикрывая голову сломанной рукой. Хрипит. Но его кулаки продолжали опускаться. Не для защиты. Не для урока.       Для чего-то другого. Тёмного, глубокого, что копилось в нём с того момента, как он увидел первого мертвеца у школьных ворот.       — Хватит.       Голос. Тихий, но чёткий. Рей.       Он замер. Кулак завис в воздухе. Посмотрел на неё. Она стояла всё в том же углу, не приближалась. Её лицо было бледным, но спокойным. Слишком спокойным.       — Хватит, — повторила она. — Убьёшь.       Он опустил руку. Отдышался. Дыхание рвалось из горла хриплыми порывами. Посмотрел на мужчину.       Тот был жив. Дышал, кровавые пузыри лопались на разбитых губах. Один глаз уже не открывался, заплыл. Второй смотрел в пустоту, стеклянный, невидящий.       «Мертвяк» поднялся. Колени дрожали. Он подошёл к раковине, включил воду. Снял перчатки. Костяшки левой руки распухли, кожа содрана, сочилась кровью. Он подставил руки под струю. Вода стала розовой, потом прозрачной.       Повернулся. Рей всё ещё стояла в углу. Она смотрела на мужчину, потом на него. В её взгляде не было благодарности. Не было и осуждения. Была оценка. Холодная, как скальпель.       — Что с ним? — спросила она.       — Жив. — Его собственный голос прозвучал чужим, сиплым. — Пока.       — Надо связать.       Он кивнул, достал из кармана моток изоленты — всегда с собой, на всякий случай. Привёл сломанные руки мужчины за спину, обмотал в несколько слоёв. Тот не сопротивлялся. Беззвучно хрипел.       — Одежда, — сказала Рей. Её голос был ровным, без интонации.       Он посмотрел на её порванную блузку. Снял свою куртку, протянул.       Она взяла. Не спеша, методично сняла остатки блузки, бросила их в угол. Надела его куртку. Замкнула молнию до самого верха. Куртка была на неё велика, висела, как мешок, но она этого, казалось, не замечала.       — Никому, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.       Он понял. Кивнул.       — Кран сорвался. Водой облило. Дала одежду просушить. Я одолжил куртку.       Она кивнула в ответ. Её движения были точными, выверенными, как будто она репетировала эту ложь годами.       — Отвратительный день, — произнесла она тихо, глядя в треснувшее зеркало над раковиной.       Он ничего не ответил. Поднял нож с пола, сунул в карман. Поднял монтировку. Вышел из туалета, держа дверь для неё.       Она вышла. Не оглядываясь на то, что осталось в кабинке.       На улице всё было как прежде. Сая заканчивала заправку. Саэко и Кота стояли на своих позициях. Никто не спрашивал, почему Рей в его куртке. Может, не заметили. Может, заметили, но решили не спрашивать.       Машина тронулась. Десять минут ехали в полной тишине. Только рокот двигателя, да иногда — лёгкий стук чего-то в багажнике.       Рей сидела, закутанная в кожаную куртку, смотрела в окно. Её лицо в отражении стекла было непроницаемым. Сая, сидевшая теперь у неё на коленях, не сводила глаз с затылка «Мертвяка». Не подозрительно. Изучающе. Как учёный рассматривает новый, опасный штамм вируса.       Саэко сохраняла свою обычную спокойную позу, но её пальцы теперь не просто лежали на рукояти меча. Они слегка постукивали по дереву — нервный, быстрый ритм, который она, вероятно, даже не осознавала.       Кота сканировал улицы, но теперь его взгляд задерживался на тёмных подворотнях дольше обычного. Он искал не только мертвецов.       Сидзука крепче сжала руль. Её взгляд, прикованный к дороге, стал ещё напряжённее.       А «Мертвяк» сидел, глядя на свои руки. На распухшие костяшки, на запёкшуюся кровь в царапинах. Он чувствовал не боль. Пустоту. И знание, что та тёмная вещь, которая заставила его бить лежачего, никуда не делась. Она просто затаилась. И будет ждать следующего раза.       21:50. На улицах города Токоносу.       Машина ползла по узкой улице, зажатой между брошенными автомобилями. Фары скользили по кузовам, выхватывая пробоины, разбитые стёкла, тёмные пятна на сиденьях. Сидзука водила медленно, её пальцы побелели на руле. Поворот. Тупик — три машины встали костяком, перекрыв проезд.       Она начала разворачиваться. Колёса заскрипели по асфальту.       Тишину разрезал не крик. Низкий, горловой ррр-хлоп, как удар поленом по пустой бочке. Дробовик.       Меньше секунды — и хлёсткий удар в лобовое стекло. Не звон, а глухой удар, будто кто-то швырнул горсть камней. Триплекс не рассыпался, но от точки удара поползла паутина трещин — белая, как морозный узор. Мелкие осколки полимерного слоя посыпались на приборную панель, застревали в складках одежды.       В салоне на долю секунды воцарилась абсолютная тишина. Потом её заполнили звуки:       Сидзука вскрикнула — коротко, высоко, как раненый зверь. Её нога рефлекторно вдавила газ в пол. Двигатель взвыл, шины завизжали, машина рванула вперёд, снося боковым зеркалом выступающий бампер.       Саэко уже держала меч, её тело развернулось к окну, глаза сканировали темноту за стёклами. Не страх. Готовность. Её дыхание стало тише, но глубже — кислород для мышц.       Кота пригнулся ниже сиденья, бормоча сквозь зубы:— Дробь... двенадцатый калибр... близко... метров пятьдесят... Его пальцы сами нащупали спуск своего инструмента.       Сая застыла. Не сжалась, не закричала. Просто застыла, её пальцы вцепились в спинку переднего сиденья так, что побелели костяшки. Глаза за очками были широко раскрыты, но смотрели не на стекло, а в пустоту перед собой. Анализ. Угроза изменила категорию.       Рей прикрыла лицо руками. Не от осколков. Её плечи сжались, спина выгнулась. Этот звук — выстрел — упал поверх свежей травмы с заправки, как соль на открытую рану.       И «Мертвяк».       Адреналин ударил в виски, как два ледяных гвоздя. Во рту пересохло мгновенно, язык прилип к нёбу. Его пальцы впились в рукоять лука, лежавшего на коленях. Дерево затрещало под давлением.       Первая мысль была не мыслью. Инстинктом. Звериным, тёмным, горячим. «Выйти. Найти. Убить.»       Он представил это с кристальной ясностью: дверь, тени, силуэт с ружьём. Натянуть тетиву. Выпустить. Увидеть, как стрела входит в грудную клетку. Как тело падает.       Челюсть свело судорогой — больно, хорошо. Боль — якорь. Он сжал её сильнее, почувствовал, как коренные зубы скрипят друг о друга. Дышал через нос. Коротко. Резко.       «Нет. Глупо. Риск. Группа. Цель.»       Разум натягивал узду на взбесившееся тело. Мышцы дрожали от непотраченной энергии. Внизу живота горело — ярость, сжатая в комок, которому не дали вырваться.       Он проглотил ком в горле. Голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло, но твёрдо:       — Не останавливайся. Веди.       Сидзука кивнула, не отрывая взгляда от дороги. Её руки дрожали на руле, но держали курс. Машина неслась по следующей улице, уворачиваясь от мусора, перескакивая через лежащие ветки.       — Почему... — начала Сидзука, но голос сорвался. Она сглотнула, попробовала снова: — Почему в нас стреляли?       — Не знаю, — ответил «Мертвяк». — И не будем выяснять. Едем дальше.       В салоне повисла тяжёлая тишина, но не полная.               22:10. Около дома Рики.       Группа наконец добралась до цели. Дом, стоявший на возвышенности, выглядел как крепость: двухэтажный, окружённый железным забором с воротами, он казался островком безопасности в этом хаосе. Хамви Рики, настоящий монстр на колёсах, стоял на своём месте, частично ограниченный проволокой. Передняя часть оставалась открытой. Импровизированный гараж выглядел голым и уязвимым.       — Реально, Хамви... — Кота не мог скрыть искреннего удивления. Его глаза расширились, когда он разглядывал массивные колёса и крепкий корпус.       — Ну, и друзья у вас, Сидзука, — добавила Сая, её голос звучал с лёгкой иронией, но в глазах читалось уважение.       — Ага. Рика любит всё большое! — Сидзука улыбнулась, гордость за друга сквозила в её голосе.       Она припарковала автомобиль так, чтобы не мешать Хамви выехать. Группа вышла наружу. Тишина вокруг была почти зловещей. Ни звука, ни движения.       — Подозрительно тихо... — «Мертвяк» прервал себя, заметив несколько фигур, выходящих из тени дома. Мертвецы, медленные и неуклюжие, выползали из окон и дверей, их хриплые стоны нарушали тишину. — Выкурим их или сами вторгнемся?       — Будет быстрее самим атаковать. Больно они медленные, — ответила Саэко, её голос был спокоен, но в глазах загорелся боевой огонь.       — Держимся парами. Я и Саэко впереди. Кота за нами. Рей прикрывает Сидзуку и Саю. — «Мертвяк» окинул взглядом группу. Все молча кивнули. — Поехали.       Зачистка была быстрой, почти механической.       Саэко, в своей школьной форме, с деревянным мечом в руках, двигалась с грацией хищника. Первый удар — в висок. Хруст. Тело падало. Она не останавливалась.       «Мертвяк» шёл рядом, его монтировка взметалась и опускалась. Каждый удар был экономичным: минимум усилий, максимум результата. Лоб. Висок. Основание черепа. Он не чувствовал ничего — ни ярости, ни отвращения. Пустота.       Кота стрелял редко, но точно. Гвозди входили в глазницы, в переносицы. Он прикрывал фланги.       Рей работала черенком с ножом на конце. Толчок в грудь — чтобы повалить. Удар в голову — чтобы добить. Её движения были резкими, угловатыми, но эффективными.       Шесть тел. Пять мужчин, одна женщина. Их вынесли во двор соседнего дома, сложили в кучу. Остальные ушли проверять дом, заносить вещи. «Мертвяк» остался.       — Я быстро, — сказал он Саэко, которая задержалась.       — Следи за тылом, — предупредила она.       — Разумеется.       Он начал с мужчин. Быстро, методично. Карманы, бумажники, ключи. Одежда в таком состоянии, что её не стоило рассматривать. Укусы на всех — на шеях, руках, плечах. Следы зубов, рваные раны с почерневшими краями. Некроз шёл быстро.       Женщину он оставил напоследок.       Молодая. Короткие каштановые волосы. Розовая блузка с глубоким вырезом, оранжевая юбка. Он присел на корточки рядом с ней.       «Это необходимо. Данные. Нужны данные.»       Его пальцы нащупали край укуса на её плече. Кожа вокруг почернела, но сама рана была чистой — никакого гноя, лишь тёмная, почти чёрная кровь. Свёртываемость изменена. Вирус влияет на гемостаз.       Затем его рука переместилась к центру грудной клетки. Не для ласки. Для проверки: есть ли остаточные мышечные подёргивания? Сердцебиение? Его ладонь легла на грудь, под розовую ткань блузки.       И тут физиология вмешалась.       Тело было ещё тёплым. Не «тепловатым» — именно тёплым, как у спящего человека. Его пальцы, ожидавшие холодной жесткости трупа, встретили податливую упругость. Мышцы под кожей сохраняли тонус. Никаких признаков ригидности.       «Окоченения нет. Значит, метаболизм продолжается. Вирус не даёт телу умереть полностью. Он... консервирует.»       Это открытие было важным. Страшным. Его рука, всё ещё лежащая на её груди, вдруг почувствовала лёгкую, едва уловимую пульсацию — не сердце. Мышечный тремор? Остаточные нервные импульсы?       Он замер, прислушиваясь пальцами. И в этот момент осознал абсурдность ситуации: он сидит в тёмном дворе апокалиптического города, его рука на груди мёртвой женщины, а он слушает её тело, как врач слушает лёгкие.       «Проверить состояние тканей.» Мышечный тонус. Скорость охлаждения. Он повторял это про себя, как мантру.       Но под ладонью была не просто ткань. Это было тело. Женское тело. Ещё недавно живое. Его пальцы непроизвольно сжались — не для грубости. Для того, чтобы зафиксировать в памяти тактильные данные: упругость, плотность, температуру.       Данные пахли парфюмом и потом. Данные имели форму, которую он знал только по украдкой брошенным взглядам в школьных коридорах. Данные были тёплыми там, где должны были быть холодными.       Его большой палец случайно провёл по соску через ткань. Не ласка. Проверка тактильной чувствительности. Тело не отреагировало. Конечно.       Он представил, как объяснял бы это матери-хирургу: «Я проверял состояние тканей. Скорость развития некроза. Отсутствие трупного окоченения — это важно». Она бы поняла. Может быть.       Но также она бы увидела в его глазах то, что он сам не хотел признавать: любопытство перешло границу. Не в похоти. В одержимости. В потребности понять этот новый мир до дна, даже если для этого нужно опустить руки в самые тёмные его уголки.       Он надавил сильнее. Рёбра подались с тихим хрустом — обычным для живого человека, не для трупа. Мышцы вернулись в форму после того, как он убрал давление. «Эластичность сохранена. Значит, структурные белки не денатурированы. Вирус работает на клеточном уровне? Возможно»       Он убрал руку. Поднялся. Стряхнул с пальцев воображаемую пыль — не стыда. Принятия.       Да, он сделал это. Да, в старом мире это было бы ненормально. Но старый мир умер. В новом мире мёртвое тело — не святыня. Это источник данных. Угроза. И иногда — доказательство того, что даже смерть теперь работает по другим законам.       Он посмотрел на свои руки. Те же руки, что сегодня держали лук, били насильника, успокаивали Рей. Теперь они исследовали мёртвую грудь. И ни одно из этих действий не казалось ему более или менее правильным. Все были частями выживания. Все были ответами на вопросы, которые задавал новый мир.       Он достал блокнот, сделал запись: «Труп №6, жен., 20-25 л. Отсутствие трупного окоченения. T тела ~30°C. Мышечный тонус сохранён. Вирус ингибирует процессы разложения. Вывод: свежие заражённые сохраняют физические способности. Риск недооценки.»       Закрыл блокнот. Взглянул на дом, где светились окна — его группа уже внутри. Они искали припасы, оружие, ключи.       Он искал понимание. И нашёл его — холодное, неудобное, но необходимое. Как этот труп под его ногами. Как его собственные руки, которые теперь знали слишком много о том, как умирает мир и что остаётся после.       Он направился к дому. На ступеньке увидел пятно крови — свежее, ещё липкое. Не остановился.       Дверь в квартиру была приоткрыта. Он вошёл, снял сапоги — кожа просилась на воздух после часов в резине. «Простите за вторжение», — пробормотал в темноту прихожей. Привычка. Мать всегда говорила: пустой дом — всё равно что храм. Не попросишь разрешения — не останешься.       Квартира оказалась просторной и странно чистой. Минимум мебели, никакого бардака. Как будто Рика не бежала, а просто вышла в магазин.       В зале — его группа, но не та, что была час назад. Саэко сидела у стены, её пальцы перебирали зазубрины на клинке меча — новый, сегодняшний. Рей свернулась на диване, его куртка на ней казалась чужеродным панцирем. Сая разбирала припасы, но делала это медленно, как во сне. Только Сидзука двигалась с какой-то целью — грела воду на газовой плите, её лицо в свете синего пламени было сосредоточенным.       — Чисто? — его голос прозвучал громче, чем он хотел.       — Пока, — ответила Саэко, не поднимая глаз. — Не всё проверили.       — Еда?       — Консервы. Вода течёт.       — Тогда... — он оглядел комнату. Все смотрели на него, ожидая приказа. Но приказывать не хотелось. Хотелось молчать.       — Вы с Котой — мойтесь, — сказала Саэко за него. — Пока не остыли. Мы приготовим.Он кивнул. Кота, всё ещё сжимавший свой инструмент, поднялся и пошёл за ним.       Ванная была белой, стерильной. Зеркало запотело от пара, который уже шёл из крана. Он посмотрел на своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, след крови на виске (не его). Сегодняшний день отпечатался на коже, как татуировка, которую нельзя смыть.       Он повернул кран сильнее. Вода зашумела, заполняя комнату белым шумом. Хорошо. В шуме не слышно мыслей. Не слышно того, что говорили его пальцы, когда трогали мёртвую грудь во дворе. Не слышно выстрела на улице. Не слышно хрипа того мужчины на заправке.       Он разделся. Сегодняшние одежды пахли порохом, бензином, чужим потом и чем-то ещё — может, страхом, который имеет свой запах. Он бросил всё в угол, как сбрасывает кожу.       За дверью доносились приглушённые звуки: скрип мебели, шепот, лязг посуды. Жизнь, пытающаяся вернуться в привычное русло. Но он знал: это русло уже пересохло. Они просто играли в нормальность, как дети играют в дом — чтобы не сойти с ума от понимания, что настоящего дома больше нет.       Он залез в ванну. Вода была горячей, почти обжигающей. Хорошо. Боль — доказательство, что он ещё жив. Что его тело ещё реагирует. Что он не стал как та женщина во дворе — тёплой, но пустой.       Он закрыл глаза. И позволил себе на пять минут не думать. Не решать. Не быть «Мертвяком».       Просто быть парнем в горячей воде, в чужой квартире, в мире, который умер сегодня утром и ещё не понял этого до конца.              22:47. Квартира Рики.       — Это то, что я думаю? — «Мертвяк» прищурился, разглядывая массивный железный ящик в спальне Рики.       — Может, там документы или ценности? — предположил Кота, скепсис в голосе, но во взгляде — намертво застрявшая надежда.       — Не узнаем, пока не вскроем, — сухо ответил «Мертвяк», уже сжимая в руке монтировку.       Снизу доносились голоса девушек, готовившихся к ванне. Их смех и шутки висели в воздухе чужеродным пятном, контрастируя с приглушённой, сосредоточенной тишиной комнаты.       — Подглядим? — Кота бросил взгляд в сторону лестницы, уголок рта дрогнул.       — Поздновато. Да и трое из них могут набить морду нам обоим. Не думай, что Саэко меня пожалеет, если я выкину что-то такое. Дружба дружбой, а личное пространство она уважает. И навались!       Они резко надавили на рычаги. Дверца ящика сдалась с сухим треском, похожим на сломанную кость.       Перед ними открылась удивительная картина.       — Какого хрена... — это вырвалось у «Мертвяка» непроизвольно. Глаза расширились, губы сами собой растянулись в странную, почти гримасную улыбку.       — Арбалет Barnett Wildcat C5! Бинокль и... Патроны! Три разных калибра! — голос Коты сорвался на восторженный шёпот.       — Значит, во второй дверце... — «Мертвяк» кивнул на соседний отсек, но тут снизу донёсся очередной взрыв смеха, приглушённый всплеском воды. Он покачал головой, словно стряхивая наваждение, и вернулся к работе.       Ещё полминуты — и второй замок сдался. Удача не подвела.       — Springfield M1A1 Super Match. Полуавтомат. Магазин на двадцать, — Кота говорил быстро, с придыханием, поглаживая приклад. — Такие в Японии под запретом. Хе-хе...       В пальцах «Мертвяка» ожил какой-то иной, дремавший до сих пор демон. Он сжал приклад, ощутив под кожей холодный металл и шершавое дерево. Что-то щёлкнуло внутри, настороженное и цепкое.       — Knight's SR с прицелом... Хотя нет. В Японии такой не достать. Скорее, переделанный AR-10. А это... Ithaca M37! Звезда Вьетнама! — Кота уже не сдерживал голос. — Откуда у подруги Марикавы всё это?!       — Пипец... — «Мертвяк» опустился на край кровати, ощущая лёгкую, пружинистую пустоту в коленях. — Нам нереально повезло. Нереально.       — Это точно. Надо посчитать патроны.       Кота уже раскладывал их по стопкам, пальцы двигались с неприличной для мирного школьника скоростью.       Итог впечатлял: для AR-10 — 160 патронов .338 Federal, для Springfield — 100 патронов 7.62x51 мм, для дробовика — 70 картечи 12-го калибра. Плюс пять стрел для арбалета. Всё аккуратно упаковано в съёмные магазины: восемь у AR-10, пять у Springfield. В Ithaca они затолкали шесть патронов — пусть будет под рукой.       — На небольшую войну хватит, — констатировал Кота, сжимая в руке магазин. Его глаза горели холодным, техническим восторгом.       — Вопрос — зачем Рики такой запас? — «Мертвяк» скрестил руки. — Для тира — перебор. Для службы — служебное есть... Словно готовилась к чему-то серьёзному. К войне. Или к чему похуже.       — Нам-то повезло. С этим можно... даже не знаю. Пробиться куда-нибудь или удерживать точку.       — Пробиться... — в голове «Мертвяка» чётко всплыл образ городской больницы. Тяжесть, знакомая и тошнотворная, снова навалилась на плечи. — Кота, твои родители где?       — Отец — в Голландии, по делам. Мать — в Париже, на показе, — Кота пожал плечами. — Вряд ли они в курсе, что тут творится.       — Ясно. У Саэко отец тоже за границей. У Сидзуки родни в городе нет. Моя мать в больнице, говорит, пока в безопасности. У Саи, вроде, родители целы. Рей с друзьями собиралась на тот берег. С ней попрощаемся утром, а вот с Саей надо решать. Хамви, в теории, может перебраться через Онбэуцу в мелком месте. По мостам к утру будет не пройти. Блок-посты и пробки станут шведским столом для мертвецов. Новости говорят — везде одно и то же. Разница только в масштабах.       Кота молча кивнул. Безмятежность с его лица испарилась, осталась лишь сосредоточенная резкость.       — Значит, утром решаем, — сказал он уже твёрдо. — А пока... пока у нас есть это. Это уже что-то.       — Кота, слушай, — «Мертвяк» повернулся к нему. — Выбери одно, самое для тебя. Остальное — в ткань и в машину, вместе с боеприпасом. Рей не должна видеть. Проболтается своим. Арбалет можно оставить на виду, но всё остальное — только тайно. Особенно от других выживших и копов. Нас или за угрозу примут, или за клад. Один Хамви уже слишком яркая метка. Доставай ствол только в самом крайнем случае.       — Понял, — Кота кивнул, и взгляд его снова упал на AR-10. — Беру его. А ты?       — Не думай, что я универсальный солдат, — «Мертвяк» усмехнулся беззвучно. — Такого в руках не держал. Только охотничье ружьё пару раз. Лук — моё. Если из девушек никто не возьмёт арбалет — он мой. Заряжать долго, но с такими медленными тварями мы никуда не спешим.       — Одного шустрого мы уже видели, — напомнил Кота, голос потеплел.       — Да. Я даже второго, — «Мертвяк» замолчал, взгляд упёрся в тёмное окно. — В школе. Думаю, у некоторых свежеобращённых мозг умирает дольше, поэтому дольше остаются навыки. Есть и другая теория — про ноги. Укус такой силы рвёт мышцы, ограничивает скорость. Но трупное окоченение никто не отменял. Шустрые просто должны коченеть. Однако... если «вирус» ускоряет процесс, то первые три часа мышцы ещё гибкие, а потом — одеревенение. Но они... не выглядят одеревеневшими. Они просто обычные.       Он смолк, прислушиваясь к тишине за окном. Она была густой, почти осязаемой.       — Но я боюсь, что окоченение их не берёт, — продолжил он уже шёпотом. — Иначе бы к шести-двенадцати часам они все застыли. А через сутки начался бы аутолиз, самопереваривание, и гибкость вернулась бы. В таком раскладе — сиди и жди двенадцать часов, потом бей недвижимых. Ха... — он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме горечи. — Но что-то мне подсказывает, что законы биологии для них — не указ. Завтра проверим.       Кота лишь кивнул. Теории были теориями, а реальность за окном дышала иным, чужеродным порядком.       — Включим новости. Может, что прояснится.       Телевизор замерцал. Лицо ведущего было жёстким, как маска. Картинка показывала горящие машины, давку у больниц, кордоны. Слова звучали пусто: «временные меры», «контроль над ситуацией», «рекомендуется оставаться дома».       — В принципе, верно, — пробурчал «Мертвяк», застёгивая последнюю сумку. — Но паника не слушает рекомендаций. Люди полезут из города по головам. Паника породит хаос. Хаос — коллапс.       — Именно, — Кота не отрывал глаз от экрана, где показывали, как толпа сносит забор.       — И чем дольше, тем хуже. Перестанут верить. Начнут брать своё. А это... другая история.       На экране мелькали снимки со спутников: потоки машин, застывшие на выездах. Ведущий говорил что-то об эвакуации, но звук резали помехи.       — Пойду гляну на улицу. Отдыхай, заслужил, — «Мертвяк» взял бинокль и вышел на балкон.       Ночь была не просто тихой. Она была глухой. Только изредка — отдалённый стон, скрежет по металлу, хруст стекла под чьей-то тяжёлой поступью. В бинокль видно: зомби мало, штуки три, бредут без цели. Окна в домах светятся — люди не спят, собираются, решают. Ночью не выходят. Пока не выходят.       Мост Онбэцу. Пробка там уже не двигалась вовсе. Огни блок-постов мигали, но движения вокруг них не было. Никакого.       Чуть дальше — замок Токоносу, его тёмный силуэт выпирал из ночи зубчатым черепом. Высокие стены, узкие проходы... Мысль мелькнула и отложилась. Не сейчас.       Из комнаты донёсся шум. Не резкий, а смутный — голос, шлёпок босых ног по полу. «Мертвяк» обернулся.       Сидзука стояла на четвереньках на кровати рядом с Котой. На ней было только полотенце, наброшенное наспех. Мокрые волосы липкими прядями падали на лицо. Она наклонилась и чмокнула Коту в щёку. Тот ахнул, и из носа тут же хлынула алая струйка.       «Мертвяк» шагнул в комнату. Не из ревности. Из расчёта — терять бойца от кровопотери глупо.       — Эй, боец, держись! — он схватил с комода пачку салфеток и сунул их Коте, играя в драму. Это было первое, что пришло в голову. — Не дай ей добить тебя.       — Так точно, сэр... — прохрипел Кота, зажимая нос.       Сидзука, заметив его, засмеялась. Смех был влажным, пузырящимся. Она покачнулась и поплыла в его сторону.       — О, а ты тоже хочешь? — голос звучал густо, с хрипотцой. Она шагнула ближе. От неё пахло алкогольным перегаром, дешёвым шампунем и чем-то тёплым, кожным. Мокрый конец волос коснулся его плеча, оставив холодную полосу на рубашке.       — Сидзука, не надо. Вам надо лечь... — начал он, но голос предательски сдал. Он даже не отпрянул, когда она наклонилась и приложила губы к его щеке.       Прикосновение было обжигающе тёплым, влажным. Сердце ёкнуло раз, другой, забилось часто и глухо. Запах ударил в ноздри — алкоголь, женская кожа, отчаяние.       Он знал, что должен оттолкнуть. Что она не в себе. Что это неправильно. Но тело не слушалось. Щека, где осталось пятно её губ, пылала. В груди поднялось что-то тяжёлое, тёплое и стыдное.       — Вы пьяны, сенсей? — он выдавил это с кривой усмешкой, но в голосе задрожала та самая тень, которую хотел скрыть.       — Совсем капелюшечку! — она громко объявила, опираясь на его плечи. Глаза блестели неестественно, зрачки широкие. Капелюшечка, судя по всему, была литровой.       — Хорошо. Только не кричите на весь дом.       — ЧТОО?! НЕ-ЕТ!!! — она залилась звонким, истеричным смехом. — На улице так тихо и страшно... Хочу и буду кричать!       — Вот значит как? — терпение лопнуло. Он быстро, почти грубо, схватил её лицо ладонями, сжал пальцами мягкие, горячие щёки. — Если не утихомиритесь — займу ваш рот чем-нибудь другим.       — А вот сейчас закричу! — она вызовно подняла подбородок, глаза сверкнули. Она считала, что он блефует.       — Я предупреждал.       И прежде, чем она успела вдохнуть, он наклонился и прижался губами к её губам.       Это не было нежностью. Это было действие. Пресечение шума. Его губы были сухими и плотно прижатыми. Её — мягкие, податливые, пахнущие вином. Она замерла, глаза распахнулись от изумления. А потом ответила. Её руки вцепились в его шею, пальцы впились в волосы.       Он почувствовал, как по спине пробежала дрожь. В ушах зашумело. Это было неправильно. Грязно. И невозможно остановить.       Сидзука оторвалась первой, когда он ослабил хватку. Щёки пылали малиновым румянцем, губы влажно блестели. Она схватилась ладонями за лицо, но сквозь пальцы пробивалась смущённая, виноватая улыбка.       — А... — её голос срывался. — Мы не можем так, Икута-кун!       — Знаю... Вы — учитель, я... — начал он, но она перебила, слова лились путаным, пьяным потоком.       — Тётя Ёсико меня убьёт! Она строго-настрого запретила тебя совращать! Хотя я даже не думала! — она фыркнула, но в смехе слышалась паника.       «Мертвяк» застыл. Лицо стало каменным. Мать. Она действительно могла такое сказать. Сейчас это не имело значения.       — Вам нужно спать, — сказал он, и голос прозвучал глухо, но уже твёрдо.       Он развернул её, заставил забраться на спину. Руки естественным образом легли под бёдра, чтобы удержать. Кожа под тонким полотенцем была гладкой, упругой и обжигающе горячей. Всё её тело прилипло к его спине, тяжёлое, податливое. Особенно он чувствовал грудь — полную, мягкую, сдавливающую ему лопатки с каждым шагом.       На подходе к лестнице она дёрнулась, и его ладони съехали выше, почти полностью обхватив ягодицы. Упругая, живая плоть под полотенцем заставила его на миг остановиться. Кровь ударила в виски.       — Ня! Ты меня за попу трогаешь! — она игриво шлёпнула его по плечу, а потом обвила руки вокруг шеи, прижалась губами к уху. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу. — Ты такой плохой, Икута-кун... — прошептала она, и голос её стал низким, обволакивающим. Пальцы лениво ворошили его волосы.       Внутри всё сжалось, потом распахнулось. Её тело, её шёпот, её дыхание — всё это действовало, как удар ниже пояса. Трезвая часть мозга кричала о границах, но другая, тёмная и молчаливая, уже отвечала жаром.       — Марикава-сенсей, если продолжите, «не можем» быстро станет «очень даже можем», — он хрипло выдохнул, едва узнавая свой голос.       Её глаза расширились. Потом она тихо рассмеялась прямо в ухо:       — Ах, ты... Не терпится нарушить все правила?       Она провела ногтем по его шее, чуть царапнув. Тело отреагировало раньше мысли. Его спина непроизвольно выгнулась, прижимая её грудь ещё сильнее.       Он молча понёс её вниз, словно каменная глыба, но внутри бушевала тихая гроза, которую он раньше не знал.       К счастью, Сидзука начала отключаться. Дыхание стало глубоким, ровным, тело обмякло. Теперь только вес и форма на его спине. Но облегчение было преждевременным.       На полпути он столкнулся с Рей. Она стояла в обтягивающей розовой майке, насквозь мокрой, и в белых трусиках, которые оставляли мало для воображения. Волосы были влажными, на лице — наглая, пьяная ухмылка.       — Приятно, небось? — она скрестила руки под грудью, подчёркивая линию.       — Ну, типа да. Дай угадаю, ты тоже? — он догадался по стеклянному блеску в её глазах.       — Совсем немножечко! Тебя та-а-ак много... Эхе-хе-хе...       — И по какому поводу вы, блин, напились? Надеюсь, Саэко в трезвом уме. Боюсь представить, что за монстр из неё выйдет. — он сказал это, но в голове мелькнуло: если этот монстр будет похотливым... он, наверное, не против. Он начинал ненавидеть эти новые, тёмные повороты своего мышления. Лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра стыда.       — Мы живы! И ванна была классная! Ой... — Рей пошатнулась и шлёпнулась на пол. — Ай... Больно. — на глазах выступили слёзы. Пьяная, она стала слюнявой и ранимой. — Меня сегодня чуть не... Почему всё так плохо?..       — Такой день... Иди лучше спи. Пройдёт. — в его голосе сквозь усталость пробивалось раздражение.       — Помоги встать. — она протянула руку, как капризный ребёнок.       — Через минуту. Сначала её уложу.       Рей надула губы, явно недовольная, но не стала спорить. Она обняла себя за плечи, и в этой позе выглядела одновременно вызывающе и жалко.       — Ладно... — пробормотала она, голос дрожал. — Но если я тут усну — это ты виноват.       «Мертвяк» перенёс внимание на Сидзуку. Она уже тихонько посапывала у него на спине. Он усмехнулся беззвучно и пошёл дальше.       На первом этаже, в гостиной, на диване лежала Сая. На боку, поджав ноги, прижимая к груди подушку. На ней была светло-голубая майка, короткая, открывающая тонкую полоску живота и пупок. Ниже — чёрные спортивные шорты, настолько короткие, что их можно было принять за трусики. Ноги — гладкие, подтянутые, бёдра — пышные, линия изгиба бедра под тканью — соблазнительная. Капли воды медленно скатывались по коже, оставляя тёмные следы на хлопке.       “Мило,” — промелькнуло у него, пока он укладывал Сидзуку на свободный матрас и накрывал одеялом. “Даже... секси.”       До этого Сая была для него просто упрямой девчонкой с характером. Даже та история с попкой не будила в нём ничего, кроме досады. Но сейчас... в голове чётко щёлкнуло: она могла бы войти в пятёрку самых привлекательных, если бы он составлял такой список.       Сидзука во сне повернулась, уткнувшись лицом в подушку. Её свободная рука бессознательно потянулась к краю одеяла. В этот момент она выглядела не учителем, не соблазнительницей, а просто уставшей, потерянной девушкой. Беззащитной. Хрупкой.       «Мертвяк» не забыл про Саю. После ванны организм уязвим — можно легко простудиться в почти неотапливаемом доме. Он накрыл её одеялом, которое валялось рядом. Искушение коснуться её — этой невинной, беззащитной формы под тонкой тканью — мелькнуло и было отброшено. Днём он уже почувствовал её тепло, её испуг. Повторять не имело смысла. Да она и не заслужила такого вторжения. Ведёт себя смирно, разумно, не поддаётся истерике.       — Умная девушка ты, Сая, — тихо проговорил он, отступая на шаг.       — Я не разрешала тебе звать меня по имени, — неожиданно произнесла она, сонно открывая один глаз.       — Не спала, значит.       — Под одной крышей с тобой нормально не уснуть... — голос её был густым от усталости, тело под одеялом полностью расслабленным, выдавая ложь.       — Боишься, что повторю школьный инцидент? — в его голосе не было угрозы, только усталая констатация.       — С нами Саэко, Сидзука и Кота. Если закричу, потеряешь их доверие. А в придачу — можешь и зубы. — слова звучали сонно, но в них чувствовалась стальная нить логики.       — Верно. Саэко именно такая. И раздор в группе ни к чему. — он кивнул, принимая её аргумент. — Тогда вопрос: зачем ты с нами? Останься в школе — крепкий забор, еда, вода, учителя. Ждала бы спасателей с друзьями.       Сая приоткрыла второй глаз, в её взгляде появилась тень ясности.       — Слишком много людей. Мало ресурсов. Закрытое пространство. Сегодня было тихо, завтра начнётся грызня. А если кто-то ночью умрёт и обратится? Сегодняшнее чудо обернётся бойней. Люди ненадёжны. Ученики будут ждать чуда от учителей, а учителя в какой-то момент начнут спасать самих себя. Маленькая группа надёжнее.       — Даже со мной в ней?       — По крайней мере, я знаю, от кого ждать подвоха. Остальным могу доверять. Даже Кота кажется... адекватным. В школе я не доверяла никому.       — А друзья? — его вопрос повис в воздухе.       Сая отвернулась, уткнувшись в подушку. Спина под одеялом напряглась.       — Совсем нет друзей? — он не настаивал, просто констатировал.       Молчание было ответом. Оно говорило громче слов.       — Попробуй уснуть. И не переживай — без твоего согласия пальцем не трону. Можешь не верить, но враждовать с умным человеком — глупо. С такими лучше договариваться.       Он не ждал ответа. Повернулся и направился к кухне, оставляя её в тишине, которую нарушал только её собственный ровный, чуть ускоренный пульс.       Воздух на кухне был густым — от пара поднимающегося супа и от напряжения, что висело между ними незримой пеленой. Саэко стояла у плиты, её силуэт, подсвеченный жёлтым светом лампы, казался вырезанным из тёмного дерева. Белый фартук, единственная деталь одежды, сидел на ней с вызывающей небрежностью. Он прикрывал грудь лишь формально, открывая голые бока, живот, спину. Тонкие лямки врезались в плечи, подчёркивая их хрупкость. Под фартуком — только чёрные стринги, тонкая паутинка на бёдрах. Конский хвост открыл шею — гладкую, влажную от жары плиты. Капли пота катились по позвоночнику, исчезая под тканью.       Каждое её движение было экономичным, точным. Взмах ложкой, наклон к кастрюле — мышцы спины играли под кожей, лопатки сходились и расходились. Фартук скользил, обнажая на миг то бок, то ямочки над ягодицами.       — Это ты, «Мертвяк»? — её голос был спокойным, как поверхность глубокой воды. Она обернулась, и свет скользнул по изгибу груди, выхватывая из тени упругую округлость. Улыбка не тронула глаз. — Ужин почти готов. Сварила сразу на запас.       Он замер в дверном проёме, почувствовав, как горло резко пересыхает. Ладонь впилась в косяк. Взгляд, тяжёлый и неумолимый, прошёл по её фигуре снизу вверх: щиколотки, икры, дрожавшие от жара, бёдра, перехваченные узкой полоской ткани, талия, где бант фартука едва держался. Остановился на груди. Там, в ложбине между грудями, дрожала и падала вниз капля бульона.       — Хорошие новости... — его голос прозвучал хрипло. Он сделал шаг вперёд, нарочито медленный, и упёрся ладонями в стол. Столешница была холодной. — Но, Саэко, — он произнёс её имя, обжигая им язык, — ты уверена, что этого... достаточно?       — Ах, это? — она чуть приподняла край фартука у груди, подчёркивая его бесполезность. — Вся одежда в стирке. Пришлось импровизировать. Не смущаю?       Он шагнул ближе, уперев руки в стол. Дерево холодило ладони, а под кожей бушевал огонь.       — Рискованно, — голос осел на бас. — Один брызг... — Рука потянулась к её талии, замерла в сантиметре от кожи. — И вместо ужина будем лечить ожоги.       Саэко наклонилась к кастрюле, медленно, давая ему увидеть, как тянется кожа на спине, как выступают позвонки.       — Ты слишком опекаешь, «Мертвяк». Это мило, но утомительно.       — Мило? — он поднял руку и ущипнул её за шею, чуть выше ключицы. Движение было резким, почти грубым. Саэко вздрогнула — не от боли, от неожиданности. Кожа под его пальцами была горячей, гладкой, как шёлк. Её дыхание на миг сорвалось.       — Ц-а... — звук вырвался у неё непроизвольно, что-то между вскриком и смешком. Взгляд остался спокойным, но глубоко в зрачках что-то шевельнулось. — Это неприятно.       — Теперь представь это, умноженное в десять раз, когда на кожу ляжет кипяток, — он смотрел на неё без улыбки. — Фартук — от грязи. Не от ожогов. Ты это знаешь.       Она вздохнула, но не стала спорить. Продолжала мешать суп, движения стали чуть сдержаннее.       — Ладно, твоя забота принята. Но я умею обращаться с плитой. Ничего не случится.       — Надеюсь, — буркнул он. — Но если что — сразу зови. Или Сидзукe. Кстати, нужно найти аптечку, если она тут есть.       Саэко кивнула, лёгкая улыбка тронула уголки губ.       — Принято. Но, может, ты займёшься своими делами? Уверена, их хватает.       — Дел... — он перечислил на пальцах. — Оружие упаковано, двери закрыты, двор чист. Если не считать одну даму, застрявшую на лестнице. Обещал помощь.       — Тогда не заставляй ждать. Особенно в её состоянии.       — Не буду.       Он поднялся по лестнице. Рей сидела на ступени, обхватив колени. Мокрая майка прилипла к телу, обрисовывая каждую выпуклость. Плечо оголилось, кожа мерцала в полумраке бледным, сияющим пятном. Волосы спадали на лицо, но не скрывали слёз — они медленно катились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Её пальцы впивались в собственные руки так, что суставы белели.       — Ты долго, — её голос был хриплым, сдавленным. — Чёртов эгоист.       — Виноват, — он присел на ступеньку ниже, но она резко хлопнула ладонью по месту рядом.       — Сюда. Живо.       Он повиновался. Их бёдра соприкоснулись. Запах алкоголя, пота и чего-то горького, как страх, ударил в нос. Рей обхватила себя за живот, отвернувшись, но её грудь тяжело вздымалась, край майки сполз ещё ниже.       Тишина. «Мертвяк» видел, как дрожит её подбородок. Его рука сама потянулась к ней, но замерла. Он поймал себя на том, что разглядывает биение пульса у неё на шее.       — Ты... — она начала и оборвала, резко повернувшись. Их лица оказались в сантиметрах. Её дыхание, горячее и прерывистое, пахло вином и слезами. — Ты же видел. В туалете. Что он... — голос сорвался, пальцы впились в его рукав.       По спине пробежали мурашки. Её ноготь оставил на его запястье тонкую красную полоску.       — Видел, — ответил он глухо, не отстраняясь. — Но ты справилась.       — Справилась? — её смех был коротким, как удар. — Он чуть не... Сделал это. Понимаешь? Чуть не изнасиловал. Я чувствовала его руки... — она замолчала, сглотнув ком в горле.       — Мне жаль. Это моя ошибка. Не должен был оставлять тебя одну. Или должен был проверить подсобку.       — Он постучал... Я думала, это ты... А потом... — она сжала веки, пытаясь выдавить образ.       — Не надо. Не говори, если тяжело. Не знаю, что ты чувствовала. Но... нужно отвлечься. На что-нибудь другое.       Тишина повисла тяжёлой тканью. Рей прошептала так тихо, что он почти не расслышал:       — Помассируй мне грудь.       «Мертвяк» замер. Мозг отказывался обрабатывать слова. Он смотрел на неё, пытаясь найти в её лице намёк на шутку, игру. Там было только отчаяние, смешанное с какой-то дикой, животной решимостью.       — Прости... Что?       Она сжала край майки так, что ткань натянулась, обрисовывая форму под ней. Голос дрожал, но теперь в нём слышалась не только ярость:       — Когда ты трогал меня, пока я спала... это было противно. Но когда массировал ноги... — она резко выдохнула. — Я таяла. Словно вся грязь этого дня уходила через ступни. На минуту я забыла... обо всём.       Холодок пробежал по его спине. Её признание било в самое уязвимое, в ту слабость, которую он сам в себе ненавидел.       — Тогда стоило попросить массаж ног.       — Он схватил меня за грудь! — её шёпот стал резким, как лезвие. — До сих пор чувствую его пальцы. Грязные, холодные...       Тишина натянулась, как струна. «Мертвяк» медленно повернул голову, ловя её взгляд. Глаза Реи горели — не слезами, а чем-то первобытным, что пугало его больше любых зомби.       — Ты хочешь... перебить это ощущение?       — Да.       Он усмехнулся, и в горле встал ком.       — Ты в сознании?       — Более чем когда-либо.       Она кивнула. Губы дрожали, зрачки расширились, поглощая весь скудный свет. Его лицо горело, в висках стучала кровь.       «Остановись. Сейчас. Пока не поздно.»       Но другая часть — та, что сегодня целовала пьяную учительницу, та, что сжимала приклад винтовки с почти похотливым трепетом — уже тянула его вперёд. Апокалипсис стирал правила. Оставались только инстинкты. А её кожа под пальцами была живой. Настоящей.       — Это останется между нами, — его голос звучал как скрежет камней. — И мы забудем.       — Чёрт, да! — она криво усмехнулась, и в этом смехе слышались слёзы.       Он окинул взглядом лестницу. Темно. Тишина. Только их дыхание — неровное, сплетающееся в один тревожный ритм.       «Кто-то может увидеть. Саэко. Сидзука.»       Мысль об этом не испугала. Она возбудила. Риск быть пойманным, увидеть в их глазах осуждение... Это был яд, от которого кружилась голова и сжималось всё внутри.       Он придвинулся так, что их колени слились. Левая ладонь скользнула по её спине, остановилась на изгибе поясницы, проверяя границы. Правая рука легла на бедро, пальцы впились в упругую плоть. Её кожа горела, мышцы напряглись в ответ.       — Кажется, речь шла о груди... — её голос сорвался на полувздохе, когда его большой палец начал медленные круги по внутренней стороне бедра.       Её слова повисли в воздухе хрупким признанием. Дыхание сбивалось, губы дрожали, румянец пылал на щеках. Она смотрела в стену, будто узор обоев мог скрыть её стыд. Пальцы сжимали подол майки, обнажая полоску кожи над трусиками.       «Мертвяк» не стал ждать. Его руки поднялись к её груди медленно, как бы давая ей время передумать. Округлости, которые он до этого видел лишь мельком, теперь заполнили всё его восприятие. Первое прикосновение сквозь ткань заставило её вздрогнуть — тепло тела смешалось с прохладой ночного воздуха, создавая контраст, от которого у него перехватило дыхание.       Мягкость под пальцами оказалась обманчивой. Стоило надавить — и упругая плоть пружинила, сопротивлялась. Он замер, ощущая под ладонью бешеный ритм её сердца. Оно билось так, словно хотело вырваться из клетки грудной кости.       Его собственные пальцы казались чужими, деревянными. Он боялся сжать сильнее, словно держал что-то хрупкое, что могло рассыпаться. Но когда большие пальцы скользнули к основанию груди, описывая медленные круги, Рей неожиданно выгнулась навстречу, и соски под тонкой тканью затвердели, будто отвечая на немой вопрос.       — М-м... — звук вырвался у неё непроизвольно, превратившись в стон, когда он повторил движение.       Он отвёл взгляд от её лица, боясь увидеть отвращение. Вместо этого заметил, как майка прилипла к её спине от пота. Дрожь пробежала по её рукам, когда его пальцы добрались до выреза. Ткань съехала в сторону, обнажив участок кожи у ключицы — гладкий, почти фарфоровый.       Его ногти слегка царапнули это место. Её грудь вздымалась теперь в такт его ладоням. Он массировал кругами, то усиливая нажим, то едва касаясь, словно изучая неизвестную территорию. Большие пальцы нашли соски — твёрдые, будто ягоды. Лёгкое подёргивание мышц живота выдало её, когда он задержался там, сжимая и отпуская в ритме, который заставил её зубы впиться в нижнюю губу.       Потом его руки скользнули под ткань. Грудь, освобождённая от майки, оказалась тяжелее, чем он представлял. Ладони утонули в мягкости, а пальцы сомкнулись вокруг упругих холмов. Кожа здесь была горячее, почти обжигающей. Он чувствовал под пальцами пульсацию крови, тонкую сеть капилляров.       — Ты... знаешь, что делаешь? — её шёпот сорвался в смешок, но в нём не было насмешки — только хриплый выдох.       Он не ответил. Наклонился, коснувшись губами её шеи, пока большие пальцы продолжали мять грудь, следуя какому-то древнему, примитивному инстинкту. Соль её пота, запах страха, алкоголя и шампуня смешались.       Когда он отстранился, на её коже остались следы — красные отпечатки пальцев, вздымающаяся грудь под скомканной тканью, дрожь в коленях. Рей отвела взгляд, но не поправила одежду. Её дыхание выравнивалось мучительно медленно.       — Довольно? — его голос звучал чужим, хриплым.       Она кивнула, не глядя. Попыталась встать, но ноги подкосились. «Мертвяк» успел подхватить её. Она осела прямо на его колени, а его руки инстинктивно обхватили её талию.       Именно тогда она почувствовала — твёрдое, горячее упирается ей в ягодицу. Прошло несколько секунд, прежде чем осознание ударило в оба. «Мертвяк» застыл, чувствуя, как стыд накатывает горячей волной. Он не контролировал своё тело. Возбуждение пришло само — от её тепла, её близости, от этого дикого, неправильного акта.       «Что я делаю. Мать в ловушке, город умирает, а я... Какое я имею право.»       Но её кожа под пальцами была живой — тёплой, пульсирующей. В этом мире трупов эта живая теплота была наркотиком, от которого он не мог отказаться, даже ненавидя себя в эту секунду.       Она была живой. В этом был весь ужас и всё притяжение. После целого дня холодной, мёртвой плоти — это тепло, этот стук сердца под ладонью... Это подтверждало, что он ещё жив. Что они все ещё живы. Даже ценой такого падения.       Рей покраснела ещё сильнее, но не спешила подниматься. Её тело застыло в неловком равновесии, пока он не взял ситуацию в руки. Помог ей встать, крепко придерживая за талию, повёл вниз. Её шаги были неуверенными, но она не сопротивлялась.       Он уложил её рядом с Шизукой, которая в полусне тут же обняла Рей, прижав её лицо к своей груди. «Мертвяк» на мгновение задержал взгляд на этой сцене. В груди клубилось что-то тёмное и стыдное — не зависть, а осознание собственной низости.       Странные, похотливые мысли преследовали его с самого утра. Он не мог понять, почему его разум так легко отвлекается на эту пошлость, когда его мать, возможно, уже мёртва или умирает в своей палате. Чувство вины грызло его изнутри, а желание... желание было не сильнее. Оно было проще. Примитивнее. И от этого — ещё отвратительнее.       Тишина за окном была обманчивой. «Мертвяк» достал телефон. Палец замер над иконкой вызова, потом всё же ткнул. Длинные гудки пробивали тишину, каждый — как удар по рёбрам. Один. Два. Пять. Десять.       Никто не взял трубку.       Он сжал телефон так, что корпус затрещал. Сухими губами втянул ночной воздух — он пах пылью, холодным асфальтом и чем-то сладковато-гнилым, что ветер доносил издалека.       Ответа не было. Только тишина.       Он выдохнул, поставил телефон на стол, взял лук и колчан. Механические действия. Тело помнило их лучше, чем разум. На улице было холоднее. Воздух обжигал лёгкие, но мысли не прояснял. Он закрыл глаза, пытаясь выдавить из головы картинку больничного коридора, заполненного…       Телефон вздрогнул на столе, завибрировал. Мелодия — тревожный, рваный саундтрек из «28 дней спустя» — разрезала тишину.       Один звонок. Два. Он схватил аппарат.       На экране — «Мама».       Он сглотнул ком в горле, принял вызов.       — Алло?       — Милый. — Голос матери был ровным, глуховатым, без привычной теплоты. Как будто она говорила из-за толстого стекла. — Ты жив. Хорошо.       — Мам. Ты… — он не знал, что спросить. Как дела? Как самочувствие? Все вопросы казались идиотскими. — Ты где?       — Ординаторская на третьем. Дверь заблокирована. — Она говорила коротко, отрывисто. — Есть вода. Еда — чипсы, шоколад, пачка галет. На пару дней. Туалет — ведро. Уже воняет. Не спрашивай.       Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от её слов, а от тона. Это был не её голос. Это был голос врача, констатирующего факты.       — Коллеги? — спросил он, уже зная ответ.       — Мёртвы. Или ходят. Разницы нет. По громкой связи полчаса назад объявили эвакуацию. Сирена. Потом — крики. Потом — тишина. Я не выходила. — Пауза. Её дыхание в трубке было шумным, как ветер в трубе. — Ты где?       — В доме Рики. С группой. Сидзука, Саэко, Кота, ещё двое. Нашли машину. Оружие.       — Умно. Школа?       — Оставили. Слишком много людей. Слишком тесно. Боялся, что ночью начнётся паника… или кто-то умрёт и обратится.       — Верное решение. — В её голосе впервые пробилась тень одобрения, тут же задавленная усталостью. — Паника заразнее вируса. Ты ранен?       — Нет.       — Сидзука? Саэко?       — Целые. Усталые.       — Хорошо. — Она замолчала. В тишине он слышал, как скрипит что-то на её конце — может, стул, может, она перекладывает ноги. — Слушай меня, Милый. Внимательно.       — Я слушаю.       — Ты знаешь, что такое триаж.       Это была не просьба, не вопрос. Констатация. Он кивнул, потом понял, что она не видит.       — Знаю.       — Я сейчас — категория «отсроченная помощь». Мне ничего не угрожает напрямую. У меня есть крыша, вода, еда. Ты понял?       Он понял. Понял слишком хорошо. Лёд нарастал где-то под сердцем.       — Понял.       — Твоя группа — категория «неотложная». Вы в движении, на виду, в опасности. Твоя задача — сохранить группу. Сначала себя. Потом — тех, кто рядом. Потом — тех, кого можно спасти без риска для первых двух пунктов. Я — в самом конце этого списка. — Её голос не дрогнул ни на йоту. Это были инструкции, которые она, наверное, повторяла про себя последний час. — Забудь, что я твоя мать. Думай обо мне как о выжившем в условно безопасной точке. Твои ресурсы — время, силы, боеприпас — ограничены. Не трать их на сентиментальные порывы. Это приказ врача. И матери.       Он молчал. Горло сжалось так, что нельзя было дышать.       — Ты меня слышишь? — её голос стал чуть резче.       — Слышу.       — Повтори.       — Сначала группа. Потом ты.       — Хорошо. — Она выдохнула. В этом звуке впервые пробилась трещина — тончайшая, почти невидимая. — Теперь скажи честно. Что произошло сегодня? Всё. Мне нужна полная картина.       Он замер. Слова о поцелуе, о руках на Реи, о её груди под его пальцами — всё это поднялось комом к горлу. Стыд, жгучий и тошнотворный.       — Я… допустил ошибки, — выдавил он. — Моральные.       — Кто-то пострадал? Получил психологическую травму? — её тон сменился на диагностический.       — Нет… Не так.       — Мёртвые не в счёт. — Она отрезала. — Их мнения не спросишь. Живые?       — Нет. Но я… переходил границы. Пользовался ситуацией.       Пауза. Он слышал, как она медленно вдыхает, выдыхает.       — Сексуального характера? — спросила она без эмоций, как будто уточняла симптомы.       Ему хотелось провалиться сквозь землю.       — …Да.       — Ясно. — Ещё одна пауза. Длиннее. — Милый. Стресс, адреналин, близость смерти — они ломают барьеры. Гормоны и инстинкт выживания — опасный коктейль. Ты не первый, не последний. Но запомни: в этом мире ещё есть разница между согласием и использованием. Между близостью и насилием. Ты эту разницу чувствуешь?       Он вспомнил глаза Реи — дикие, полные ярости и отчаяния. Вспомнил, как её тело дрожало не от желания, а от потребности стереть другое прикосновение.       — Чувствую, — прошептал он.       — Тогда держись за это чувство. Оно — твой последний компас. Если потеряешь его… тогда ты действительно станешь мёртвым. Понимаешь?       — Понимаю.       — Хорошо. Теперь о другом. — Её голос смягчился на полтона, став просто усталым, человеческим. — Сидзука с тобой?       — Да. Спит.       — Она… хороший человек. С широким сердцем. И одинока. — Мать говорила осторожно, подбирая слова. — В таких условиях… людям нужно держаться друг за друга. Не только чтобы выжить. Чтобы остаться людьми. Если между вами что-то возникнет… не отталкивай. И не дави. Пусть будет естественно. Это… важно.       Он молчал, не зная, что ответить. Её слова звучали не как приказ «заняться ею», а как просьба — не забывать о человеческом тепле среди всего этого ада.       — Я… сегодня её поцеловал, — признался он, сам не зная зачем. Может, чтобы проверить её реакцию. Может, чтобы услышать осуждение.       На другом конце тишина. Потом — тихий, усталый вздох.       — Ей понравилось?       — Думаю, да.       — Тогда, может, и не ошибка. — Пауза. — Ладно. У меня кончается заряд. И силы. Пора отключаться.       — Мам, подожди…       — Нет. Правила те же. Короткие сеансы связи. Экономить батарею. — Её голос снова стал жёстким, профессиональным. — Ты знаешь, что делать. Держи группу в целости. Будь осторожен. Не геройствуй. Я… — она запнулась, впервые за весь разговор. — Я буду ждать.       И положила трубку.       Тишина. Абсолютная. Только ветер завывал где-то вдали, да собственное сердце колотилось о рёбра.       «Мертвяк» опустил телефон. Ладонь была мокрой от пота. Он посмотрел на экран — счётчик звонка показывал ровно три минуты.       Три минуты. За которые мир снова перевернулся.       Она была жива. Она была в ловушке. Она отодвинула себя в конец списка. Она дала ему разрешение забыть о ней как о матери. И простила его за то, в чём он сам себе простить не мог.       Он поднял голову, глядя в чёрное, беззвёздное небо. Холодный воздух больше не жёг лёгкие. Он просто был. Как и всё остальное.       Он сделал глубокий вдох. Выдох. Внутри всё ещё бушевала буря — стыд, страх, облегчение, горечь. Но теперь был и порядок. Приоритеты. Триаж.       Сначала группа. Потом выжившие. Потом — она.       Он повернулся и пошёл назад в дом. Его шаги были твёрже, чем когда он выходил. В голове уже строились планы, расчёты, маршруты. И где-то очень глубоко, под всеми этими слоями прагматизма и вины, теплилась одна простая, невыносимо болезненная мысль:       Она сказала «буду ждать». Значит, верит, что я приду.       А это значило, что нельзя было сломаться. Ни сейчас, ни завтра. Никогда.              День-Z+1. 3:16. Квартира Рики.       Тишина была не полной. Она была слоистой, как срез почвы. Верхний слой — абсолютная немота дома: ни храпа, ни скрипа кроватей. Средний — мир за окном: редкий скрежет металла о металл где-то в квартале, шелест листвы под порывом ветра. Нижний, фоновый — далёкий, непрерывный гул со стороны моста Онбэцу. Не движение, а его застывшая, окаменевшая форма. Звук пробки, которая уже не рассосётся.       «Мертвяк» сидел на балконе, спиной к холодному стеклу двери. Лук лежал на коленях, тетива слегка провисла. Его пальцы не перебирали рукоять — они лежали неподвижно, сохраняя тепло. Движение рождало звук. Звук привлекал внимание.       Смена караула прошла по графику, как в уставе, которого не существовало. Кота отстоял свои два часа, всё ещё излучая смущение после пьяного поцелуя Сидзуки. Саэко сменила его — два часа сна, и она заняла пост с той же безэмоциональной точностью, с какой резала овощи для супа. Теперь была его очередь.       В спальне Рики пахло пылью, замкнутым пространством и чужим парфюмом с нижних нотками пороха. Он не стал спать на её кровати. Не из вежливости — из прагматизма. Постельное бельё хранило чужой запах, чужую форму тела. Это мешало бы сну. Вместо этого он сел на пол у балкона, где был обзор на двор и часть улицы.       Чтобы не терять концентрацию, он достал блокнот Z и ручку. Не для новых записей — для проверки старых. Фотография, которую он вытащил из альбома Рики, лежала между страницами. На ней — пляж, Сидзука в панике отбрасывает краба, Рика лежит рядом, загорелая, в белом бикини. Она улыбалась в объектив, не подозревая, что этот снимок станет музейным экспонатом.       Он не прятал фото из-за сентиментальности. Он спрятал его как улику. Доказательство личности. Если Рики нет в живых, её имущество де-факто бесхозное. Фото могло помочь в опознании. Или стать вещдоком в споре с другими выжившими. Хранить его было глупо и рискованно. Но уничтожать доказательства в первый день апокалипсиса — ещё глупее. Он прижал страницы, и блокнот щёлкнул, как костяшки счётов.       Ночь была обманчиво спокойной. Мертвецов почти не было видно. Несколько фигур бродили в двух кварталах, медленно, без цели. Их притягивали громкие зоны: мост, главные магистрали. Там, судя по редким, обрывающимся крикам и одиночным выстрелам, ещё шла борьба. Каждый такой звук работал на них — оттягивал угрозу. Чужая паника была их тишиной. Чужая смерть — их безопасностью. В этом не было ни философии, ни иронии. Только арифметика выживания.       Он открыл блокнот на последней записи. «День-Z. Наблюдения». Время обращения: от 30 секунд (тяжёлая травма, кровопотеря) до 6 часов (незначительный укус, высокая выносливость жертвы). Пути передачи (подтверждено): Укус (100%). Глубокие царапины (предположительно с попаданием слюны/крови заражённого в рану). Пути передачи (не подтверждено, высокий риск): Попадание биологических жидкостей заражённого (кровь, слюна, спинномозговая жидкость) на слизистые обитателя или в открытую рану. Вопросы: Подвержены ли животные? (Приоритет низкий). Возможно ли заражение через пищеварительный тракт (поедание заражённого мяса/попадание жидкостей в рот)? (Приоритет средний. Не проверять на себе). Гипотезы причины смерти после заражения: Септический шок от банальной инфекции (патогены из ротовой полости мертвеца). Нейротоксин/прион, передающийся через слюну, — мгновенное поражение ЦНС и остановка сердца. Комбинация факторов: вирус/бактерия вызывает массированное воспаление, кровоизлияние в мозг, смерть. Важная деталь: Мозг умирает не сразу. Обращение — это процесс. Что происходит в «окне» между укусом и смертью? Можно ли прервать цепь? (Теоретический интерес. Практической ценности пока ноль). Физические параметры заражённых (Z): Скорость: шаг (95%), быстрый шаг (4%), бег (1%). Гипотеза: зависит от сохранности мышечных волокон и времени с момента смерти. Трупное окоченение либо отсутствует, либо сильно замедлено. Чувства: Зрение: плохое. Реагируют на движение в поле 10-15 метров. Слух: острый. Ключевой раздражитель. Обоняние: не подтверждено. Возможно, реагируют на запах крови/пота. Осязание: сохранено в базовой форме (хватка). Слабые места: мозг (разрушение), ноги (иммобилизация).Сильные стороны: невосприимчивость к боли, шоку, кровопотере. Упорство. «Мёртвая» хватка. Стратегия выживания (приоритеты):       Тишина.       Дистанция.       Убежище (временное).       Вода.       Оружие дистанционного боя.       Группа (проверенные люди).       Он закрыл блокнот. Знания были сырыми, как мясо после вскрытия. Каждый пункт требовал проверки, а проверка равнялась риску.       Внезапно за спиной — шаг. Не скрип, не шарканье. Чёткий, лёгкий звук босой ноги на паркете. Он не обернулся. Двор был чист, вход заблокирован. Значит, свой.       — Чего не спишь, Такаги? — спросил он, голос низкий, чтобы не вырываться из слоя тишины.       — Не спится, — отрезала Сая, выходя из тени спальни в полосу лунного света.       Она была в той же голубой майке и шортах. Одеяло сброшено. Розовые волосы — растрёпанное облако вокруг бледного лица. Очки съехали. Декольте майки открывало ключицы и начало груди, тонкая полоска живота мерцала в полумраке. Она не поправляла одежду. Ей, видимо, было всё равно. Или она не замечала.       — Поела? — спросил он, переводя взгляд обратно на улицу. — Саэко оставила суп.       — Поела.       — Караулишь?       — Ага.       Она села на кровать, скрестив ноги. Её взгляд скользнул по комнате, зацепился за открытый ящик, за груду в углу, прикрытую покрывалом.       — Ну и ну, — пробормотала она без эмоций, встала и сдернула покрывало.       Арбалет. Винтовки. Дробовик. Металл и дерево блестели тускло. Она взяла в руки арбалет, взвесила его.       — Barnett Wildcat C5. Стрелять умеешь? — спросил он, всё ещё глядя в ночь.       — Нет.       — Принеси сюда. Стрелы тоже.       Она посмотрела на него, потом на оружие. Подчинилась без слов. Подошла, босые ноги шлёпали по полу почти беззвучно.       «Мертвяк» встал, принял арбалет.       — Смотри. Запоминай.       Он показал всё без лишних движений: вставить болт в направляющую, взвести тетиву до щелчка замка, проверить фиксацию.       — Прицел простой. Целься чуть выше цели на дистанции. Учитывай падение стрелы. Дыши ровно. Задержка перед выстрелом — секунда. Не дёргай.       Он передал ей арбалет. Она взяла его, пальцы обхватили приклад неуверенно, но крепко.       — Не бойся. Механика, а не магия.       Она кивнула, подняла, прицелилась в пустоту за окном. Дышала рвано.       — Плечи расслабь. Дыши животом.       Она выдохнула, плечи опустились. Палец на спуске. Щелчок тетивы был громким в тишине комнаты. Болт впился в стену в пяти сантиметрах от намеченной им мысленной точки.       — Приемлемо. Тренируйся заряжать. Скорость перезарядки важнее кучности на первых порах. Для твоего телосложения — хорошее начало.       — Ясно, — сказала она коротко, но в голосе не было прежней колючести.       Он вернулся на пост, вытащил болт из стены. Сая осталась сидеть на кровати, разбирая и собирая арбалет с сосредоточенным видом. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней было не напряжение, а сосредоточенность.       — Твой дом далеко? — спросил он через полчаса, не оборачиваясь.       — За рекой. В районе Комуро и Миямото, — ответила она, не отрываясь от механизма.       — Как далеко от берега?       — Два километра. А что?       — Просто. Думал, может, хочешь к своим. Семья в порядке?       — Допустим.       — Хочешь к ним?       Она замолчала. Звук щелчка тетивы прозвучал чётко.       — О чём ты?       — Можем подбросить. Тебя и Рей к её друзьям. Убьём двух зайцев.       — И с чего такая щедрость? — в её голосе снова зазвенел старый, подозрительный лёд.       — Не щедрость. Прагматизм. — Он наконец обернулся, его лицо было плохо видно в тени. — Мне будет спокойнее, если люди, которые могут выжить, будут в безопасности. Не хочу брать на себя лишнюю ответственность. Если могу снизить риски для группы, просто отвезти кого-то к его крепости — я это сделаю. Это не доброта. Это расчёт.       — Скинуть балласт, значит, — сказала она сухо, но без прежней язвительности.       — Мне восемнадцать. Я не капитан, чтобы решать, кто балласт. Я предлагаю вариант. Твоё дело.       Она снова замолчала, смотря на арбалет в своих руках. Дом был безопасной идеей. Но идеи были хрупки.       — Это моё дело, — повторила она его слова.       — Точно. Больше не буду спрашивать. — Он поднялся. — Мой караул кончается. Пора будить Рей.       — Стой.       Он остановился.       — Я встану, — сказала Сая. Голос твёрдый, но без надрыва.       — Серьёзно? Два часа без отрыва?       — Час. Смогу час.       Он посмотрел на неё. В полумраке она казалась хрупкой, как фарфоровая кукла, поставленная охранять склад динамита. Но в её позе, в том, как она держала арбалет, была недетская решимость.       — Один час. Ровно в пять ноль-ноль — будишь Рей. Если что-то происходит — не геройствуй. Буди всех. Договорились?       — Договорились.       — Хорошо.       Он кивнул и ушёл вниз, в темноту дома. Рисковал. Но она была умна. А ум в новой реальности ценился выше силы. Её час караула с арбалетом в руках был не жестом доверия, а первым испытанием. Если хочет быть частью группы — должна нести свою долю. Сентиментальность была непозволительной роскошью. Её тёмный силуэт у окна с напряжённой тетивой был слабой, но единственной гарантией, что этот час не станет для них последним.       Сая осталась одна. Дыхание выровнялось. Взгляд прилип к чёрному прямоугольнику двора. В руках — холодное дерево и сталь. В ушах — далёкий гул умирающего города. И тишина, которую теперь охраняла она.              7:05. Квартира Рики.       «Мертвяк» проснулся от толчка в плечо — не грубого, но настойчивого. Открыл глаза. Перед лицом — розовая ткань майки, растянутая над округлостью груди. Слишком близко. Память вчерашнего вечера ударила по нервам: тепло её кожи под пальцами, прерывистое дыхание. Он резко откинул голову назад.       — Новый караул? — голос хриплый, скрипучий от невыспанности.       — Утро доброе, мистер «Трупик»! — Рей ухмыльнулась, разворачиваясь. Белые трусики, как вторая кожа, обтягивали ягодицы. Когда она наклонилась к Сидзуке, ткань натянулась, обрисовывая форму, а майка задралась, обнажив полоску кожи у основания позвоночника.       ‘Абсурд,’ — пронеслось в голове. Просыпаться под вой мертвецов за окном — норма нового мира. Просыпаться от вида обтягивающих трусиков одноклассницы — какая-то извращённая бытовая комедия. Он сел, сдержанно потянулся, чувствуя, как ноют мышцы от сна на твёрдом полу.       В гостиной уже шевелились. Рей трясла за плечо Сидзукe. Сая спала на втором диване, свернувшись калачиком. Кота похрапывал на матрасе. Саэко, как он и предполагал, отсутствовала — на кухне, наверное.       Он только встал с дивана, как следом поднялась и Сидзука. Потянулась, и полотенце, в которое она была завёрнута, соскользнуло на пол. Она замерла на секунду, освещённая утренним светом из окна — бледная кожа, контраст тёмных сосков, линия талии, уходящая в тень между бёдер.       «Мертвяк» действовал на автомате. Схватил с дивана тонкое одеяло и накинул ей на плечи, отводя взгляд в сторону.       — Ой... — она ахнула тихо, осознав. Щёки покрылись лёгким румянцем, но паники не было. Просто приняла одеяло, прижала к груди. — Спасибо, Икута-кун.       — Пойду... воду проверю, — пробормотал он и прошёл мимо, направляясь в ванную.       Ополоснул лицо ледяной водой. Взгляд в зеркало — тёмные круги под глазами, напряжённые скулы. Мысли вертелись вокруг практического: вода.       Закрыл пробку в ванне, открыл кран. Холодная вода зажурчала. На случай отключений. Пока все были на кухне, он быстро, с ломом в руке, вышел в коридор.       Соседняя квартира. Дверь нараспашку, отскок в сторону. Тишина. Никаких выскакивающих из темноты мертвецов. Вошёл. Ванная — пробка, кран. Кухня — вода в чайник, в миски. Осмотр — пусто. Нашёл лишь аптечки, пачку лекарств. На комоде — семейное фото. Трое. Он узнал лица: те самые зомби у ворот. Женщина, чьё тело он обыскивал вчера. Жалости не было. Была констатация: ‘Вот и всё.’       Повторил в третьей квартире. Вода. Закрыл шторы, нашёл ключи, запер за собой. Вернулся с добычей: аптечки, консервы, тесак для мяса. В дверях квартиры Рики его встретила Саэко.       Она стояла, опираясь на косяк. Боевые сапоги на невысоком каблуке, длинные фиолетовые кружевные чулки до бедра, школьная форма с короткой юбкой, из-под которой мелькала узкая полоска стрингов. На поясе — деревянный меч в ножнах.       — Иди завтракать. Всё на столе, — сказала она, лёгкая улыбка не касалась глаз.       — Спасибо. А ты куда? — спросил он, оценивая её вид. Оделись, будто на косплей-фестиваль судного дня. Ну, ладно. Лишь бы не мешали двигаться.       — Подышу воздухом.       На кухне уже собрались. Все одеты. Непрактично, но хоть так.       Сая — в белой куртке на молнии, чёрной майке, зелёной мини-юбке. Сидзука — в коричневых клетчатых брюках, белой рубашке. Рей — в школьной форме с наколенниками, зелёной юбке, в белых перчатках без пальцев. Кота копался с её копьём, укрепляя лезвие на древке гвоздями.       «Мертвяк» молча налег на суп. Густой, сытный. Желудок принял еду с благодарностью.       Через полчаса собрались в гостиной. План был ясен: выжить, найти полицейского, доставить в школу.       — Обсуждаем дальнейшие шаги. Основная цель известна: школа, полицейский. Но перед этим нужно решить личные вопросы. Если у кого-то есть место или люди, к которым нужно попасть, — говорите сейчас. Пока мы ещё можем выбирать направление.       Саэко, Кота и Сидзука молча покачали головами. В городе у них никого не осталось.       Пауза протянулась на три секунды. Потом Сая, не поднимая глаз от своих рук, сказала ровным, лишённым интонаций голосом:— Мой дом. За рекой. Два километра отсюда. Там родители.       — Точно, — Рей кивнула, словно вспомнив что-то неважное. — Такаши как-то упоминал.       — Значит, вам по пути, — заключила Саэко. Её пальцы лежали на рукояти деревянного меча, не сжимая, просто касаясь.       — Тогда предлагаю маршрут, — «Мертвяк» говорил чётко, отчеканивая слова. — Подвозим Саю и Рей с её друзьями к дому Такаги. Оттуда им — к своим целям, нам — на поиски полицейского на той стороне. Здесь, на этом берегу, искать живого копа — пустая трата времени.       — Мой отец — детектив в Восточном участке, — сказала Рей, и её голос впервые за утро приобрёл твёрдость. — Если он на посту, он сможет помочь. Без его веса школьника или медсестру слушать не станут.       «Мертвяк» медленно кивнул. В голове щёлкнуло — недостающий элемент встал на место.— Это меняет дело. Значит, наш путь лежит не просто «за реку», а к конкретному участку. Голосуем. Кто за план: сначала дом Саи, затем Восточный участок?       Саэко подняла руку первой, без колебаний. Сидзука кивнула, прижав ладонь к груди. Кота коротко бросил: «За».       — Такаги? — «Мертвяк» посмотрел на Саю.       Она пожала плечами, не глядя на него.— Если все согласны, мой голос ничего не меняет.       — Меняет, — он сказал это резко, заставив её поднять взгляд. — Ты — часть группы. И единственная, кто до сих пор не сделала ни одной глупости из-за паники. Твоё мнение не «ничего», оно — индикатор здравомыслия. Так что — за или против?       Сая замерла. Её пальцы сжали складки зелёной мини-юбки, потом разжались. Она выдохнула.       — За. Сначала мой дом.       — Единогласно, — констатировал «Мертвяк». — Теперь следующий пункт. Кота, Рей остаётся с нами. Возможно, её друзья тоже. Как думаешь, насчёт ящика?       Кота понял с полуслова. Он немного покраснел, но ответил твёрдо:       — Нужно рассказать. Скрывать теперь — глупо и рискованно.       — О чём вы? — Рей нахмурилась.       «Мертвяк» повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим.       — Сначала ответь мне. Насколько ты доверяешь каждому в этой комнате? Конкретно.       Рей не задумалась ни на секунду. Её глаза встретились с его взглядом.       — Жизнь доверила бы. Вчера так и вышло.       — Без исключений?       — Без исключений.       — Тогда слушай. Вчера мы нашли у Рики сейф. В нём было оружие: две винтовки, дробовик, патроны. И арбалет. Мы с Котой решили скрыть это, особенно от твоих друзей. Собирались использовать только в крайнем случае. Но раз теперь едем вместе — скрывать бессмысленно. Больше того — опасно. Незнание в бою убивает.       В комнате повисла тишина. Рей медленно перевела взгляд с него на Коту, потом обратно. На её лице не было ни обиды, ни страха — только сосредоточенное понимание.       — Вы правильно сделали, — сказала она наконец. — Я бы поступила так же. На оружие не претендую. Стрелять не умею. С копьём и ногами надёжнее.       «Мертвяк» кивнул, чувствуя, как камень свалился с плеч.       — Это остаётся между нами. На слово. — Он обвёл взглядом всех, задерживаясь на каждом лице. — В Японии за такое даже сейчас могут возникнуть… вопросы. Лишнего внимания нам не нужно. Понятно?       — Понятно, — хором, почти шёпотом, отозвались остальные. Саэко скрестила руки на груди, её поза говорила о принятом решении. Сидзука нервно провела рукой по складкам рубашки.       — Теперь о плане на ближайший час, — сказал он, когда вопросы утихли. — Есть пара гипотез о мертвецах. Нужно проверить.       Он объяснил: терморецепция и обоняние. Для второго нужна ткань с человеческим запахом. Саэко развела руками — всю грязную одежду она постирала и высушила.       — Совсем ничего? — «Мертвяк» сжал переносицу.       Тишину прервала Сидзука. Она наклонилась к дивану, покопала в складках обивки и вытащила смятый фиолетовый лоскут.       — Икута-кун… это подойдёт? — она протянула ему свои кружевные трусики. Ткань была слегка влажной. — Они… немножечко грязные.       В комнате повисла тягучая пауза. Саэко отвернулась к карте. Сая прикрыла рот ладонью. Рей уставилась в потолок.       — Пойдёт, — выдавил он, сунув деликатный предмет в карман. — Кота, арбалет. Делаем факел. На выход.       На улице воздух был густым от запаха гари и разложения. У ворот — два зомби. Мужчина в потрёпанном костюме. Девушка в облегающем платье, из разорванного плеча торчала кость.       «Мертвяк» спустился по лестнице, в руке — палка с крюком, на котором болтались злополучные трусики.       ‘Весь мир рухнул, а я тут пытаюсь приманить зомби вонючим бельём. Не апокалипсис — чёртов скетч-шоу,’ — язвительно подумал он.       Он поднёс ткань к носу зомби-девушки. Её ноздри дрогнули. Медленно, с хрустом в шее, она потянулась к запаху. Повторил с мужчиной — та же вялая, но чёткая реакция.       ‘Обоняние есть. Слабое, на близкой дистанции.’       Затем он поднёс ткань к собственному носу, чтобы сравнить силу запаха. Резкий, кислый, с солоноватой нотой запах ударил в ноздри, заставив глаза рефлекторно заморгать. Наука никогда не пахла так отвратительно. Он швырнул палку на землю.       Следом — факел (палка с тряпкой в спирте). Поднёс пламя к лицу зомби-мужчины. Тот шипел, тянулся к теплу, но не следовал за движением. Прижал огонь к щеке — кожа зашипела, запах палёного мяса заполнил воздух. Реакции на боль — ноль.       ‘Тепло — слабый раздражитель. Не главный.’       Он добил его ударом лома в висок.       Осталась зомби-девушка. «Мертвяк» обернулся к Сае.       — Твоя очередь. Добей её.       Сая взяла у Коты арбалет. Прицелилась. Но ворота были слишком высоки.       — Стульчик принести? — спросил он беззлобно.       — Заткнись. Открой ворота.       — Есть идея лучше.       Он подошёл сзади, обхватил её за талию и поднял. Она вздрогнула, ноги беспомощно повисли в воздухе.       — Ты дезориентирована, — его голос звучал ровно, инструктивно. — В бою может быть так же. Приведи дыхание в норму. Прицелься. Стреляй.       Сая стиснула зубы. Пот стекал по вискам. Она вдохнула, задержала дыхание. Палец на спуске.       Щёлк.       Стрела вошла в лоб зомби с глухим хрустом. Та рухнула.       «Мертвяк» опустил Саю. Едва её ноги коснулись земли, она топнула каблуком по его ботинку.       — Ай!       — Больше не поднимай, — прошипела она, швыряя арбалет Коте, и пошла к дому, резко поправляя съехавшую майку. Плечи её дёргались.       — Она в порядке? — тихо спросил Кота.       — Вылила злость на меня, а не внутрь себя. Уже хорошо, — «Мертвяк» открыл ворота, выдёргивая стрелу.       Они оттащили тела к вчерашней куче. Работали молча.       — Тяжелее, чем выглядит, — заметил Кота, волоча ноги зомби-девушки.       — У неё центр массы нестандартный, — «Мертвяк» взглянул на удаляющуюся спину Саи. — При её росте вес распределён... эффективно.       Кота покраснел, смущённо хмыкнул.       — Главное — не терять голову, — продолжил «Мертвяк», его голос стал тише, серьёзнее. — Мы все на взводе. Страх, адреналин... они ищут выход. Могут вылиться во что угодно. В злость. В желание что-то контролировать. Или в потребность быть ближе к кому-то. Если почувствуешь что-то такое — не гонись за этим, как за целью. Но и не пугайся. Просто помни: всё, что может расколоть группу, — роскошь. Мы держимся друг за друга. Это единственная броня. Всё остальное... вторично.       Кота молча кивнул, вглядываясь в его лицо. Потом ответил твёрдо:       — Понял.       Они вернулись, закрыли ворота. Погрузка в Хамви прошла быстро, без слов. Оружие, припасы, вода. Места распределились так же, как вчера: Сидзука за рулём, «Мертвяк» рядом, остальные сзади. Рей сидела на коленях у Саи. Лица были напряжённые, сосредоточенные.       — В путь, — сказал «Мертвяк».       Машина тронулась, оставляя за собой тихий дом и кучу тел у забора. Впереди был мост, река и неизвестность, пахнущая гарью и мокрой землёй.