Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День-Z+1. 6:59. Академия Фудзими. Кабинет директора.       Воздух в кабинете был спёртым, густым от запаха старой бумаги, немытого тела и страха, который въелся в стены за сутки. Обстановка — спартанская: массивный стол, несколько стульев, книжные шкафы с потускневшими корешками. На потертом диване, втянув голову в плечи, храпел заместитель директора Итидзё. Сам директор Куро спал на тонком матрасе прямо на полу — всегда предпочитал жёсткость, считая её лекарством от слабости.       Ровно в 7:00 зазвенел старомодный механический будильник. Дребезжащий, назойливый звук впился в тишину. Оба педагога вскочили как по команде, движения резкие, инстинктивные. Выглядели они не лучше тех, от кого прятались: землистые лица, запавшие глаза, одежда помята и пропитана потом.       — Шесть часов на этой деревянной доске… — Итидзё скривился, растирая шею, где затекшие мышцы прощупывались твёрдыми узлами. — Это не сон, а допрос с пристрастием.       Куро потянулся, позвонки хрустнули сухой серией щелчков.       — А я чувствую себя отлично. Если бы не ходячие твари за дверью, назвал бы это бодрым утром. Спина благодарна.       — А я всё ещё надеялся, что это кошмар, — Итидзё провёл ладонью по лицу, смазывая остатки сна. — Особенно реалистичный и затяжной.       — Кофе или чай? Из провианта — сухари и чувство глубокого сожаления. — Куро поднялся, взял электрический чайник, пластик был липким от пыли.       — Кофе. Чёрный. Как наше будущее. Крепости сегодня потребуется с избытком.       Директор осторожно, не ступая на скрипящие половицы, вышел в смежный кабинет администрации. Там, на стульях и прямо на линолеуме, спали, сбившись в кучки, пятеро учителей. Их дыхание было неровным, прерывистым. Он прошел на цыпочках к крану, наполнил чайник ржавой на вкус водой и вернулся, поставив его на базу. Затем снова вышел — на этот раз к надземному переходу между корпусами.       — Гениальный проект, — проворчал он, глядя в длинный, пустой коридор. — Административный блок без сортира. Архитектор, я надеюсь, сейчас служит декорацией в чьём-нибудь буфете.       В мужском туалете правого крыла он завершил дела и подошёл к раковине. Вода была ледяной, почти не смывала мыло. В зеркале, покрытом сеткой трещин, он заметил чьи-то ноги в крайней кабинке. Неподвижные. Слишком неподвижные.       Как человек, уже усвоивший новые правила, Куро постучал костяшками пальцев по крашеной жести двери. Звук был гулким, металлическим.       — Молодой человек, вы живы или уже выступаете в новой роли? Если первое — отзовитесь. Если второе — прошу не пачкать кабинку. Отмывать внутренности — занятие ниже моего достоинства.       Десять секунд. Тишину нарушал только шум воды в бачке да собственное сердцебиение в ушах. Куро уже собрался звать Итидзё, когда из-за двери донёсся слабый, сорванный голос:       — Я… живой…— Вы здесь по прямому назначению или выбрали это место для медитации? — тон был лёгким, но глаза директора сузились, сканируя щель под дверью.       — Я… прячусь…       — От кого, если не секрет?       — Учитель Ёкото… он… он стал одним из них… Вдруг другие тоже…       — А, стратегия страуса. — Куро покачал головой. — Краткосрочное решение. До воды дотянуться можно, но желудок будет недоволен. Да и разум в четырёх стенах скукоживается быстрее тела. Уверяю, в школе сейчас относительно безопасно. Выходите. Или мне принести чашку сюда? Хотя пить, сидя на унитазе, — сомнительное удовольствие.       После долгой паузы щеколда щёлкнула. Дверь медленно отворилась. Наружу выбрался подросток, лицо бледное, под глазами — фиолетовые тени, губы потрескались. Он дрожал мелкой, постоянной дрожью.       — Пойдёмте, — голос Куро стал чуть мягче, но не теплее. Он положил руку на плечо парня, почувствовав под тканью костлявую ключицу, и повёл в кабинет.       — Гость? — Итидзё поднял бровь, разливая густой, чёрный кофе по жестяным кружкам.       — Нашёл в уборной. Испуганный стратег. — Куро налил третью кружку, на этот раз зелёного чая, и протянул её дрожащим рукам. — Печенья нет. Зато есть сухари. Ломайте зубы с пользой.       Тихий завтрак скрасил мрак утра. Желудки оставались пустыми, но хотя бы в груди появилось призрачное тепло.       — Можете остаться здесь, — сказал Куро, вставая. Суставы хрустнули. — Нам с товарищем по несчастью пора на инспекцию.       КНИГА ОТЧЁТОВ. АКАДЕМИЯ ФУДЗИМИ. ДЕНЬ Z+1.       07:30. Обход 4 этажа. Начало.       Класс 3-C. Учитель: Сато Юта (М, 28 лет. Щетина, взгляд загнанного зверя). Ученики: 18. Без потерь. Состояние: Напряжённое затишье. Чёткое гендерное разделение: девочки сбились у окна, мальчики — у двери. Взгляды, брошенные через «нейтральную полосу», полны недоверия и подсчётa. Ресурсы: Вода — несколько бутылок на всех. Еда — остатки обедов, смятые упаковки снеков. Конфликтов пока нет, но атмосфера — натянутая струна. Заметка Куро: «Гендерное разделение спальных мест — обязательно к вечеру. Гормоны + страх = гремучая смесь. Уже завтра могут начаться проблемы иного характера. Мониторить.»       Класс 2-A. Учитель: Танака Хироси (М, 45 лет. Костюм, очки, взгляд бухгалтера перед аудитом). Ученики: 23. Все на месте. Состояние: Жёсткий контроль. Девочки — у окна, мальчики — у двери. Между ними — два метра пустого пространства, пересекаемого только взглядами. Атмосфера подавленной паники. Ресурсы: Импровизированная баррикада из парт. Запасы не видны, вероятно, конфискованы учителем. Заметка Куро: «Танака держит железной хваткой. Хрупкий порядок. Риск скандала или бунта при первом ослаблении контроля. Отдельные спальные зоны для девочек — приоритет №1 сегодня.»       Класс 2-D. Учитель: Кобаяси Масару (М, 42 года. Седые виски, глаза, видевшие слишком много). Ученики: 22. Все на месте. Состояние: Неестественное спокойствие. Несколько романтических и дружеских пар сидят вместе, делятся последними крошками. Одна пара держится за руки так, будто от этого зависит жизнь. Паники нет, но есть тихая, обречённая нежность. Ресурсы: Видны пустые обёртки, делится по парам/группкам. Дефицит ощутим, но оспаривания нет. Заметка Куро: «Романтические пары — проблема. Нерациональное распределение, риск конфликтов, эмоциональные срывы при разлучении. Но разлучать силой сейчас — спровоцировать бунт и убить последнюю мотивацию. Деликатный вопрос. Кобаяси наблюдает, но не вмешивается. Мудро или опасно?»       Класс 1-B. Учитель: Аоки Юми (Ж, 29 лет. Дрожащие руки, размазанная тушь, глаза кролика перед удавом). Ученики: 21. Состояние: Удручающее. Изгои забились в углы. У одного мальчика на лице — свежий синяк. Другой яростно, с хрустом жуёт пустой пакет от чипсов. В воздухе висит запах страха и немытого подросткового тела. Со слов Аоки, голос сорванный: «Ночная потасовка… из-за шоколадки… Я не справилась…» Заметка Куро: «Уже в первые сутки? Инцидент серьёзнее прогнозов. СРОЧНО: 1) Чёткие правила распределения еды. 2) Изоляция зачинщиков. 3) Поддержка Аоки — она сломана. Голод ломает социальные нормы быстрее любой эпидемии.»       07:55. Коридор. Пауза.       Заметка Куро: *«Вид из окна: школьный двор пуст, только ворона копается в мусоре у ограды. Где-то там — мертвецы. Здесь же, внутри, началась другая война: за шоколад, за место у розетки, за иллюзию власти. Выжить среди мёртвых — задача простая. Выжить среди живых, одичавших от страха, — вот настоящий ад. Резюме обхода 1-4: Голод делает хищников. Дисциплина и справедливость — единственное, что стоит между нами и каннибализмом.»*       08:10. Обход 3 этажа.       Класс 3-E. Учитель: Моримото Кендзи (М, 51 год. Лысеющая макушка, пятна на рубашке). Ученики: 19 (было 20). Отсутствует: мальчик (ушёл в туалет прошлым вечером, не вернулся). Состояние: Гнетущая тишина. Группы смешанные, но коммуникация нулевая. Шок от потери учителя и одноклассника заморозил всех. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Ступор. Нужен психологический разряд — любая задача, ритуал, чтобы вывести из оцепенения. Иначе следующий, кто выйдет в коридор, не вернётся по другой причине.»       Класс 3-D. Учитель: Рейко Хасэгава (Ж, 35 лет. Пышные кудри, глубокие морщины у рта). Ученики: 24. Все на месте. Состояние: Подавленное. Признаки слабости, апатии. Некоторые лежат, уставившись в потолок. Ресурсы: КРИТИЧЕСКОЕ. Вода и еда полностью исчерпаны (со слов Судзуки, подтверждено осмотром пустых рюкзаков). Заметка Куро: «СРОЧНО! Без воды — дни. Голод ослабит до состояния скота. Нужна вылазка в кладовые. Обсудить на собрании. Приоритет — вода.»       Класс 3-B. Учитель: Ямада Такеши (М, 38 лет. Спортивная фигура, но плечи ссутулены). Ученики: 21 (было 22). Отсутствует: девочка («ушла к друзьям в 1-E»). Состояние: Напряжённое. Следы драки: сдвинутая мебель, на парте — бурая, засохшая брызга. Один мальчик в углу, лицо в крови, ссадины на костяшках. Ресурсы: Не указаны. Заметка Куро: «1) СРОЧНО проверить историю с 'переходом'. Самоуправство недопустимо. 2) Драки — ввести комендантский час, патрули учителей. 3) Поговорить с Ямадой. Его контроль дал трещину.»       Класс 1-E. Учитель: Фуджимото Рейко (Ж, 29 лет. Каштановые волосы, взгляд безумный, руки сжаты в кулаки). Ученики: 25 (включая «перебежчицу» из 3-B). Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Группа девочек в углу истерично рыдает, звук — монотонный, надрывный вой. Мальчики у стены, сжатые кулаки, взгляды полны немой ярости. Паника на грани взрыва. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Психический коллапс. Фуджимото не просто не справляется — она часть проблемы. СРОЧНО: 1) Найти психолога. 2) Рассредоточить истеричную группу? Рискованно. 3) Временное усиление класса другим учителем (Китамура?).»       Класс 2-E. Учитель: Огава Сатоши (М, 40 лет. Седая прядь, взгляд отстранённый). Ученики: 20 (было 21). Отсутствует: мальчик («ушёл искать младшую сестру»). Состояние: Опасная апатия. Большинство сидит, уставившись в стены. Некоторые выглядят скучающе. Отрицание реальности как защитный механизм. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Беспечность заразнее паники. Отсутствующий — пример самоубийственной глупости. Эти 'спокойные' могут стать ядром разложения. Требуются жёсткие инструктажи о реальности угрозы. Шоковая терапия, возможно.»       Класс 2-C. Учитель: Ишикава Нобуру (М, 47 лет. Твидовый жилет, взгляд в прошлое). Ученики: 18. Все на месте. Состояние: Тяжёлое. Множество пустых, отсутствующих взглядов. Глубокая подавленность. Высокий риск суицидальных мыслей. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Тихая эпидемия отчаяния. Нужны простые, отвлекающие задачи (уборка, сортировка). Разговоры о надежде (осторожно, без лжи). Контроль за окнами и любыми острыми предметами.»       Класс 2-B. Учитель: Кудо Хикару (Ж, 31 год. Глубокие тени под глазами, но голос ровный, спокойный). Ученики: 22. Все на месте. Состояние: Относительная стабильность. Большинство спит или делает вид, что занято (учебники, письмо). Контролируемая тишина. Ресурсы: Видны бутылки с водой, пустые обёртки аккуратно сложены в углу. Заметка Куро: «Кудо-сенсей демонстрирует лучший контроль. Заняла учеников минимальной, но структурированной активностью. Образец для других.»       Класс 3-A. Учитель: Шидо Коичи (М, 26 лет. Мятая рубашка, неестественно спокоен, глаза не моргают). Ученики: 20 (было 21). Отсутствует: девочка (ушла в туалет 10 минут назад). Состояние: Напряжённое, но внешне идеальное спокойствие. Все сидят молча. Взгляды прикованы к Шидо или в пол. Звук: гробовая тишина, не слышно даже дыхания. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Шидо обладает тревожным влиянием. Гасит панику или подавляет волю? Отсутствующая — красный флаг (проверить туалет!). Его способности — потенциальное оружие для школы, но и огромный риск. Наблюдать. Контролировать. Изолировать при первых признаках культа.»       Класс 1-D. Учитель: Сираиси Май (Ж, 28 лет. Замещает Хаяси. Выглядит потерянной, растерянной). Ученики: 23. Состояние: Хаос и уныние. Многие безуспешно тычут в телефоны, плачут, метаются. Звук: приглушённые рыдания, бормотание, гул паники. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: *«Сираиси (английский язык) не готова. Беспомощность заразительна. СРОЧНО: 1) Проверить Хаяси-сенсей. 2) Укрепить класс другим учителем. 3) Объяснить бесполезность звонков — риск массовой истерии при осознании.»*       Класс 1-C. Учитель: Китамура Дайсуке (М, 44 года. Военная выправка, взгляд сканирует, оценивает, классифицирует). Ученики: 19. Состояние: Военная дисциплина. Все сидят по партам. Тишина, но не ступорная — собранная. Ресурсы: На доске — чёткий список «Правил поведения в экстренной ситуации». Запасы централизованы, ведётся учёт. Заметка Куро: «Китамура-сенсей — лучший организатор. Чёткость, контроль, структура. Его опыт бесценен. Консультироваться по безопасности и дисциплине. Возможно, назначить начальником охраны.»       Класс 1-A. Учитель: Обата Каори (Ж, 27 лет. Косметика смазана, взгляд в никуда). Ученики: 24. Состояние: Глубокая апатия. Все молчат, сидят или лежат. Полное отсутствие воли к действию. Ресурсы: Не оценены. Заметка Куро: «Опасная пассивность. Обата не способна мотивировать. Риск: при любой угрозе класс не окажет сопротивления. Нужно 'встряхнуть' — дать жизненно важные задачи, подключить Китамуру или Кудо.»       08:45. Окончание обхода.       Заметка Куро: *«Резюме: Школа — пороховая бочка в вакууме. Угрозы по приоритету: 1) Голод/Жажда (3-D, 1-B). 2) Психоколлапс (1-E, 2-C, 1-A, 1-D). 3) Дисциплина/Насилие (1-B, 3-B). 4) Беспечность (2-E). 5) Безопасность (отсутствующие в 3-E, 3-B, 3-A). Действия: СРОЧНОЕ собрание учителей. Повестка: Еда/Вода, Устав, Психподдержка, Безопасность. Шидо и Китамура — ключевые активы, но требуют жёсткого наблюдения. Выживание зависит от порядка внутри не меньше, чем от прочности стен.»*       Директор Куро и его заместитель Итидзё молча осматривали баррикаду из парт и стульев, перегораживающую лестницу на второй этаж. Конструкция была хлипкой, шаталась при лёгком толчке. Итидзё скептически хмыкнул, постучав костяшками пальцев по дереву.       — Худшее, что остановит, — это падающий от голода первоклассник.       Главные выходы. Северный.Учитель физики Йошида (52 года, очки в роговой оправе, руки трясутся мелкой дрожью) вытянулся, увидев начальство. Тень животного страха мелькнула в его глазах. — Никакого движения, господин директор. Только ворона… клевала что-то у ограды. Долго. — Голос его был хриплым от безмолвного крика, который он сдерживал часами.       Южный.Учитель труда Сато (48 лет, комбинезон в пятнах, запах металла и машинного масла) опирался на косяк, пытаясь скрыть дрожь в ногах.       — Тишина… Слишком. Птицы замолчали ещё на рассвете. Жутковато. — Он нервно облизал пересохшие, потрескавшиеся губы.       Оба часовых были на грани: веки отяжелели, взгляд замутился. Куро сжал губы в тонкую, бескровную линию.       — На замену. Немедленно, — бросил он Итидзё, не отводя взгляда от бледных, вспотевших лиц учителей. — Иначе наши стражи уснут на посту. Навсегда.       Ворота.Учитель химии Мори (39 лет, выцветший халат, пальцы теребят край ткани) и учитель японского Ватанабэ (56 лет, вечная пачка «Мальборо» в кармане, теперь пустая) стояли, втянув головы в плечи. Мори смотрел в пустоту за воротами. Ватанабэ безуспешно пытался зажечь несуществующую сигарету, щёлкал зажигалкой с пустым баком.       — За последние четыре часа — тишина, — монотонно начал Ватанабэ, избегая взгляда директора. — Пять машин. Увезли семь учеников. Родители… или те, кто за них себя выдает. Больше… ничего.       Мори лишь кивнул, его губы были плотно сжаты.       — Маловато машин, — Итидзё бросил реплику, его голос звучал сухо, как щепка. — Родители в большинстве своём совсем не торопятся за своими дорогими отпрысками? Или уже стали частью уличного декора?       Куро усмехнулся. Звук был коротким, беззвучным, лишь уголки губ поднялись в ледяной, безрадостной ухмылке.       — Ночью передвигаться — самоубийство. Да и, полагаю, не у всех мамаши-папаши дожили до этого утра. Статистика — штука неумолимая. Вчера был будний день. Офисы, фабрики, метро… Идеальные инкубаторы.       — Надеюсь, умерли не те, у кого были внедорожники и полный бак, — добавил Итидзё, и в его голосе прозвучала не надежда, а горькая, циничная констатация.       Куро повернулся к нему, лицо стало каменной маской, прорезанной усталыми морщинами.       — Царапина в толпе — и ты уже не пассажир, а груз. Двадцать процентов взрослого населения — консервативная оценка к вечеру вчерашнего дня. К закату сегодняшнего, половина наших нежных цветов жизни будут круглыми сиротами. Поздравляю с приобретением полноценного интерната.       — И весь этот милый, психологически травмированный груз ляжет на наши и без того веселые плечи, — Итидзё тяжело вздохнул, потирая переносицу так, будто пытался стереть с лица усталость. — Чёрт бы побрал эту новую реальность…       Мори и Ватанабэ переглянулись. Цинизм начальства, обёрнутый в колючую, сухую шутку, прозвучал как холодный приговор. Они не знали, что ужаснее — мертвецы за воротами или эта ледяная, беспощадная арифметика выживания, которую вели два человека, от которых теперь зависели их жизни.       Медпункт       Воздух здесь был густым, пропитанным запахом спирта, старой пыли и слез. Кёко Хаяси металась между полками, её движения были резкими, нескоординированными. При виде Куро и Итидзё она замерла, резко обернувшись, в руке зажав пузырёк с валерьянкой так, что пальцы побелели.       — Но я же не медсестра! — вырвалось у неё, голос сорвался на визгливую ноту, в которой смешались отчаяние и панический протест.       Куро поднял руку — жест был не просьбой, а приказом на физическое молчание. Его взгляд, тяжелый и усталый, всё же не был лишён холодного, диагностического понимания.       — Марикава-сенсей… задерживается. А вы вчера не растерялись. Справились. — Он сделал микропаузу, давая словам осесть. — Главное — не паникуйте сами. Роль школьной медсестры проста: сбить температуру, дать таблетку от головы, намазать синяк йодом, перевязать царапину, уложить того, кто грохнулся в обморок от вида крови или перспективы быть съеденным. — Его голос был плоским, инструктивным. — Звучит объёмно, но половина — это дать плацебо и погладить по голове. Серьёзные раны — сразу нам. Мы разберёмся. Свяжем, если надо. Но, честно? Ожидаю в основном ипохондриков и тех, кто просто хочет выть в подушку. Ваша задача — не дать им выть слишком громко.       — Но мой класс… — начала Кёко, её нижняя губа предательски задрожала. — Они без меня…       Куро шагнул ближе, сократив дистанцию до интимно-угрожающей. Его взгляд стал пронзительным, почти хирургическим.       — Хаяси-сенсей. С вашим текущим… состоянием, уследить за классом подростков на грани срыва — это не помощь. Это садизм. Для вас и для них. Здесь тише. Здесь вы хотя бы попробуете не сойти с ума. И будете полезны. Это приказ.       Кёко опустила голову, сжав пузырёк так, что холодное стекло впивалось в ладонь. Её плечи напряглись, будто ожидая удара, который не последует.       — Я… ладно. Побуду здесь, — выдохнула она, звук был почти неслышным.       — Надо перенести это всё повыше, — буркнул Итидзё, его взгляд скользнул по хлипкой двери, оценивая её как слабое звено. — Если мертвяки прорвутся, первый этаж станет фаршем из тел и разбитых аптечек.       — Позже. Освободим класс на втором. Сейчас — собрание. — Куро отрезал, уже отворачиваясь. Его внимание, однако, на секунду вернулось к Кёко. — Разобраться с лекарствами сможете?       Она кивнула, не поднимая глаз.       — Лекарства с простыми инструкциями — ваши друзья, — пояснил Итидзё, его тон стал чуть менее резким, но ирония, как запах табака, осталась. — А вот нижняя полка с замком — ваш враг. Там снотворное, сильные транквилизаторы… и моя личная жёлтая баночка. Быстродействующее. Спасает, когда после двенадцатичасового кошмара нужно хоть на пару часов забыться. Без него или без доброй порции виски — не усну. Не трогайте. Это мой запас личного забвения.       — Хорошо… Буду знать, — прошептала Кёко, её взгляд невольно скользнул к зловещей жёлтой баночке на нижней полке. Она сглотнула, ощущая липкую прохладу пота на спине.       Спортзал       Помещение, некогда полное криков и скрипа кроссовок, теперь напоминало разграбленный склад. Маты исчезли. Скакалки и эластичные бинты были сдернуты с крючков, оставив после себя лишь пыльные следы. Бейсбольные биты, тренировочные мечи — всё пропало, роздано «надёжным».       — Мячи, — Итидзё ткнул пальцем в полупустую корзину с волейбольными снарядами. На его лице мелькнула гримаса, слишком сухая, чтобы быть улыбкой. — Можно швырнуть. Шум отскочившего мяча может отвлечь стадо. Или просто разбить окно в порыве отчаяния.       — Добавлю в список тактических идей, — Куро с деланной серьёзностью открыл свой потрёпанный журнал и вывел каллиграфическим почерком: «Вариант "Отчаяние"».       Подвал под спортзалом       Пыльное помещение пахло сырой землёй, окислённым металлом и старым машинным маслом. Лопаты, грабли, тяпки, прислонённые к стене… И дизельный генератор (8 кВт), покрытый бархатным слоем серой пыли.       — Дизель! — Итидзё свистнул сквозь зубы, его глаза на мгновение оживились, отразив вспышку неправильной, несвоевременной надежды. — Чёрт возьми, если бы вчера знали! Прихватили бы пару канистр солярки!       — Успеется, — Куро похлопал ладонью по холодному, ребристому корпусу агрегата, подняв облачко пыли. — Полгода назад, во время того сбоя, работал как швейцарские часы. Для света и подзарядки гаджетов хватит. Роскошь, которая через неделю будет дороже платины.       Итидзё мрачно кивнул, его мимолётный энтузиазм угас, растворившись в привычной горечи.       Парковка       Они вышли на асфальт, щурясь от плоского, безжизненного света. Перед ними выстроился скромный автопарк: два небольших, потрёпанных школьных автобуса и 18 учительских седанов, похожих на стадо прижавшихся друг к другу металлических животных.       — В автобус влезает 19 душ, включая водителя, — Итидзё заговорил с привычной, горькой отчётливостью, скрестив руки на груди. — Ещё штук шесть можно впихнуть, как селёдок в бочку. Сидя на коленях, стоя в согнутом состоянии… Грузоподъёмность — издевательство. И какого чёрта у нашей «престижной» академии нет нормальных автобусов? Только эти жестяные гробики на колёсах?       — Бюджет резали. Жадность, Итидзё, — Куро покачал головой, его взгляд скользил по рядам машин, будто оценивая не транспорт, а гробы. — Она всегда убивает первой. Машины… по 4-5 человек.       — Микрохрень Марикавы не считаем — на этой консервной банке далеко не уедешь. Итого… 64 на машинах + 25 в автобусах… 89. Чуть меньше четверти от тех, кто сейчас тут. И везти их… куда? В объятия незнакомых мертвецов вместо знакомых?       — Прояснится завтра. К третьему дню, — Куро бросил взгляд на низкое, свинцовое небо. — Три дня — срок. Первые три — паника, суета, розовые надежды. Если к четвертому миру не придет в голову гениальная идея, как остановить это веселье… тогда всё, конец. Три — рождение, четыре — смерть. Так уж повелось.       — Главное, чтобы наш «Мертвяк» со своими вернулся к третьему дню, — Итидзё хмыкнул, но в глазах, прищуренных от ветра, читалось напряжение. — Тогда можно считать его талисманом. Оберегом от гибели.       Куро повернулся к нему. Тень усмешки, холодной и знающей, тронула его губы.       — Не согласен. Он зовёт себя «Мертвяком». Смерть — его союзница. Он прибудет на четвертый. Когда цифра совпадёт с его сутью.       — Ставка? — Итидзё блеснул глазами, на мгновение оживившись призраком старого, нормального азарта.       — Почему нет? Твой контракт?       — Зарплата за этот проклятый месяц. Воздух, по сути.       — Ставлю свой Camry XV40. Должны были доставить из Токио… на следующей неделе, — в голосе Куро мелькнула едва уловимая, отрезанная нота ностальгии по миру, где ждали машины из столицы.       — Седан… Не мой стиль, но бесплатно — святое, — Итидзё протянул руку. Ладонь была шершавой, с жёлтыми пятнами никотина на пальцах. — Закрепляем?       Куро посмотрел на протянутую руку, потом прямо в глаза заместителя. Его взгляд был непроницаем, как бронестекло.       — Зачем? Ты — моё доверенное лицо. Я тебе верю. Надеюсь, взаимно?       — Чуть больше, чем вы мне, — Итидзё усмехнулся, опуская руку и доставая из кармана смятую, пустую пачку сигарет. — Вы хотя бы не курите как паровоз и не пьёте как… ну, как я вчера.       Учительская       Пустая комната пахла остывшим кофе и пылью. Второй телевизор в школе тускло светился в полумраке, отбрасывая синеватое мерцание на стены. На экране — новостной канал. Диктор, лицо которого было маской профессионального спокойствия над пропастью, бубнил однотонно: «[…Подтверждённые потери в Японии превысили полмиллиона. Глобально — около трёх миллионов. В ряде стран введено военное положение. Японское правительство рассматривает аналогичные меры. Отдельные подразделения сил самообороны действуют по собственному усмотрению… Полиция настоятельно рекомендует гражданам сохранять спокойствие, оставаться дома, забить окна досками и молиться… Эвакуация в назначенные убежища начнётся… в ближайшее время…]»       Итидзё щелкнул выключателем. Телевизор захрипел и погас, погрузив комнату в густую, давящую тишину. На его лице отразилось чистое, неметаллизированное презрение.       — Всё в общих чертах. Мы самостоятельно, благодаря мальцу, узнали куда больше полезного за пять минут. — Он фыркнул, звук был сухим и резким. — Одна информация про слепоту могла бы спасти тысячи. Гражданских. Копов.       Куро стоял у окна, его профиль был резким силуэтом на фоне серого, мутного стекла. Он смотрел на пустынный школьный двор, где ветер гонял по асфальту обрывок газеты.       — В такой панике и хаосе сложно как-то анализировать новую угрозу. Это… ожидаемо. — Он обернулся, его глаза были усталыми, но твёрдыми, как речная галька. — Ну, раз полезных новостей нет, то пойду в вещательную комнату и объявлю более… интересные новости школы. А ты — найди тех, кто сменит наших полудремлющих стражей у ворот. Желательно бодрствующих. Хотя бы наполовину.       — Добудем сонных солдат, — Итидзё саркастично отдал честь, касаясь двумя пальцами виска.       Они молча вышли из учительской. Их шаги, тяжёлые и разномастные, глухо отдавались в пустом, длинном коридоре школы-крепости. Каждый шёл на свой участок фронта в этой войне, где главным врагом уже становилось нечто более коварное, чем мертвецы за стенами.       День-Z+1. 9:30. Вещательная студия.       Директор Куро сделал глоток тёплой, безвкусной воды. Горло першило от напряжения и спёртого воздуха. Подтянув к себе старый, обшарпанный микрофон на гибкой стойке, он наклонился. Его голос, отлитый из стали и усталости, эхом разнесся по опустевшим, наполненным страхом коридорам:       — [Внимание. В 10:00 состоится экстренное собрание в административном кабинете. Присутствие всех свободных от прямого надзора учителей — обязательно. Ученикам предписывается сохранять спокойствие, оставаться в классах и продолжать попытки связаться с родными. Срочно: собрать все пустые пластиковые бутылки и доставить их в учительскую. Они станут нашей валютой в грядущей жажде. Сохраняйте рассудок. Спасибо.]       День-Z+1. 10:00. Комната администрации.       Воздух в кабинете был спёртым, густым от запаха немытого тела, страха и старой деревянной мебели. За длинным столом, покрытым разрозненными схемами эвакуации и испещрёнными пометками списками, теснились 25 человек. 15 учителей с тенями под глазами, 7 администраторов, 3 работника вспомогательного персонала, выглядевшие потерянными и ненужными. Во главе — директор Куро. Справа — Итидзё, его лицо было высечено из гранита усталости. Слева — завуч Кисиро (М, 55 лет, седые волосы, зачёсанные назад, глубокие морщины у рта, взгляд уставшего чиновника, проигравшего инвентаризацию). Остальные сидели в нервном беспорядке, некоторые тихо перешёптывались, звук напоминал шелест сухих листьев.       — Девушки — четвертый этаж, правое крыло, — голос Куро резал тишину, как тупой нож — плотную ткань. — Под присмотром учительниц и сотрудниц. Парни — третий этаж. Мужской надзор. Все двери, кроме главного и пожарного выхода в правом крыле, — на замках. Главные лестницы и переходы — забаррикадировать партами и стульями. Конструкции должны быть съёмными. Привлечь учеников. Сильных. Неуравновешенных — тоже, но под присмотром.       — А новости? — сорвалось у учителя японского Ватанабэ, его пальцы отстукивали на столе нервную, беспорядочную дробь. — Сверху? Хоть что-то?       Куро даже не повернул головы в его сторону.       — Рекомендация: сидеть дома, запираться, молиться. Конкретики — ноль. Мы сами узнали больше за вчерашний кошмар, чем их благостные сводки за сутки.       — Но это… Они… Действительно… м-мертвые? — голос учительницы английского, мисс Сираиси, дрожал, как струна, натянутая до предела.       — Не может быть! — вскочил учитель биологии, Миядзаки, его очки съехали на кончик носа. Лицо было багровым. — Это болезнь! Эпидемия! Мертвые не ходят! Это нарушение всех законов…       — Они мертвы. — Итидзё врезал кулаком по столу. Глухой удар, как выстрел. Стаканы подпрыгнули, вода расплескалась. — Точка. Вчера мы видели достаточно. Укушенные умирают. Встают. Аппетит у них… специфический. — Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, медленно скользнул по бледным лицам. — Неужели вида перегрызенного горла и вырванного сердца кому-то мало? Сомневаетесь? Я схожу в город, приволоку одного «заражённого». Обезвреженного. Пусть каждый лично удостоверится, что у него внутри вместо сердца — гниль и черви.       Тишина стала абсолютной, гробовой. Никто не усомнился, что он сделает именно так. Ватанабэ замер, пальцы сжались в кулак. Миядзаки медленно опустился на стул.       — Следующий вопрос, — Куро вернул фокус, его голос был ровным, ледяным. — Еда. Вода. Вода пока есть – водопровод и чайники работают. Еды — нет. Голодать пару дней можно. Дальше — срывы, слабость, паника. Дети не выдержат. Нужен хотя бы один нормальный приём пищи в день. Вылазка в магазин. Ближайший.       — Два автобуса, — предложил завуч Кисиро, потирая виски кончиками пальцев. — Как вчера. По пять взрослых. Можно взять надёжных старшеклассников. Вчера трое показали себя, да, Итидзё-сан?       — Трое, — кивнул Итидзё коротко, его взгляд был прикован к окну.       — Кто сейчас готов? Морально. Физически. Женщин не спрашиваю. Руки. — Куро окинул стол оценивающим, сканирующим взглядом охотника.       Первым резко, почти агрессивно, вскинул руку Итидзё. За ним, после тягостной паузы, неуверенно — учитель математики Охара. Потом — учитель истории Сано, химик Мори (его рука дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью) и техник Нохара. Всего шестеро.       — Придётся брать пацанов, — констатировал Итидзё с горечью, опуская руку. — Иначе не наберём даже две группы.       — Следующая тема… — начал было Куро.       Его прервал Шидо. Учитель сидел неестественно прямо, его пальцы были сложены в идеальный, замерший домик перед лицом.       — Простите, директор Куро. Важный вопрос, пока не забыл. — Голос был мягким, бархатистым, но в нём чувствовалась стальная нить настойчивости. — Где медсестра Марикава? Я привёл ученика с мигренью в медпункт. Приняла Хаяси-сенсей.       Все взгляды, как по команде, устремились на Кёко Хаяси, сидевшую в углу. Она сжалась в комок, будто ожидая удара. В кабинете повисло напряжённое, звенящее молчание. Даже дыхание замерло.       — Не стану скрывать, — Куро смотрел прямо перед собой, на карту района, приколотую к стене. Его лицо не дрогнуло. — Марикава-сенсей покинула территорию школы. В сопровождении четверых учеников. Цель — медикаменты из ближайшей аптеки и… по возможности, помощь. Полиция. Военные. Установление связи.       Тишина взорвалась.       — ВЫ ЧТО, ОТПУСТИЛИ ЕЁ?! — Учитель математики, Като, вскочил, ударив ладонями по столу так, что бумаги взлетели, как испуганные птицы. Его лицо побагровело, жилы на шее надулись. — Она медсестра! Сейчас она нужна здесь как воздух!       — Опрометчивое решение, директор, — мягко, но с отчётливым, леденящим укором проговорил Шидо. Его глаза сузились, наблюдая за реакцией.       — Хруст. — Молодая библиотекарша, Фуджита, грызла кусок школьного мела, её глаза были широко раскрыты, взгляд отсутствующий, устремлённый в пустоту. Белая пудра осыпалась на стол, как пепел.       — Хочу домой… — зашептала мисс Сираиси, закрывая лицо тонкими, дрожащими руками, её плечи затряслись.       — ТИХО! — Рев Итидзё оглушил комнату, перекрывая хаос. Он встал во весь рост, его тень накрыла половину стола. Шум стих, сменившись тяжёлым, прерывистым дыханием двадцати пяти человек на грани.       — Понимаю вашу… озабоченность, — Куро заговорил медленно, подчеркнуто спокойно, глядя в глаза то одному, то другому. — Но присутствие Марикавы не решит главных проблем. Еда. Вода. Паника. Её навыки сейчас не в приоритете. Заражение она не остановит. Обязанности возьмут на себя Хаяси-сенсей, я и Итидзё. — Он сделал паузу, позволив этому утверждению повиснуть в воздухе. — Я проходил курсы экстренной помощи. Итидзё — флот, полевая медицина. Нам хватит.       — Но почему её?! — выдохнул учитель обществознания Ямамото, его лицо было серым от бессилия. — Почему именно её отпустили?       — Ученик. Икута из 3-А. Предложил план. Рискованный, но с потенциалом. Попросил Марикаву как водителя. — Куро пожал плечами, жест был почти циничным в своей простоте. — Её не держали силой. Оснований препятствовать не было.       — Вы пошли на поводу у ребёнка?! — Като снова загремел, его кулак сжался так, что костяшки побелели. — Безответственно! Это же наши жизни!       — Эта школа, — Куро поднял голос, перекрывая нарастающий ропот, — обязана этому «ребёнку» жизнями. Запертые в кабинете «гости» могли устроить бойню, перед которой вчерашние стычки — детские игры. Его машина и водитель — малая плата за предотвращение резни в этих стенах.       — Запер несколько тварей — и уже спаситель?! — фыркнул Като, с презрением откидываясь на спинку стула. Половина стола мрачно, негромко закивала.       Куро встал. Его движение было медленным, плавным, но полным такой неоспоримой угрозы, что тишина наступила мгновенно, как после хлопка. Он обвёл всех взглядом — ледяным, оценивающим, лишённым иллюзий.       — У кого из вас, — его голос был теперь тихим, но каждое слово било, как молот по наковальне, — хватило бы духу поднять руку на ученика? На коллегу? Кто смог бы убить человека? Размозжить череп? — Он сделал паузу, давая вопросу висеть в тяжёлом, спёртом воздухе. — Кто догадался бы, что укусы и царапины — смертный приговор? Кто рискнул бы изучить этих тварей? Кто принял факт, что мертвецы встали и хотят нас сожрать? Кто защитил детей, а не сбежал, спасая свою шкуру?       Ответом было гнетущее, абсолютное молчание. Като опустил голову, его агрессия сдулась, сменившись стыдом. Миядзаки уткнулся в схему эвакуации, будто надеясь найти в ней ответ. Мисс Сираиси всхлипнула один раз, коротко и безнадёжно. Библиотекарша продолжала грызть мел, её челюсти работали с механическим упорством. Шидо наблюдал за директором, не шелохнувшись, его пальцы, сложенные домиком, оставались идеально неподвижными. На его губах играла едва заметная, лишённая тепла кривизна. Итидзё стоял, как каменный страж, его кулаки всё ещё были сжаты, но теперь это была поза не угрозы, а ожидания приказа.       В комнате пахло страхом, потом, безнадёжностью и меловой пылью. Выживание, как выяснилось, требовало не только еды и воды, но и жестокой, неудобной ясности ума — качества, которого у большинства за этим столом не было и, возможно, уже не будет.       Тишина, пришедшая на смену гулу споров, была густой, как тяжёлый дым. Куро медленно обвёл взглядом опущенные головы, сжатые кулаки, взгляды, уткнувшиеся в трещины на столе. Его голос, низкий и тяжёлый, как движение катка по щебню, прокатился по кабинету:       — Нашей школе повезло. — Он сделал паузу, дав словам врезаться в тишину. — Повезло, что среди пятисот перепуганных детей нашелся один, кто не просто увидел угрозу, а схватил её за глотку. Кто не замер, а действовал. Не чураясь крови. Не прячась за сомнения. — Куро резко стукнул костяшками пальцев по дереву — сухой, отчётливый звук. — Один человек спас пятьсот жизней в первые, самые кровавые часы. Назовите это героизмом? Редкой удачей? Неважно. Факт: без него наша «уважаемая и гордая школа» сегодня была бы братской могилой. Большинство из нас, — его взгляд, острый и безжалостный, скользнул по бледным лицам, — извините за прямоту, уже сдохли бы. Никаких иллюзий. Никаких шансов. Именно поэтому Икута получил то, что просил. И задание. Считаете это безответственностью? Разочарованы во мне? — Он пожал плечами, жест был ледяным, бескомпромиссным, как удар гильотины. — Спорьте. Осуждайте. Но не забывайте: ваша главная обязанность сейчас — не ваше мнение обо мне, а жизни тех, кто сидит за партами за этими стенами. Есть ещё вопросы?       Ответом было густое, постыдное молчание. Взгляды уткнулись в стол, в собственные руки, в пыль на потёртых ботинках. Никто не нашёл слов. Никто не посмел.       — Отлично. — Куро откинулся в кресле, кожаный чехол скрипнул громко, непропорционально громко в этой тишине. — Теперь о практичном. Кто хочет уйти? Сейчас. К родным. Домой. На дачу. Говорите честно. Упреков не будет.       Тяжёлая пауза повисла в воздухе, густая от невысказанного вопроса: А есть ли куда возвращаться? Некоторые напряжённо сглотнули, звук был влажным и громким. Другие перебирали чётки из собственных пальцев. Трое медленно, словно против собственной воли, подняли руки: учитель музыки Кавабата, молодая лаборантка из химкабинета Сато и пожилой сторож Огивара. У всех были машины. Глаза выдавали гремучую смесь стыда, животного страха и отчаянной, слепой надежды.       — Как вчера. Опросите учеников по пути. Предложите места. — Голос Куро стал бюрократично-ровным, лишённым всякой эмоции. — Но предупредите чётко: дорога — ад. Шанс добраться — один из десяти. Школа снимает с себя всю ответственность с момента выезда за ворота. Колонна — вылазка за припасами плюс отъезжающие — стартует в 11-12. До этого: перераспределение учеников по полу. Пять групп девочек, пять — мальчиков. Объединение по буквам классов. Ответственных назначим позже. Пока — наблюдайте те, кто может. — Он резко поднял палец, как флажок, перекрывающий путь. — Ключевое: Любой, кто теряет сознание — немедленно связывается и изолируется. Затем — вызов дежурного учителя или меня. Любой укус, любая царапина — красный флаг. Все поняли?       Молчаливые, кивающие головы. Собрание было окончено. Учителя выходили понуро, словно приговорённые, не глядя друг на друга, их шаги шаркали по линолеуму. В кабинете остались только Куро и Итидзё. Гул шагов затих, растворившись в звенящей тишине пустого коридора.       — Минус три учителя… — Итидзё зажёг сигарету, не спрашивая разрешения. Дым клубился в косом солнечном луче, выхватывавшем из полумрака частицы пыли. — Вы слишком мягки, директор. Нас и так в обрез. Психически крепких — от силы пальцев одной руки хватит пересчитать. А вы раздаёте билеты на выход. — В его голосе не было упрёка, лишь усталое, почти клиническое недоумение.       Куро смотрел в окно на пустынный, серый двор. Тень промелькнула у забора — птица или что-то ещё, слишком быстрое для живого.       — Меньше людей — меньше ртов, меньше паники, меньше шансов, что кто-то ночью с криком «мама!» откроет дверь. — Он повернулся к Итидзё. Лицо было измождённым, тени под глазами — фиолетовыми, но сами глаза горели холодным, ровным огнём, как угли под пеплом. — Но главное не в этом, Итидзё. Главное — уверенность. Уверенность в себе. В своих действиях. В соседе. Ты видел их? Половина — на грани истерики. Другая — в ступоре. Я не уверен в них. Они не уверены во мне. А в условиях, когда за стеной ходят мертвецы, а внутри зреет паника… сомнение убивает быстрее когтей. Будет у них выбор — они побегут. А те, кто останется… будут сомневаться в каждом шорохе. В каждом взгляде. Такой коллектив — пороховая бочка. И я не знаю, что станет искрой.       — Я нихрена не понял, — честно признался Итидзё, выпустив струю едкого дыма.       — Нельзя выживать, цепляясь за старую структуру, — Куро встал, его тень легла на карту города, висевшую на стене, залив синим мраком кварталы и магистрали. — Эта школа, её устав, мои «директорские полномочия» — пыль. Они не рассчитаны на… это. Я могу держать видимость порядка день, два… пока не случится настоящая беда. Потом рухнет всё. Нам нужна новая структура. Жёсткая. Чёткая. Как военный лагерь на осадном положении. Где приказы не обсуждаются, а исполняются. Где решения диктует не устав, а закон выживания. Где есть право… — он сделал паузу, вбирая воздух, как перед прыжком в ледяную воду, — …на связывание. На изоляцию. На ликвидацию угрозы. Даже если это вчерашний ученик. Или коллега. На сжигание тел, чтобы не привлекать падальщиков и не разносить заразу. На удержание людей силой, если их уход ставит под удар всех. На убийство нелюдей без суда и следствия.       — Понятно… — Итидзё затушил сигарету, вдавив окурок в жестяную пепельницу с жестокой, избыточной силой. — Но это случится лишь на третий день? Если… если всё не пойдёт в лучшую сторону? Если не придут войска? Если этот ваш «Мертвяк» не вернётся?       — Верно, — Куро закрыл глаза на долгое мгновение. Веки были тонкими, почти прозрачными от усталости. Голос стал тише, почти усталым. — Будем надеяться. Будем надеяться, что к третьему дню… всё уладится. А пока… — он открыл глаза, и в них снова вспыхнула та же стальная решимость, — …надо напоить детей чаем. Хоть что-то тёплое. Хоть иллюзия нормальности. Организуй.       — Сделаем. А сейчас… — Итидзё начал подниматься, кости похрустели.       Внезапно!       Пронзительный, неестественно громкий звонок директорского телефона разрезал тишину кабинета, как нож — стерильную повязку. Куро схватил трубку, лицо его мгновенно окаменело, скульптурная маска напряжения. Из динамика, заглушая шипение помех, вырвался сдавленный, перекошенный страхом голос дежурного у ворот:       — [Директор Куро! У нас проблема… у ворот! Срочно!]       Взгляд Куро и Итидзё встретился — быстрый, молниеносный обмен информацией, недоступный словам. Вся тяжёлая философия, все планы новой структуры — всё это рухнуло в одно мгновение, смытое примитивной, животной угрозой. В глазах заместителя читалось лишь одно: Третий день может не наступить. Сейчас.       10:26. Ворота Академии Фудзими.       Холодный ветер, пахнущий гарью и пылью, гнал по асфальту обрывки газет и пластиковый пакет, плясавший, как призрак. Картина, открывшаяся Куро и Итидзё, была одновременно банальной и душераздирающей в своей простоте. У самых ворот, в клубах сизого выхлопа, стоял поцарапанный серый седан. Водительская дверь — распахнута настежь. Сам водитель, мужчина лет сорока с лицом, искажённым отчаянием и въевшейся в поры грязью, яростно колотил кулаками о железные прутья, его голос был хриплым, разорванным от крика:       — ...! Мой сын! Он должен быть здесь! Позовите его! Сейчас же!       Куро и Итидзё обменялись одним, тяжёлым взглядом. Усталость за прошедшие сутки легла на них свинцовой пеленой, давя на плечи.       — Что ни час, то новая радость, — процедил Итидзё, потирая переносицу так, будто пытался стереть с лица саму усталость. — Парни! — он кивнул двум учителям с битами, замершим на страже, похожим на испуганные статуи. — Проверьте периметр забора. Отсюда и до угла. Быстро. Тихо.       Те молча кивнули и побежали вдоль ограды, настороженно вглядываясь в кусты за ней, в каждую тень.       — Какие времена, такие и гости, — сухо констатировал Куро. Он сделал несколько шагов вперёд, остановившись в метре от решётки. Между ним и безутешным отцом теперь была лишь холодная сталь ворот и пропасть горя, шире любой реки. — Я — директор этой школы, — его голос был низким, ровным, пытающимся пробиться сквозь стену истерики. — Назовите имя и класс сына. Мы проверим списки.       — 3-E! Такаси Акияма! — мужчина выкрикнул имя, вцепившись пальцами в прутья так, что суставы побелели, сливаясь с краской. — Я уже сто раз кричал! Позовите его!       — Секунду. — Куро неторопливо, с преувеличенной точностью открыл свой потрёпанный учётный журнал. Страницы шуршали под его пальцами, звук был ужасающе громким. Он нашёл список 3-E. Взгляд скользнул вниз по колонке имён, статусов… и остановился. Напротив «Акияма Такаси» стоял лаконичный, ужасающий штамп: «Заражен. Ликвидирован.» И мелкая пометка карандашом: «Нападение на ученика. Самооборона. Кремация.»       «Вот оно. Так и знал. Что теперь…»       — Мистер Акияма, — Куро поднял голову, его глаза встретились с воспалённым, мокрым от слёз взглядом отца. — Вы понимаете, что происходит в городе? Суть угрозы?       — Какая-то чума! Люди сходят с ума! Но мой сын… Приведите его! — Мужчина тряс воротами, металл звякал жалобно, как погремушка.       — Вынужден сообщить вам со всей прямотой, — голос Куро не дрогнул, но в нём появилась стальная тяжесть, вес падающего груза. — Ваш сын… стал жертвой заражения, мистер Акияма. Он напал на другого ученика. Тому пришлось защищаться… чтобы выжить. — Ложь во спасение, гладкая и безотказная, как шприц. Говорить «мы его прикончили как бешеную собаку» было нельзя. — В последовавшей… стычке, ваш сын погиб. А его тело… из-за природы заражения… было кремировано. Приношу свои глубочайшие соболезнования.       — Врёте! — Рев отца был полон животной ярости и такой глубинной боли, что от неё свело живот даже у Итидзё. — ВЫ ВРЁТЕ! — Отчаяние придало ему неестественных сил. Он с дикой, обезьяньей энергией начал карабкаться по воротам, цепляясь за прутья, намереваясь перелезть.       — Остановитесь! Спуститесь! — Голос Куро грянул, как выстрел в тишине. Его рука молниеносно метнулась к внутренней кобуре. Чёрный «Кольт» Миротворец появился в его руке, дуло, холодное и безжалостное, нацелилось прямо в центр груди карабкающегося мужчины. — Ваши действия не вернут сына! Они лишь создадут смертельную угрозу для тех, кто ещё жив за этими стенами! Если бы он был здесь — мы бы отдали его вам! Но его нет! Он мёртв!       — Я его найду! Я должен… — мужчина замер на вершине ворот, его глаза безумно сверкали, смешиваясь со слезами, слюна брызгала с губ.       Щелчок.       Звук взведённого курка прозвучал невероятно громко в напряжённой, звенящей тишине. Куро плавно перевёл дуло чуть ниже, прицелившись в бедро.       — Считаю до трёх. Затем стреляю в ногу. Спускайтесь. Уезжайте. Сына вы здесь не найдёте.       Воздух сгустился до предела, стал вязким, как сироп. Итидзё напрягся, каждая мышца готовая к броску, если мужчина сделает рывок внутрь. Но Куро держал ситуацию под контролем одной лишь ледяной волей и холодным металлом. Отец замер, его взгляд прилип к глазам директора. И в них он не увидел ни лжи, ни страха — лишь усталую, неумолимую правду и готовность к действию, абсолютную, как закон тяготения.       — Раз.       Мужчина дёрнулся всем телом. Его дыхание стало прерывистым, свистящим, как у раненого зверя.       — Два…       Рывок ярости иссяк, сломался о каменную решимость напротив. Руки, сжимавшие прутья, вдруг задрожали и ослабли. Ноги подкосились. Он сполз вниз по воротам, как мешок с костями, и рухнул на асфальт с глухим, мягким стуком. Слёзы текли по грязным, исчерченным царапинами щекам, он грубо вытер их рукавом, всхлипывая, звук был похож на чавканье.       — Где… — голос его был сломанным, едва слышным, словно вышел из горла, полного битого стекла. — хнык …Где… тело моего мальчика?..       Куро плавно опустил пистолет, но не убрал его, держа наготове. Его взгляд смягчился на долю секунды — не сочувствием, а скорее профессиональной констатацией перелома.       — Вниз по склону. За поворотом. Куча обгорелых парт и стульев. Под ними… несколько тел. — Он сделал паузу, давая словам, тяжёлым, как камни, достичь сознания, пробить толщу горя. — Не только ваш сын… попал в беду. Пламя… было не слишком сильным. Возможно, вы… узнаете его.       — хнык …Проклятье… За что?.. Почему мой мальчик?.. — Он сжал кулаки, ударяя ими по асфальту в бессильной, детской ярости, с каждым ударом становясь меньше.       — Не только он, мистер Акияма. Миллионы. — Голос Куро звучал почти механически, но в самой глубине, в ломких интонациях, таилась бездонная горечь. — Жестокий рок. Слепая случайность. Он оказался не в том месте… в самое неподходящее время. Никто не мог этого предвидеть. — Он глубоко вздохнул, воздух пах гарью. — Мне искренне жаль вашего сына. Знаю, сейчас мои слова для вас — пустой звук. Горе и гнев заглушают всё. Но я обязан их сказать: примите мои самые глубокие и искренние соболезнования.       Отец сидел на асфальте, сгорбившись, трясясь от тихих, беззвучных рыданий, сотрясавших всё его тело. Минуты тянулись мучительно долго, отмеряемые только свистом ветра и этим беззвучным трепетом. Потом, не сказав больше ни слова, не глядя ни на кого, он поднялся. Движения были медленными, старческими. Пыльным рукавом вытер лицо, оставив грязные полосы. Сел в машину. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Двигатель взревел, и седан рванул прочь, оставляя за собой клуб сизого дыма и гнетущее, абсолютное молчание.       — Быстро, — заметил Итидзё, подходя к Куро. Его голос был лишён обычной иронии, звучал приглушённо, почти с уважением. — Но следующий… может прийти с ружьём. Или не один.       — Знаю, — Куро наконец убрал кольт в кобуру. Лицо его было серым от усталости. — Он оказался… адекватным в своём горе. Слишком адекватным. Думаю, он уже потерял кого-то ещё… Жену, может. Дом. — Он вдруг полез в глубокий карман своего поношенного пальто и достал две толстые, тёмные сигары в целлофане. — Держи.       Итидзё удивлённо поднял бровь, но взял одну. Достал складной нож, щёлкнул, аккуратно срезал кончик. Засунул сигару в уголок рта, привычно полез в карман за зажигалкой… и нахмурился.       — Чёрт, в кабинете оставил…       — Не беда. — Куро спокойно достал свой «Кольт» снова. Не целясь ни в кого, он поднёс дуло к кончику сигары Итидзё. Пламегаситель почти касался табака. — Готов?       — Всегда, — Итидзё наклонился, прикрыв пламя от ветра ладонью.       Щелчок.       На этот раз не сухой звук курка, а короткое, энергичное пфффшш одноразового пьезо-элемента, встроенного в основание ствола. Яркое оранжевое пламя, больше похожее на мощную газовую зажигалку, чем на дульный всполох, лизнуло кончик сигары, мгновенно раскуривая табак плотным, ровным угольком. Тот же ритуал Куро проделал со своей сигарой. Два взрослых мужчины, стоя у ворот, за которыми бродила смерть, глубоко, с наслаждением затянулись густым, пряным, сладковатым дымом. Через полминуты синхронно выпустили клубы дыма в холодный, безжалостный воздух. Дым смешался с выхлопными газами и унёсся прочь.       — Качественный дым… — Итидзё прищурился, оценивая вкус на языке, небо. — Кубинка?       — Гавана. Прямиком из сейфа. — Куро глядел на тлеющий кончик, на медленное, неумолимое превращение денег и мечтаний в пепел. — Ещё 28 лежит. Полжизни копил. Мечтал дымить на пенсии, потягивая тридцатилетний коньяк… в тишине собственного кабинета с видом на сад. По выходным.       — Нормальной пенсии нам теперь не видать, — констатировал Итидзё с горькой, кривой усмешкой. Он снова затянулся, глубоко, будто вбирая в себя последний воздух старого мира. — А что будет, когда вам действительно придётся стрелять? А у вас там… только зажигалка? Блеф — штука рискованная.       — Будем надеяться, что не придётся, — Куро выпустил дым аккуратным колечком, наблюдая, как его разрывает, кромсает порыв ветра. — Рассчитываю, что вид ствола и… решительный взгляд… пока будут достаточным аргументом.       Они докурили свои сигары в молчании, редкие затяжки были ритуалом, пятиминутной анестезией. Иллюзорный покой, купленный ценой хорошего табака и притворства. Затем Куро бросил окурок на асфальт и раздавил его каблуком с чётким, окончательным движением. Итидзё последовал его примеру.       — Дела, — произнёс директор. Его голос снова стал жёстким, деловым, лишённым намёка на минувшую передышку. — Они ждать не будут. Никогда.       Они развернулись и пошли обратно к школе, к её тёмным, немым окнам, оставив у ворот лишь едкий, сладковатый запах дорогого табака и ощущение хрупкого, обманчивого затишья перед новой, надвигающейся бурей. Тень от седана Акиямы уже скрылась за поворотом, увозя с собой в небытие ещё одну, безвозвратно утраченную частицу того мира, который они когда-то знали.       10:56. Академия Фудзими. Обсерватория (крыша).       Холодный бетон под ними, запах пыли, металла и старой краски. Обсерватория на крыше — круглая, стеклянная коробка — стала их импровизированной крепостью. Имамура, Кен и Морита спали беспокойным, прерывистым сном на тонких матах, добытых вчерашней ценой. Вчерашние «герои» выторговали себе не только шоколадный батончик каждому, но и это удалённое, труднодоступное помещение. Отопления не было, но тёплая токоносская весна и постоянный прилив адреналина помогали терпеть. Безопасность и относительная тишина стоили того. Пусть друзья и подкалывали «Мертвяка» за его мрачное хобби, но его дневник с практическими советами и фраза «чем меньше народу — тем меньше проблем» крепко засели в голове Имамуры, который уже час ворочался без сна, слушая храп Кена.       В углу, как священные реликвии нового мира, стояло их оружие: бита Имамуры, два тренировочных меча, разобранные блочный и олимпийский лук. «Мертвяк» доверил луки только им — в школе не нашлось других, кто умел бы с ними обращаться.       Тук-тук-тук.       Три чётких, отмеренных удара в дверь. Имамура мгновенно открыл глаза. Беззвучно, как его учили, он схватил биту, подкрался к двери, отпер щеколду и приоткрыл ровно настолько, чтобы увидеть… заместителя директора Итидзё. В его руке — большой армейский термос, запотевший снаружи.       — Чайку хотите? — Голос Итидзё был непривычно… обыденным, лишённым привычной язвительной остроты.       Через несколько минут все четверо сидели в тесном кругу на матах, сжимая в руках пластиковые стаканчики с горячим, сладким, почти приторным чёрным чаем. Подростки доедали остатки шоколада и вчерашнего хлеба. Но аппетит испарил, как только Итидзё, отхлебнув из своего стаканчика, перешёл к делу. Он описал предстоящую вылазку: магазин, припасы, неизбежную опасность. Слова были сухими, фактологичными.       — Никто не заставляет, — подчеркнул Итидзё, глядя на каждого по очереди, будто взвешивая. — Но без вас будет в разы сложнее. Школа в долгу не останется. Как вчера — еды получите больше. Даже так: после погрузки, первыми набьёте себе пакеты. Только для себя. Как идея?       Тяжёлое молчание повисло в пыльном, неподвижном воздухе обсерватории. Жизнь или смерть. Один неверный шаг, одна царапина — и конец. Сидеть тут было безопаснее… пока не кончится еда. Голод тоже убивает, лишает сил бежать или драться. Кен и Морита переглянулись, кивнули почти одновременно. Голод, долг перед школой и смутное чувство необходимости действовать перевесили страх. Имамура молчал, лицо омрачено не страхом, а глубокими, аналитическими сомнениями.       — А остальные учителя… — начал он наконец, голос низкий, серьёзный, лишённый подросткового надрыва, — …готовы убивать? Точнее, добивать. Мертвецов. Не запаникуют? Не застынут, когда надо бить?       Итидзё медленно поставил стаканчик. Он понял суть страха — не за себя, а за общую безопасность.       — Боишься, что кто-то сплохует и подставит всех? — Он отхлебнул чаю, глоток был громким в тишине. — Не волнуйся на этот счёт. Вы будете в моей группе. — Его пальцы, покрытые жёлтыми пятнами никотина, сжали пластик так, что тот затрещал. — Уж я-то знаю, куда бить, чтобы дыра в черепе получилась аккуратная и надёжная. Проверено.       — А сколько их? Там? На улицах? — спросил Имамура, не отводя взгляда, изучая лицо заместителя.       — Точно? ХЗ. Много. Но не до такой степени, чтобы каждый метр кишел. Пока. — Итидзё сделал паузу. — Пока все бегут или прячутся, они рассеяны. Потом… когда еда в укрытиях кончится… тогда начнётся настоящий ад.       Имамура закусил губу, мысленно взвешивая риск и необходимость. Взгляд его упал на луки в углу, на тугую, современную тетиву.       — Ладно… — выдохнул он, звук был похож на сдачу. — Я тоже иду.       — Вот и славно. — Итидзё поднялся, кости хрустнули. — Кстати, кто-то из вас вообще умеет стрелять из этих штук? — Он кивнул на луки.       — Основы знаю, — ответил Имамура, тоже вставая. — Как натянуть, как примерно прицелиться. Братан и тётя Ёсико давали пострелять пару раз на даче. Главное — тетиву держать снятой, натягивать только перед выстрелом. Это я запомнил крепко. А то плечо отобьёт или лук сломается.       — Здравая мысль. Обойдёмся без луков сегодня, но потренируешься потом. — Итидзё направился к двери. — Собираемся у ворот в 11:30. Минута в минуту. Не опаздываем. Опаздывающих бросаем.       Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. В обсерватории снова воцарилась тишина, теперь отягощённая весом предстоящего решения. Воздух казался гуще. Кен ткнул Имамуру локтем в бок.       — Чё такой хмурый, братан? Обычно ты хоть шутишь, а то и похабщину какую…       — А что тут смешного, Кен? — Имамура резко повернулся к нему, глаза горели не страхом, а яростью от бессилия. — Мертвецы ходят! Жрут живых! А те, кого сожрали, встают и жрут дальше! Это не фильм, это пиздец реальный! Наши родители где-то там… могут быть уже такими же тварями! Мы сами можем стать ими! Ты вообще въезжаешь, что ли?! Это не страшилка на ночь, это наш новый ад! Навсегда!       — Да въезжаю я! — огрызнулся Кен, насупив свои густые брови. Лицо его стало мрачным. — Просто… Ладно, забей… Ты прав. Просто от осознания этой хуйни крышу сносит. Лучше не думать.       — Эй, парни, не кипятитесь, — попытался встрять Морита, но его голос дрогнул, выдавая собственную неуверенность. — Не всё так плоха… Может, скоро армия всех…       — А ты, гений, вообще заткнись! — Имамура взвился на него, как на пружине. — Кто, блядь, в первый день конца света решил в автобусе с бабами кататься? И признаться ей, когда вокруг люди дохли?! Да ты просто конченый дебил, Морита! Твоя тупость могла всех нас угробить!       Морита съёжился, его щёки залил стыдливый, багровый румянец. Глупость, совершённая вчера, висела на нём тяжким, невидимым грузом, и этот выпад вытащил её на свет, заставив снова пережить весь позор.       — Слушайте, пацаны… — Имамура встал, его голос стал тише, но жёстче, как закалённая сталь. — Шутки кончились. Нахуй. Окончательно. Одна царапина — и ты монстр. Как в тех тупых фильмах «Мертвяка»! Только это не фильм! Это реальность! Нахуй такую реальность?! Нахуй этих тварей! Нахуй этот апокалипсис!       — Я знаю, братан, — Кен тоже поднялся, его массивная фигура казалась вдруг менее неуклюжей, более собранной. Он посмотрел Имамуре прямо в глаза, и в его взгляде не было привычного простодушия. — Знаю. Но это наша жизнь теперь. Надо принять. И идти. Дальше. Сидеть и реветь — сдохнешь первым. Другого выхода нет.       Имамура замер, удивлённо глядя на верзилу. Такого холодного, философского прозрения он от Кена не ожидал. Молчание длилось несколько секунд, нарушаемое только их тяжёлым дыханием. Потом Имамура резко наклонился, схватил свой тренировочный меч. Холодная, обмотанная кожей рукоять привычно легла в ладонь.       — Ладно. Похуй. — Он направился к двери, не оглядываясь. — Пошли долбить башки этим тварям. И добывать жратву. Пока они нас не сожрали.       Кен хмыкнул — коротко, беззвучно — и подхватил свою биту, обмотанную изолентой у рукояти. Морита, с облегчением отступившей волны упрёков, схватил второй меч. Тень страха в их глазах не исчезла, но её потеснила тёмная, угрюмая решимость, подогретая голодом, злостью и горькой правдой слов Кена. Они вышли из обсерватории, хлопнув дверью, оставив позади иллюзию временного укрытия. Впереди был город, кишащий мертвецами, и их шанс выжить ещё один день.       11:30. Перед школьными воротами Академии Фудзими.       Воздух вибрировал, дрожал от работающих на холостых ходу двигателей, смешиваясь с запахом выхлопных газов и страха. Группа добытчиков представляла собой жутковатый, сюрреалистичный гибрид школьного выезда и бандитского налёта. Начало колонны:       Джип Итидзё (Toyota Land Cruiser): За рулём сам заместитель директора, лицо — каменная маска, только глаза живые, постоянно сканирующие периметр. В салоне — пустые канистры для бензина и воды, пахло бензином и старой кожей.       Автобус №1: За рулём учитель физкультуры Охара (лицо напряжено, челюсть сжата). Пассажиры: учитель истории Сано (сжимает деревянный тренировочный меч, будто молитвенные чётки), Имамура (бита на коленях, смотрит в окно), Кен (массивный тренировочный меч лежит рядом), Морита (второй меч, избегает взглядов, смотрит в пол).       Автобус №2: За рулём техник Нохара (руки в масляных пятнах, пальцы барабанят по рулю). Пассажиры: учитель химии Мори (держит нож для резки картона, трясётся), учитель музыки Кавабата (бледен, как мел), двое старшеклассников (смотрят в окно с пустыми, остекленевшими глазами).       Легковой автомобиль (Honda Civic): Учитель математики Като за рулём (хмур, щёлкивает автоматической ручкой). Пассажиры: ученик и ученица, прижавшиеся друг к другу так, будто пытаются слиться в одно целое.       Легковой автомобиль (Nissan March): Учительница домоводства Фудживара за рулём (глаза красные, опухшие). Пассажир: ученица, сжимающая ранец так, что костяшки пальцев белые.       Легковой автомобиль (Subaru Legacy): Учитель английского Ватанабэ за рулём (курит у открытого окна, пепел сдувает ветром). Пассажиры: ученик и ученица.       Экипировка была гротескной пародией на защиту: поверх школьной формы и обычной одежды — наляпанные скотчем и изолентой стопки тетрадей и учебников на грудь и спину, самодельные наручи из картона и скотча. В руках — бейсбольные биты, тренировочные мечи кандзи, у Итидзё — длинный монтажный багор с заточенным концом. Выглядели они как сброд мародеров из дешёвого постапокалипсиса или секта безумцев, готовящихся к концу света.       Ворота с тяжёлым, протестующим скрипом распахнулись. Директор Куро стоял чуть в стороне, в тени арки, его пистолет неприметно лежал в кобуре под расстёгнутым пиджаком. Никаких речей, напутствий, пожеланий удачи. Только короткий, кивок Куро в сторону Итидзё. Тот в ответ поднял руку, включил передачу. Колонна, пыхтя выхлопами и визжа чуть притормаживающими колодками, выползла из относительной, хрупкой безопасности школьной ограды прямо в сердцевину хаоса.       11:40. Дорога спуска из школы.       Колонна замерла на пустынном, открытом участке дороги, петляющей вниз по холму к окраинам города. Пейзаж открывался отсюда во всей своей мрачной красе — несколько дымных столбов вдалеке, неестественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь неровным гулом их моторов и криком одинокой вороны. Но взгляд притягивало не это.       Прямо у обочины, под раскидистой, ослепительно цветущей сакурой, висело оно.       Итидзё первым вылез из джипа, багор в руке. За ним, словно в тумане, выбрались Охара, Сано и трое подростков. Они замерли, втягивая воздух, пахнущий лёгкой гарью… и чем-то другим, сладковато-тяжёлым, въедливым. Пять пар глаз застыли в шоке, ужасе, оцепенении.       На автомобильном тросе, привязанном к толстой, изогнутой ветке сакуры, висел мужчина. Лицо было синюшным, почти чёрным, язык вывалился, тёмный и распухший. Руки безвольно свисали вдоль тела в дешёвом костюме. Под ним, на земле, — открытый ящик с инструментами (монтировка, гаечные ключи, молоток). И прямо у подножия дерева — всё ещё тлеющая, страшная куча: обугленные кости, спёкшиеся остатки одежды, горка серого пепла. Трупный запах, острый и непереносимый, смешивался со сладковатым, пьянящим ароматом цветущей сакуры, создавая невыносимую, сюрреалистичную вонь.       В кармане висящего торчал уголок бумаги. Итидзё, преодолевая волну тошноты и отвращения, шагнул вперёд, достал её. Простые, дрожащие слова, написанные шариковой ручкой на обрывке квитанции:       "Прости, любимая. Я не смог спасти нашего мальчика. Иду к вам. Не держите зла."       — Значит, потерял всё, дружище… — голос Итидзё был хриплым, сухим, как этот пепел. Он не выразил сочувствия, лишь констатировал факт, холодный и беспощадный. — Мои соболезнования коту под хвост. На небесах тебе теперь не жарко. — Он взглянул на Сано и Охару. Лица учителей были зелёными. — Помогите. Держите. Не уроните.       Итидзё, ловко взобравшись по шершавому стволу сакуры (лепестки осыпались ему на плечи, как розовый дождь), перерезал трос складным ножом. Трос звякнул, труп рухнул вниз, его неуклюже поймали учителя. Тело было ещё тепловатым, гибким. Обычный мужчина средних лет в помятом, поношенном костюме. Ни следов укусов, ни ран. Только глубокая борозда от петли на шее да выражение бесконечной, запредельной усталости на синюшном лице.       Его положили на жухлую траву рядом с жутким погребальным костром. Вопрос повис в воздухе, густой, липкий и неудобный: что делать? Хоронить по-человечески, с молитвой? Или бросить в тлеющие угли, как тех, кто стал угрозой, стирая грань между жертвой и монстром?       — Свяжем ему ноги и привяжем к дереву, — предложил Имамура. Его голос звучал странно плоским, лишённым всякой эмоции, как голос робота, зачитывающего инструкцию.       — Зачем?! — учитель Сано аж поперхнулся, смотря на подростка с отвращением и недоумением. — Это же… Это кощунство! Над телом издеваться!       — Так бы сделал "Мертвяк", — Имамура не отвел взгляда от трупа, изучая его, как биолог — препарат. — Проверил бы. Восстают ли обычные трупы через время? Без укусов. От самой смерти. Вот шанс узнать. Не упускать же его? Если встанет — мы уже будем далеко. Если нет — хуже ему не станет.       — Мерзко, — прошипел Охара, бледнея ещё больше, его руки дрожали. — Ты слышишь себя? Это человек!       — Похороны сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. А рисковать — глупо. — Итидзё вытер руки о брюки, стараясь стереть невидимое пятно. — Свяжем. На всякий случай. Разберёмся на обратном пути, если будет обратный путь. Сано, Охара — берите верёвку из багажника. И побыстрее. Мы не на пикнике.       Учителя переглянулись, брезгливо поморщились, но послушались, движимые не столько авторитетом, сколько страхом перед возможной ошибкой. Лодыжки мертвеца стянули крепким морским узлом, второй конец верёвки привязали к основанию ствола сакуры. Картина получилась сюрреалистично-жуткая, достойная кисти сумасшедшего художника: цветущая ветвь, усыпанная нежными розовыми лепестками, и у её основания — связанный труп, лежащий рядом с пеплом сожжённых, как два полюса одной трагедии.       Вернувшись в машины, никто не говорил. В микроавтобусе №1 стояла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только рокотом двигателя. Кен смотрел в окно, стиснув зубы так, что на скулах выступили жёсткие желваки. Морита закрыл лицо руками, его плечи слегка подрагивали. Имамура сидел прямо, уставившись в потрёпанную кожаную спинку кресла перед собой, но его кулаки были сжаты до побеления костяшек, ногти впивались в ладони. В горле стоял ком, под ложечкой сосало, как перед экзаменом, на который не подготовился. Вид обычного, невоскресшего мертвеца, умершего не от когтей, а от горя, был в тысячу раз страшнее, чем любая ходячая тварь. Это была смерть прежнего мира, тихая, безысходная и… нормальная. От этого тошнило. От этого хотелось кричать, бить кулаками по стене, плакать.       Но кричать было нельзя. Думать об этом — тоже роскошь, непозволительная трата сил. Колонна тронулась дальше, оставляя позади нелепую красоту цветущей сакуры, тлеющий костер и нового, молчаливого стража, привязанного к дереву. Дорога в ад только начиналась, и первый же её поворот показал со всей ясностью, что потерять можно не только жизнь, но и саму надежду понять, что в этом новом мире правильно, а что — просто чудовищно.       12:20. Дороги города Токоносу.       Город дышал хаосом. Не метафорически — он буквально задыхался. Столбы чёрного, маслянистого дыма клубились над крышами, как гигантские погребальные костры. Надрывные, зацикленные сирены брошенных машин, полицейских и пожарных, сливались в одну мерзкую, тошнотворную симфонию, прерываемую иногда далёкими хлопками или криками. Людей не было видно — лишь изредка мелькали фигуры в окнах или перебегали улицу, и невозможно было отличить живых от мертвецов, пока они не начинали двигаться слишком резко, слишком целенаправленно. Дороги были полупусты, но перекрыты брошенным транспортом, опрокинутыми урнами и баррикадами отчаяния — диванами, шкафами, стиральными машинами. Итидзё вёл джип, как таран, сбивая одиночных мертвецов, медленно, неуверенно бредущих по асфальту. Удар бампером, глухой стук, тело отлетало в сторону. Больших, плотных скоплений пока не было. Но за колонной, привлечённая шумом, уже тянулся хвост из десятка упорных, неотстающих ходячих трупов. Легковушки с учителями, спешащими проверить свои семьи, давно свернули на переулки, растворившись в паутине боковых улиц. Остались только два микроавтобуса и джип.       12:50. Супермаркет "Sevenson".       Машины ворвались на парковку, резко развернулись и встали в плотный, прижатый друг к другу полукруг перед главным входом, оставив лишь узкие, рассчитанные щели между бамперами. Двери микроавтобусов распахнулись — не наружу, а в сторону входа в магазин, создавая импровизированный, тесный шлюз. Снаружи уже приближалась первая дюжина мертвецов, привлечённая рёвом моторов. Несколько из них начали тупо, ритмично биться о металлические бока автобусов, издавая глухие, пугающие удары.       Из первого микроавтобуса выскочила троица. Имамура и Морита с битами наперевес, Кен — с двумя бейсбольными мячами в руках. Он замахнулся и швырнул первый мяч через низкую крышу автобуса. Мяч упал метрах в десяти позади, с глухим, сочным стуком покатился по асфальту. Звук, как магнит, притянул внимание ближайших мертвецов. Они развернулись, потянулись к новому источнику шума, медленно, но верно. Кен рискнул — выскочил из-за укрытия, бросил второй мяч ещё дальше, через дорогу, в кусты. Большинство ходячих, сбившись в кучу, потянулось туда. Парни мгновенно вернулись в относительную безопасность автобуса.       Через минуту, убедившись, что основная толпа отвлечена, вся группа вышла: Итидзё (с длинным, заточенным багром), Охара и Сано (с мечами, лица жёсткие), троица подростков и два старшеклассника из второго автобуса, бледные, но держащие в руках металлические трубы.       Автоматические стеклянные двери супермаркета шипели, пытаясь открыться, натыкаясь на препятствие — тело мертвеца в форме охранника, застрявшего в проёме. Итидзё крюком багра зацепил тушу за пояс и оттащил в сторону. Двери распахнулись, выпустив волну затхлого, сладковато-гнилостного воздуха. Итидзё шагнул первым, багор наготове, как пика. Полумрак торгового зала, подсвеченный мигающими аварийными лампами, казался пустым, мёртвым. Но Имамура уже действовал по плану — он резко стукнул битой по металлической решётке, опускающейся на витрину с алкоголем.       Лязг! Грохот!       Звук, как выстрел, прокатился по залу. Из-за стеллажей с напитками, из-за прилавка с бытовой химией выползли трое. Первый — кассир в полуистлевшей, запёкшейся кровью форменной рубашке, с вывалившимися, волочащимися по грязному линолеуму кишками. Второй — подросток в модных, но порванных джинсах, с неестественно вывернутой, хрустящей костями ногой. Третий — пожилая женщина, одна рука отсутствовала по локоть, на месте глаза — кровавая, засохшая воронка. Один из них, спотыкаясь, задел стеллаж с банками энергетиков — грохот падающего металла и звон бьющегося стекла прокатились по залу, эхом отразившись от высоких потолков. Шум снаружи усилился — отвлечённые мячом мертвецы заинтересовались новым, более близким звуком. Кен, стоя у двери, швырнул последний мяч подальше в сторону парковки, но эффект был уже слабее.       — Тише, чёрт возьми! — прошипел Итидзё, его голос был резким, как удар хлыста. — Двоих — на пол! Одного — мне! Быстро!       Он метнул багор, как гарпун, коротким, резким движением. Острие с влажным хрустом вошло в глазницу кассира, пробив хрупкую кость и мозг. Тот рухнул, как подкошенный, задергался и затих. Охара и Сано, преодолевая отвращение, с криком (больше для себя, чем для устрашения) сбили подростка и старуху ударами мечами в ноги, ломая кости. Кен и Имамура набросились на них, как мясники на скотобойне. Биты сочным, хлюпающим звуком входили в черепа, проламывая их. Кен бил с остервенением, срывая на тварях всю накопленную злость и страх. Имамура бил с хладнокровной, методичной точностью, вспоминая вчерашние «уроки» — темя, виски, затылок. Головы превратились в кровавое, бесформенное месиво за несколько ударов.       Трупы быстро выволокли наружу, бросив позади второго автобуса под присмотр бледного, как полотно, учителя Мори и двух перепуганных, чуть не плачущих учеников. Остальные вошли в супермаркет. Картина была знакомой по фильмам, но от этого не менее жуткой: следы паники — разбросанные товары, опрокинутые стеллажи, бурые, засохшие пятна крови на глянцевом линолеуме. Ни живых, ни мёртвых. Итидзё и Имамура проверили подсобки и служебные помещения за прилавком — пусто, только запах затхлости и мышей. Нашли связку ключей на крючке. Один из них, большой и ржавый, открыл тяжёлую металлическую дверь в склад. Оттуда пахнуло прохладой, картоном и пылью. Ряды коробок, холодильная камера с выключенным светом. Итидзё тут же запер склад обратно.       — Сначала зал! — скомандовал он, его голос, приглушённый пространством, звучал чётко и властно. — План: вода и консервы — в первую очередь! Если место останется — крупы, макароны, сахар, соль! Потом — сухое молоко, чай, кофе, шоколад, батончики! Потом — медикаменты! Хлорка, таблетки для воды, аптечки, спирт, перекись! Туалетная бумага, гигиена! И наконец — по пакету лично для себя! Не зря же рискуем! Вопросы? Нет? Валим!       Итидзё, Имамура и Кен остались у входа, прикрывая свежие кровяные пятна картонными коробками. Остальные ринулись грабить полки, двигаясь быстро, но не суетясь, согнувшись, как на поле боя под обстрелом. За окнами ситуация ухудшалась с каждой минутой. Мертвецов собиралось всё больше — уже несколько десятков, медленно, но верно заполняя пространство перед полукругом машин. Они напирали, создавая живое, вонючее, хрипящее заграждение. Их было достаточно, чтобы задавить машины массой, если бы у них хватило координации.       — Созванивался с родителями, Кен? — спросил Имамура, не сводя глаз с гниющей, колышущейся толпы за стеклом. Он толкнул багром (подхваченным у Итидзё) мертвеца в костюме офисного планктона, полезшего в щель между джипом и автобусом. Тот грохнулся навзничь, череп с треском, похожим на ломающийся орех, разбился о бетонный бордюр.       — Пытался. Они за городом, на даче у деда. Ехать туда сейчас… бессмысленно. Дороги, наверное, уже забиты. — Кен швырнул подобранный с пола банный тазик в морду другому, отбивая его, заставляя споткнуться. — А твои?       — Мои… в городе. Молчат. С самого вчера. — голос Имамуры был плоским, как лезвие ножа, но в последнем слове дрогнула микроскопическая, тут же задавленная трещина.       Больше говорить было не о чем. Только смотреть, толкать, слушать их хриплое, булькающее рычание и завывание сирен где-то вдалеке. Итидзё, прислонившись к стойке с журналами, наблюдал за парнями краем глаза. Они думали о родителях, но руки их работали чётко — без паники, с жестокой, отточенной эффективностью, которой не хватало многим взрослым в школе. Откуда у пацанов, вчера ещё делавших селфи и списывавших домашку, эта хватка? От их «Мертвяка», что ли, и его циничных инструкций? Может, они и правда протянут дольше других, этих сломленных учителей и перепуганных детишек… Или этот ад просто всех, без разбора, перетрёт в кровавую пыль, и разница лишь в том, кто дёрнется последним…       13:40. Загрузка.       Автобусы были забиты под завязку: сотни банок консервов (тунец, ветчина, фасоль в томате), ящики с бутилированной водой и пакетами сока, мешки риса и макарон, сахар, соль, коробки с чаем, растворимым кофе, сухим молоком, найденные в подсобке медикаменты. Шины проседали под тяжестью. Грузоподъёмность на пределе. Настала очередь личных трофеев — обещанной платы за риск.       Кен рванул в мясной отдел, хватая с полок, где уже висела паутина, оставшиеся колбасы, сосиски, копчёную курицу. Имамура, найдя полки с мясными консервами пустыми (их уже разграбили), направился к бакалее. Он набивал свой походный рюкзак шоколадом, орехами в пачках, сухофруктами, маленькими упаковками сока, палкой копчёной, твёрдой колбасы. Увидел небольшой стальной термос — взял. Потом его взгляд упал на прилавок с табачными изделиями, запертый на витрину. Его последняя пачка кончилась ещё ночью, нервы требовали дозы, якоря в виде привычного ритуала. Пока Итидзё копался в витрине с дорогим виски и коньяком, разбивая стекло локтем, Имамура нашёл способ добраться до своих любимых Caster Mild и сунул две пачки во внутренний карман куртки.       — Стоять.       Имамура замер, внутренне приготовившись к нравоучению про вред курения в пятнадцать лет.       Вместо этого в него полетела маленькая синяя пачка Mild Seven. Имамура поймал её на лету, удивлённо глядя на Итидзё.       — Эти получше. Меньше гадости. — Итидзё сунул в глубокий кармат куртки бутылку виски без этикетки. — Если выживем и найдём приличный табачный, покажу тебе настоящие сигареты. Не эту химическую дрянь. Уж если курить в аду, то с кайфом. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было снисходительности, а было что-то вроде профессиональной солидарности, и пошёл к выходу. Имамура молча последовал, уважение к замдиректору, и без того высокое, выросло ещё на незаметную, но важную ступень.       13:55. Выход.       Вся группа собралась у машин, в тесном пространстве «шлюза». Лицо Охары было землистым, пепельным. Он указал дрожащим пальцем на дорогу, ведущую обратно к школе.       — Мертвецов… слишком много. Не проедем. — Его голос сорвался.       Он был прав. Пока они грабили, на дороге образовалась плотная, почти сплошная стена из гниющей плоти — не меньше пятидесяти, а то и семидесяти тел. Они почти полностью перекрыли выезд с парковки, оставив лишь два узких, извилистых прохода по краям, едва шире джипа. Мячи не помогут — слишком много, и сами твари теперь были слишком шумны, их собственное рычание и шарканье заглушило бы любой отвлекающий манёвр. Они были в ловушке, в каменном мешке из машин и стен магазина.       Идеи иссякли. Все смотрели на Итидзё, как на последнюю инстанцию. Тот спокойно достал сигарету, закурил, выпустил дым в сторону надвигающейся стены из мертвецов.       — Я прорвусь на джипе через левый проход, — сказал он спокойно, как будто сообщал о погоде. — Отведу толпу за собой. Найду объезд, заведу их в тупик или просто оторвусь. Вернусь в школу к 16-17, если не сдохну. — Он посмотрел на них, на каждого. — Кто хочет составить компанию в этом весёлом аттракционе — добро пожаловать. Будет тесно, но веселее. Но главное — вы должны уехать, пока я их отвлекаю. Ровно в тот момент, когда они потянутся за мной. Поняли?       Молчание. Затем шаг вперёд сделал Имамура. Он посмотрел на Кена и Мориту. Кен мрачно кивнул, Морита лишь опустил голову, не в силах встретиться взглядом. Никто не возразил. Имамура швырнул свой тяжёлый рюкзак в багажник джипа, рядом с полупустым пакетом Итидзё. Сегодня он ехал с замдиректором. В ад или обратно — покажет время.       14:05. Дорога.       Джип Итидзё взревел, как раненый стальной зверь. Он рванул вперёд, тараня ходячие тушки, разбрасывая их, как кегли, сокрушая кости бампером и колёсами. Металл вмялся, лобовое стекло покрылось паутиной трещин от удара чьей-то головой, но мощная, неподъёмная машина вырвалась на дорогу, проскользнув в узкий проход. Итидзё тут же сбросил газ, давая им время сориентироваться. Он ехал медленно, прерывисто, и непрерывно давил на клаксон. Пронзительный, оглушительный гудок приковал к себе ВСЕХ мертвецов в радиусе сотни метров. Они развернулись, как один организм, и поплыли к источнику этого невыносимого звука. Итидзё прижал кнопку гудка, превратив его в непрерывный, безумный, воющий вой, призыв для всего мёртвого города. В этой какофонии, в момент, когда последний зомби оторвался от автобусов, микроавтобусы рванули в противоположную сторону, к школе, исчезая в облаке пыли и дыма.       Как только они скрылись из виду, Итидзё вжал газ в пол. Джип рванул вперёд, оставляя медленную, неповоротливую толпу далеко позади, уводя её за собой в лабиринт боковых улочек.       14:25. Улица Куросо.       Они мчались по адскому, сюрреалистичному пейзажу: горящие машины, из которых валил чёрный дым, разбитые витрины с манекенами в нелепых позах, размазанные по асфальту тёмные пятна, стаи воронья, копошащиеся в чём-то тёмном. Запах горелой резины, гари, разложения и чего-то химического висел в воздухе густым, неподвижным смрадом.       — До первого хорошего дождя этот город будет вонять, как гигантская, неубранная скотобойня, — проворчал Итидзё, приоткрыв окно, но тут же захлопнув его от вони. — Хорошо, у меня в багажнике противогаз валяется. Терпеть не могу вонь тухлятины. А ты как, пацан? К мертвецам привыкаешь?       Имамура молчал. Его взгляд скользил по улицам, заполненным бредущими тенями, цеплялся за брошенные детские коляски, за распахнутые двери домов. Он сжимал свою биту так, что пальцы побелели, суставы ныли. Итидзё не стал давить, понимая, что внутри подростка идёт своя, тихая война. Он свернул на более оживлённую, широкую улицу, надеясь найти объезд… и упёрся в неподвижную пробку из брошенных, перегородивших всё машин и кучку перепуганных, вооружённых чем попало людей, пытавшихся пробиться куда-то, яростно споря друг с другом.       — Проблема. Может, к вечеру рассосётся, когда стемнеет и они разбегутся… — начал Итидзё, оценивая обстановку.       — У меня… тут рядом дом, — тихо, но чётко сказал Имамура, не отрывая взгляда от окна. — Улица Минами, дом 12. Пять минут езды. Можно переждать. И… поесть. Настоящей еды. Не консервы.       — Договорились. Я тоже проголодался не по-детски. Разворачивайс…       — ГАВ! ГАВ! ГАВ!       Резкий, истеричный, тонкий лай маленькой собачки разрезал воздух, перекрыв на мгновение даже отдалённые сирены. Прямо перед капотом джипа, выскочив из-за угла, замерла девушка. Летнее платье в бело-синий горошек, соломенная шляпка с голубым бантиком, в одной руке — поводок, на другом конце которого бешено лаяла, подпрыгивала и крутилась, как юла, маленькая белая болонка с чёрными, как угольки, ушами. Девушка пыталась её успокоить, тянула поводок, но сама выглядела на грани паники, на лице — маска ужаса, но губы почему-то были растянуты в какую-то натянутую, нервную, абсолютно неуместную полуулыбку. В ней было что-то хрупкое, наивное, не от мира сего — живая капля не угасшей ещё надежды и глупости посреди всеобщего кошмара. Имамура замер, впечатлённый не столько внешностью (хотя она была чертовски мила, даже красива в этой нелепости), сколько этим разительным контрастом — хрупкая, беззащитная жизнь в мире, где выживает только жестокость.       — Понравилась? — Итидзё бросил быстрый, оценивающий взгляд на Имамуру, потом на девушку. — Или на собачку глаз положил? Старшенькие твой тип, я погляжу?       — Если ей за двадцать, то да, — честно, без тени стеснения ответил Имамура, не отрывая взгляда от этой сюрреалистичной картины. Его мозг, уже настроенный на выживание, кричал об опасности, но глаза отказывались отводиться.       — Старших любите? Похоже, это у вас в компании тренд… «Мертвяк» ваше тянет на учительницу-водителя, а ты…       — ГАВ! ГАВ! А-А-А-А-А!       На этот раз лай слился с пронзительным, раздирающим женским визгом, полным чистого, животного ужаса. Имамура вздрогнул всем телом, инстинктивно схватившись за ручку двери. Его кровь, только что замедлившаяся, снова ударила в виски.       — Шлем! — рявкнул Итидзё, его голос стал резким, командирским. Он уже доставал свой длинный багор из-за сиденья. — Я — за тобой! Чёртова железяка в пробке…       Имамура нахлобучил валявшийся на заднем сиденье старый шлем для кендо, с глухим стуком захлопнул забрало, выпрыгнул из джипа. Картина, открывшаяся ему, была как из самого дурного кошмара. Неподалёку здоровенный мертвец в разорванной ковбойке и с оторванной челюстью рвал зубами горло какому-то мужчине, уже не сопротивлявшемуся. Но ближе, в десяти шагах — та самая девушка. Она прижалась спиной к решётчатой стене магазина, отчаянно, скуля от страха, пиная ногой в балетке мертвеца-подростка в рваной куртке, который, хрипя и чавкая, тянулся к ней окровавленными, с костяшками пальцами. Собачка, как бешеный, трясущийся комок белой шерсти, яростно тянула его за штанину, но была слишком мала и легка.       Имамура рванул вперёд, забыв про осторожность, про тактику. Разбег. Мощный, отточенный удар ногой в грудь подростка-мертвеца! Тот грохнулся на спину с глухим стуком. Без тени сомнения, без колебаний Имамура занес биту — раз! Тяжёлый удар, хруст! Два! Кость проламывается! Три! Череп превращается в мокрую, тёмную вмятину. Тварь перестала дёргаться. Он наклонился, протягивая руку девушке, его голос из-под шлема прозвучал приглушённо, резко:       — Быстро! В маши…       Шаг справа. Запах тления, резкий и знакомый.       Он не успел развернуться, не успел даже понять, откуда угроза. Леденящие, скользкие от чего-то влажного и липкого пальцы впились в его плечо и спину с силой, не оставляющей сомнений — это не человек. Костяшки хрустнули под давлением. Его рвануло назад, ремень шлема врезался в кадык, перехватывая дыхание. Перед смотровой щиткой забрала — расплывшееся, синевато-серое лицо женщины с вытекшим, как варёный яичный белок, глазом. Гнилые, почерневшие зубы в оскале. Запах ударил волной — сладковатая гниль, смешанная с медью и землёй. Пасть мертвеца сомкнулась на пластике шлема у виска с сухим, дробящим звуком, пытаясь прокусить, добраться до плоти.       13:43. Академия Фудзими.       Директор Куро тяжело переставлял ноги по пустынному коридору третьего этажа. Гул приглушённых голосов за дверями смешивался с далёкими, леденящими душу стонами, доносившимися с улицы. Микроавтобусы вернулись. Груз — на два дня, от силы три, если растягивать. Он уже отрядил пару учителей варить рис в кулинарном клубе до упора, пятёрке велел раздавать воду и консервы, ещё пятеро ворочали ящики в кладовку и кабинет 2-А. Еда — вопрос решённый, пусть и временно. Но этот тактический успех не снимал стратегической тяжести.       Куро глодало отсутствие заместителя. Не страх за него — Итидзё выжил бы и в ядре реактора, хоть неделю продержался бы на одной злости и никотине. Нет. Глодало другое — одиночество. Справится ли он один? С этой бумажной волокитой, которая теперь стала вопросом жизни и смерти? С детьми, чей страх вот-вот перерастёт в истерику? С этой постоянной, виснущей в воздухе вонью — смесью пота, страха и уже улавливаемой сладковатой нотки разложения? Он не боец. По-настоящему надёжных людей — раз-два и обчелся. А тех, кто может не просто стоять, а драться и убивать, — так и вовсе один.       “Может, зря отпустил Бусудзиму, Хирано и того паренька? С ними спокойнее. Мысль проскочила, как холодная игла. Хотя... попробуй удержать — сбегут. Или взбунтуются. Только ненависть посеешь. Лучше уж на добром слове. Надеюсь, вернутся скоро. А то с одной зажигалкой порядок не наведешь...”       Проблем у директора Куро было почти столько же, сколько трещин на стенах разбитой вдребезги школы. Сейчас он обходил импровизированные «казармы» парней. Позади остались классы B, C, D и E. Впереди — A-класс. И его временный «комендант» — Шидо.       “Хоть бы в отца не пошёл. Не стал бы давить на страх ребят. Тот ублюдок... тот бы уже вовсю пользовался моментом, а не прикидывался пастырем.”       Опасения не были беспочвенны. Подойдя к двери, Куро замер, прислушиваясь. Из щели доносился голос Шидо — пафосный, назидательный, отлитый в формы проповеди:       — Мы не можем... позволить себе роскошь эгоизма! Эгоизм сейчас — это яд! Это смерть! Личное станет возможным лишь тогда, когда мы полностью, надёжно обеспечим безопасность нашей цитадели — Академии Фудзими! Да, все мы волнуемся о семьях! Но лишь объединившись, лишь подчинив частное целому, мы выработаем стратегию спасения! Лишь дисциплина...       Слова вроде правильные. Слова, которые сам Куро мог бы сказать. Но тон... Этот бархатный, властный тон, будто он вещает не испуганным детям, а пастве с трибуны. И финал речи добил последние сомнения:       — Гордитесь! Вы — соль земли! Выжившие здесь, в Фудзими, в самый страшный час! Мы остановили заразу у её порога! И только вместе, в железном единстве воли, мы преодолеем этот кризис! Запомните это!       Куро сжал в кармане рукоять револьвера-зажигалки. Холодный металл был единственной точкой опоры.       “Яблоко от яблони. Хотя... судить по паре фраз рано. Но осадок... гадкий. Надо почаще снимать его с «поста». Не дать укорениться. Чтобы не успел влить в уши учеников этой сладкой, дурнопахнущей мути.”       Он потер ладонью усталые, жгущие глаза, провёл пальцами по щетине на щеках и резко, без стука, распахнул дверь.       Шидо вздрогнул всем телом так, будто ему в спину ткнули раскалённым прутом. Маска спокойного наставника на мгновение сползла, обнажив обычный человеческий испуг.       — Здравствуйте, студенты. Учитель Шидо. — Голос Куро прозвучал ровно, но в нём вибрировала усталость, тяжёлая, как свинец. — Проблемы? Нехватка еды, воды? Просьбы есть?       — Л-лично мне ничего не докладывали, директор, — Шидо поспешно выпрямился, вставляя обратно на лицо маску. — Всё под контролем.       — Хорошо. Тогда спрошу напрямую у студентов. — Куро обвёл взглядом класс. Поднялась одна рука у окна, неуверенная.       — А можно... перевестись в класс? Хочу быть с друзьями из 2-C. Переживать... ну, это... — голос парня сорвался.       — Обсудим вечером на совете. — Куро повернулся к Шидо. — Шидо-сенсей, опросите всех в вашем классе. Передайте остальным педагогам на этаже — сделать то же самое. Составить список. Кто с кем хочет быть. Учитывать будем, но не гарантируем.       — Будет исполнено, директор Куро, — Шидо кивнул, и кивок был слишком уж подобострастным, слишком отточенным, чтобы быть искренним.       Куро, тяжело вздохнув, поплелся дальше. Четвертый этаж. Правое крыло. Девушки. Пожилой мужчина, кряхтя брел, погружённый в тяжкие думы, сквозь гул приглушённых голосов и нарастающую в ушах тишину, которая была страшнее любого шума.       Внезапный, пронзительный женский визг из кабинета 2-D врезался в эту тишину как нож в масло.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Мышцы напряглись, адреналин ударил в кровь. Зажигалка-револьвер уже была в его руке, холодная и обманчиво лёгкая. Куро пнул дверь плечом и ворвался внутрь, готовый к худшему, к кровавой бойне, к мертвецу среди живых.       — Что случ...       Весь боевой пыл выдохнул из него вместе с резким, захлёбывающимся вдохом. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь жар в ушах и пустоту в голове.       Вместо зомби или драки — он ворвался прямо в самую гущу переодевания. Полкласса студенток, застигнутые врасплох, замерли в самых разных, сюрреалистичных позах. Одна застёгивала спортивный топ поверх уже снятой белой блузки, обнажённые рёбра проступали под натянутой кожей. Другая натягивала облегающие тёмно-синие шортики, застыв на одной ноге. Третья стояла, повернувшись к двери, лишь в тончайших чёрных кружевных трусиках и простом белом лифчике, её спина была гибкой дугой. Рядом с ними, застигнутая врасплох не меньше учениц, краснела до корней волос и судорожно прикрывалась скомканной футболкой их учительница — молодая женщина из кафедры физкультуры, явно тоже решившая сменить пропитанную потом форму.       Перед директором мелькнул калейдоскоп молодых тел: худощавых и пышных, с аккуратными и внушительными формами груди, с бёдрами точеными и мягкими. Вид был откровенным, запретно-эротичным в любой другой ситуации... если бы у него сохранился соответствующий фетиш. Сейчас же мысль об этом лишь заставила горячую волну неловкости и стыда прокатиться по его старой, усталой коже.       “Боже, я влетел в женскую раздевалку. Как последний извращенец.”       Причина крика оказалась до идиотизма банальной:       — Всё, выкинула! Нашла! — фыркнула одна из девушек, стоявшая у мусорного ведра с торжествующим видом. Она трясла пустой коробкой из-под сока. — Хватит орать из-за таракана! Мёртвый уже!       Все взгляды, включая испуганный взгляд учительницы, были прикованы к ней, поэтому Куро удалось крадучись, пригнувшись, как застигнутый на месте преступления школьник, выскользнуть обратно и тихо, но быстро прикрыть дверь.       Он прислонился к прохладной бетонной стене, чувствуя, как горячая, стыдливая волна отливает от лица, оставляя после себя лишь пустую, леденящую усталость. Сердце колотилось не от испуга, а от глупого, унизительного выброса адреналина. Рука, всё ещё сжимавшая «Кольт»-зажигалку, дрогнула от внезапной слабости.       “И что я собирался сделать с этой игрушкой, если бы там был мертвец? Зажечь ему усы?... Чёрт, надо курить. Настоящую сигарету. И забыть этот... беспорядок. Времена, когда такой вид мог что-то значить, давно канули в Лету вместе со здоровьем и половиной иллюзий. Интересно, как там поживает мой молодой, но не сказать что адекватный коллега? Наверное, уже натворил дел.”       14:20. Улицы Токоносу.       Чёрный джип резко замер, перегородив узкую, заставленную мусорными баками улочку перед двухэтажным частным домом в западном стиле. Мотор заглох, и в наступившей относительной тишине стали отчётливее слышны далёкие, одиночные выстрелы, нечеловеческие вопли и гулкий треск падающего где-то стекла. Итидзё убрал ладони с липкого от пота и грязи руля, откинулся на сиденье. Глубокий, протяжный вдох. Выдох — медленный, с напряжением, будто выталкивал из лёгких не воздух, а саму копошь пережитого боя. Его рука, тяжёлая и уверенная, легла на плечо неподвижной фигуры рядом.       — Просыпайся, пацан. Отбой кончился. Пора вставать.       Имамура дёрнулся, как от удара током. Глаза распахнулись в животном, слепом ужасе, зрачки сузились в точках. Дыхание стало частым и поверхностным, свистящим, пальцы вцепились в потрёпанный кожзам подлокотника, ногти впились в материал.       — Тихо! Ты жив. Целый. Не укушен. — Голос Итидзё был резок, как удар хлыста, но действовал отрезвляюще, возвращая к реальности.       — А? К-как?! — Имамура судорожно, дрожащими руками ощупал лицо, шею под воротником куртки, грудь, ища рваную рану, клоки вырванной плоти, влажность крови.       — Шлем тебя спас. Тварь только помяла решётку, поцарапала пластик. Я пришёл, прикончил. А ты... похоже, просто вырубился. От страха. От перегрузки. — В голосе заместителя директора не было ни осуждения, ни насмешки, лишь усталая, профессиональная констатация факта, как диагноз. — Бывает. С непривычки.       — Я... я не... — Имамура смущённо умолк, боясь озвучить главный вопрос, который сверлил мозг.       — Говном не пахло. Хотя, — Итидзё презрительно сморщил нос, втягивая воздух, — вонь гнили и разложения тут так и стоит столбом. Мог и не учуять. Забей. Мы у твоего дома.       — Серьёзно? Слава... — Облегчение, тёплое и слабое, сменилось острой, щемящей тревогой. Он обернулся к заднему сиденью. — А девчонка? С собачкой? Жива? Я ж не зря... не зря чуть не сдох?       — Спроси сам.       — Чего?       — ГАВ-ГАВ!       Имамура резко обернулся, шея хрустнула. На заднем сиденье, прижимая к груди мелкого, дрожащего пса, сидела та самая девушка. Её лицо было бледным, как бумага, глаза красными и опухшими от слёз, но уголки губ отчаянно, нервно пытались изогнуться в подобии улыбки.       — З-здравствуйте... — её голос дрожал, был тонким, как струна. — Спасибо... за то, что тогда... за меня и Зика.       — ГАВ! — пёсик вильнул обрубком хвоста и лизнул её подбородок.       Имамура сглотнул комок, внезапно вставший в горле, и лишь неловко, по-деревенски кивнул. Повернулся к Итидзё, вопросительно подняв бровь.       — А...       — Помогла впихнуть твою тушу в машину. Тащить одного — геморрой. Бросить её там одну — подлость сверх меры. — Итидзё пожал плечами, будто говорил о погоде. — Зайдём? Твой же порог. Разведка боем.       — Да... Пойдемте. Вы тоже, госпожа...       — Юи. Юи Ямада. А это Зик. — девушка прижала собаку к щеке, и та завиляла сильнее.       — ГАВ!       — Я Имамура... Сейчас проверю дом. — Голос его снова стал жёстким, деловым.       Снова натянув шлем — уже не просто защиту, а спасительный талисман, — и сжимая биту так, что костяшки побелели, Имамура выбрался наружу. Улица была мертва. Ни души. Ни живых, ни тех, кто уже не дышал. Тишину нарушал только ветер, гулявший между домами и несший с собой запах гари, пыли и чего-то сладковато-отвратительного, въедливого. Дверь дома была заперта. Ключ скрипнул в замке, звук был непропорционально громким. Он шагнул в знакомый полумрак прихожей, пахнущий старой мебелью, поломочным воском и... пустотой.       — Эй! Кто дома? Пап? Мам?       Ответом была гробовая, полная тишина. Он знал это ещё на пороге, почувствовал кожей. Родителей не было. Груз тоски, тяжёлый и холодный, опустился на плечи, но волны отчаяния не случилось. Было скорее... ожидаемое подтверждение. Шанс, что они уехали, спрятались у родственников в другом конце города... он всё же был. Он всегда был «проблемным ребёнком», тем, кого «не жалко и в детдом сдать», как ляпнул как-то отец в пылу ссоры. Наверное, не всерьёз... но осадок-то остался. Теперь этот осадок стал щитом.       Итидзё и Юи вошли следом, не снимая грязной, в пыли и брызгах непонятно чего обуви — роскошь чистоты канула в прошлое вместе со вчерашним днём. Имамура махнул рукой в сторону туалета и кухни. Сам тяжело, но быстро поднялся по лестнице на второй этаж — искать оружие, аптечку, фонари, всё, что могло пригодиться не здесь, а там, в школе.       Итидзё поставил чайник на газовую плиту, заглянул в холодильник. Не наглея, достал только кастрюлю с остатками вчерашнего мисо-супа. Разогрел, разлил по трём мискам, нашёл пачку солёных крекеров. Ждал. Где-то вдалеке, на востоке, грохнул выстрел — охотничье ружьё, судя по тяжёлому, раскатистому эху. Итидзё лишь на мгновение напрягся, повернув голову, оценивая направление и расстояние. Далеко. Пока не угроза. Пока.       Трапеза в апокалипсисе проходила в тягостном, давящем молчании. Итидзё не разговаривал с набитым ртом по гигиеническому и тактическому принципу. Юи ела, потупив взгляд, неловко чувствуя себя в чужом доме среди чужих людей, переживших то, чего она лишь коснулась краем. Имамура ковырялся в миске, не в силах проглотить ком, стоявший в горле с тех пор, как он понял, что дома никого нет. Лишь Зик чавкал предложенными крекерами, счастливый и не ведающий о конце света, о котором знали все в этой комнате.       Посуда помыта в ледяной воде — экономия. Обсудили планы. А именно — куда деть Юи с Зиком.       — Я... собиралась бежать из города, к тёте в префектуру, — тихо начала Юи, вертя в пальцах пустую чашку. — Но теперь... страшно одной. Не знаю, куда идти. Дороги, наверное...       — Можете остаться здесь. — Имамура махнул рукой наверх. — Родители не вернутся... вряд ли скоро. Вряд ли будут против. Еды, воды... на пару дней есть.       — А вы? Куда дальше? — спросила Юи, подняв глаза сначала на Имамуру, потом на Итидзё.       — В школу Фудзими. Там стены, люди, хоть какая-то организация. — Итидзё вытер рот тыльной стороной ладони. — Приехали с группой за провиантом. Отбились. Должны вернуться к вечеру, иначе начнут считать потери.       — М-можно с вами? — Юи сжала руки на коленях так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Одной... с Зиком... здесь... я не смогу. Это как сидеть и ждать, когда... когда кончится еда или они придут.       — Там и так ртов хватает. На всех не напасёшься. — Итидзё холодно, оценивающе посмотрел на неё. — Прямо сейчас, госпожа Ямада, выживание — это математика ресурсов. Чем вы полезны? Кем работали до... этого?       — Н-няней. В частном садике. Ухаживала за детьми, трёх-пяти лет...       — Почти коллега. — В глазах Итидзё, налитых усталой горечью, мелькнуло что-то вроде профессионального интереса. — Со старшеклассниками управляться сможете? Та же песня, только голос погрубее и силы побольше. Малолетние бандиты в миниатюре.       — Со взрослыми... подростками не работала, — Юи смутилась, опустив глаза. — Но дети... они ведь все в душе...       — Разница — в размере проблем и силе крика. И те, и другие — сплошная головная боль и источник неконтролируемого шума. — Итидзё хмыкнул, звук был сухим, как треск сухой ветки. — Хотя... вы не орете и не мечетесь, как некоторые мои уважаемые коллеги. Держите себя в руках. Это уже плюс. Ценный навык.       Юи закусила губу, мысленно взвешивая несуществующие варианты. Выбора, по сути, не было. Быть одной здесь — смерть отсроченная. Быть с ними — шанс, пусть призрачный.       — Х-хорошо. Постараюсь... быть полезной. Не подведу.       — Не надо геройств. Герои дохнут первыми. — Итидзё отодвинул пустую миску. — Взрослых, не сломленных психически, у нас кот наплакал. Взяли бы вас, даже если б вы только и умели, что варить рис, не поджигая воду. Рис сейчас дороже золота.       Решение принято. Пора двигаться, пока светит солнце и пока улицы не заполонили те, кто выйдет на поиски с наступлением темноты. Имамура снова облачился в тяжёлую, неудобную, но спасительную экипировку кендо, проверяя крепления. Итидзё взял свой верный багор, лезвие которого было покрыто бурыми, запёкшимися подтёками и клочьями чего-то тёмного и волокнистого. Юи прижала к себе Зика, зажав ему мордочку ладонью — «Тише, солнышко, тише, не шуми...».       Выйдя на улицу, они ощутили перемену. Появились «гуляющие». Не толпа, но уже не пустота. Трое. Мужчина справа, медленно, шаркающе бредущий вдоль зелёного забора, волоча одну ногу. Пара слева — мужчина и женщина в разорванной, когда-то дорогой одежде, их движения были вялыми, механическими, словно сквозь густой сироп. Итидзё метнул найденную у дома пустую жестяную банку из-под пива. Она звякнула о асфальт в двадцати метрах. Все три твари повернули головы к звуку с одинаковой, тупой медлительностью. Угроза — только в массе, в невозможности пройти, не вступив в контакт. Значит, нужно разделять.       Проверенной тактикой — короткими шумами и отвлекающими манёврами — увели одиночку правее, за угол гаража. С парой собирались сделать то же, оттянуть подальше, но их внимание привлек другой звук — резкий, пронзительный скрип открывающейся двери соседнего дома.       “Моресато... Неужели ещё здесь?.”       Из двери, держа перед собой ржавый, согнутый гвоздодер дрожащими, белыми от напряжения руками, выскочил господин Моресато. Увидев зомби в пятидесяти шагах, он замер, лицо его побелело, как мел, глаза округлились в чистом, неразбавленном ужасе.       Имамура, не раздумывая, шагнул вперед. Страх, холодный и липкий, сжал горло, но теперь за спиной был Итидзё с его длинным, смертоносным багром и ледяным спокойствием. Это знание придавало сил, заменяло отсутствующую храбрость.       — Эй! Тухляки! Сюда, уроды! — Имамура свистнул, хлопнул битой по металлическому столбу забора. Звонкий лязг. Пара зомби заковыляла к нему, оставив Моресато. Он встретил первого, мужчину, быстрым, резким ударом биты в колено. Тот рухнул с сухим треском. Ещё два удара, быстрых, точных — глухой хруст, череп провалился, как скорлупа. Итидзё тем временем багром прижал вторую, женскую тварь к кирпичной стене и одним резким движением пронзил ей глазницу стальным острием. Движения уже отработаны, доведены до автоматизма, быстры и безжалостно эффективны. Никакой лишней жестокости, только функциональное умерщвление.       — Здравствуйте, господин Моресато. — Имамура отдышался, опираясь на окровавленную, липкую биту. Голос его звучал хрипло.       — И-Имамура? И... — Мужчина смотрел на два размозжённых тела у своего забора с немым оцепенением, его трясло так, что зуб на зуб не попадал.       — Заместитель директора Фудзими. Пацан, пошевеливаемся. Сейчас же. Не стой столбом. — Итидзё вытер лезвие багра о штанину зомби, оставляя грязную полосу. — Пока вы тут ахаете, ещё набегут.       — Вы... уезжаете? Из города? — Моресато сделал шаг вперёд, надежда, дикая и беспочвенная, вспыхнула в его глазах. — Можете... нас подбросить? Жена, дочь... Они в доме! Только до моста! До выезда! Мы сами!       — Нет. — Ответ Итидзё был плоским, твёрдым, как обух по голове. — Мы не за город. Мы вглубь. В школу Фудзими, в самый центр этого ада. Вам — не по пути.       — Пожалуйста! Только до моста! — Голос Моресато сорвался на визгливую, истеричную мольбу. Он уронил гвоздодер, который звякнул о бетон. — Отдам всё! Еду, деньги! Все, что есть в доме! Просто подбросьте! Умоляю!       Итидзё внимательно, холодно взглянул на него. Увидел не только страх, но и зарождающуюся, слепую злобу, истеричное упрямство. Этот человек не сдастся. Он будет цепляться, кричать, привлекать внимание. И погубит себя, жену, дочь, а может, и их.       — Зам... — Имамура начал, жалость и что-то вроде стыда читалось на его запылённом лице. — Может, всё же...       — Нет. — Итидзё перебил его, и голос его стал стальным, не допускающим возражений. — Мы им ничего не должны. Их дело — сидеть, молчать и ждать. Ждать, пока армия наведёт порядок, или пока не кончатся запасы. Если не понимают — их проблемы. — Он ткнул багром в голову последнего, медленно подползавшего зомби-одиночку, которого они увели за угол. Тот дёрнулся и затих.       — Но они же соседи! — вырвалось у Имамуры, в голосе прозвучал надрыв. — Мы не можем просто...       — Никаких «но». Садимся. — Итидзё резко развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь.       Имамура замер на секунду, глядя то на спину Итидзё, то на побелевшее лицо Моресато. Потом резко дёрнулся, не к джипу, а к его открытому багажнику. Вытащил один, затем, стиснув зубы так, что челюсть свело, и второй пакет — с бутылками воды, сока, банками тушёнки. Подошёл к Моресато, почти силой сунул пакеты ему в дрожащие руки.       — Берите. На пару дней. Забейтесь наверху. Не шумите. Не зажигайте свет. Не высовывайтесь. На улицах — ад. На дорогах — давка, паника, брошенные машины и... они. Вас либо сожрут, либо растопчут в давке. Бежать сейчас — самоубийство. Сидите. Ждите новостей. Молитесь, если верите. Это лучший, единственный шанс для вас. Для жены. Для дочки. Поверьте. Просто... поверьте.       Моресато смотрел то на тяжёлые пакеты в руках, то на решительное, повзрослевшее за день лицо Имамуры, то на холодную, непробиваемую спину Итидзё, уже садящегося за руль. Жажда бегства, животный инстинкт боролся с инстинктом самосохранения, подсказывающим слушаться того, кто только что разбил две головы с ужасающей лёгкостью. В глазах мелькали страх, злость, бессилие, отчаяние. Наконец, плечи его обвисли, согнулись под невидимой тяжестью. Он стиснул пакеты, пластик затрещал.       — Спасибо... Имамура... Спасибо...       — Держитесь... Выживайте... — Имамура отвернулся, не в силах больше смотреть на это поражение, на крах надежды в глазах взрослого мужчины. Он быстро прошёл к джипу и втиснулся на пассажирское сиденье. За ним — Юи, прижимающая к себе Зика, её глаза были полны слёз.       Двигатель рыкнул, завыл, и джип тронулся с места.       — Хороший поступок, малец. Идиотский, но хороший. — Итидзё не глядя на него сказал, резко поворачивая руль, чтобы объехать перевёрнутый мопед. — Теперь ты без запасов. Будешь на подножном корму.       — Одолжу у Кена. У него, наверное, сосисками весь рюкзак забит. — Имамура смотрел в боковое окно на исчезающий в зеркале заднего вида дом, на неподвижную фигуру у забора. — Не хочу думать... что они там... Погибнут от голода. Или от страха. Так... хоть шанс есть. Хоть что-то сделать.       — Правильно. — Итидзё резко дал газу, выезжая на более широкую улицу, уставленную скелетами машин. — Рановато тебе ещё в бесчувственные мудаки записываться. Успеешь нахвататься дерьма по самые уши. Пусть хоть совесть чиста будет. Пока может.       Джип рванул вперёд, вздымая клубы серой пыли, вонь апокалипсиса ворвалась в салон через приоткрытое окно, смешавшись с запахом пота, крови и страха. Они мчались назад, в самое пекло, оставляя позади островок тихой, обречённой надежды, который, может быть, уже завтра перестанет существовать.       15:04. Улицы Токоносу.       Черный джип замер, как хищник, на пустынной улице. Перед ним – жуткий танец смерти: полицейская машина, вмятая в бок грузовиком-смертником. Стекло – звездная россыпь осколков, металл – рваные раны. Итидзё скупо оглядел хаос. Удача? Или ловушка?       — Имамура. Шевелись. Свой сектор – в оба. Чисто? Прикрываешь. Подросток, стиснув биту, лихорадочно осмотрел тени подъездов, пустые окна.       — Чи... чисто. Пока что.       — Отлично. За мной. Не зевай.       Они выскользнули из машины, оружие наготове. Воздух пропитало сладковато-медным запахом крови и бензина. Итидзё двинулся к искореженной полицейской тачке. За стеклом – два мертвых стража порядка. Один – с переломленной шеей. Второй... был почти неразличим под грузовиком, сплющен в кровавое месиво.       Итидзё действовал быстро, без сантиментов. У первого трупа снял тактический пояс: складную дубинку из твердой резины, наручники. Из кобуры вытащил короткоствольный револьвер – тяжелый, холодный. Проверил барабан: пять патронов. Хоть что-то. Со вторым телом было хуже. Пришлось буквально копаться в развороченном железе и тканях, отодвигать обломки. Руки скользили по чему-то теплому и липкому. Черт. Единственная добыча – пять блестящих патронов .38 калибра, вытряхнутых из разбитого барабана второго револьвера. Не роскошь, но металл.       Он вернулся к джипу, сбрасывая трофеи на пассажирское сиденье. Имамура плюхнулся следом, с облегчением снимая шлем.       — Что добыли? — он смотрел на оружие с смесью страха и любопытства.       — Дубинка. Наручники. Пушка. — Итидзё тронул с места, не глядя на "трофеи". — Теперь в школе хоть какая-то иллюзия порядка будет. Хлипкая.       15:14. Улицы Токоносу.       Всего десять минут спустя. Джип снова замер на другой, столь же мертвой улице. Причина – легковушка, врезавшаяся в бетонный столб на полном ходу. Удар был лобовой, жестокий. Капот сложился гармошкой, лобовое стекло – паутина трещин, залитая алым. Итидзё узнал машину мгновенно. Сердце упало каменной глыбой.       — Прикрой, Имамура. — Голос стал жестче, глуше.       Он вышел, медленно, словно против воли, подойдя к водительской двери. Сквозь трещины в стекле увидел знакомое лицо. Такаяма. Его приятель-учитель из школы. Голова неестественно запрокинута, лицо и грудь – маска запекшейся крови. Смерть была мгновенной. Жесткой.       — Такаяма... — Итидзё прошептал, сжимая кулаки. — Черт. Дружище... Жаль. Из глубины салона, из-под груды детских вещей и разбитой автолюльки, донесся слабый, прерывистый плач. "Увааа... Увааа..." — жалобный, бесконечно одинокий звук в мертвой тишине улицы.       Итидзё резко дернул заднюю дверь. Замок поддался с треском. На полу, завернутый в синтетическое одеяльце, краснея и суча крохотными ножками, плакал младенец. Сын Такаямы. Чудом уцелевший в этом стальном гробу.       — Хотя бы ты... — голос Итидзё сорвался. Он наклонился, осторожно, почти с благоговением, вытащил крошечный сверток. Малыш зашевелился, его крик стал громче, требовательнее. — ...уцелел.       Он осознавал вес этого свертка. Не физический – жалкие килограммы. Вес ответственности. В школе Фудзими, в этом аду, появится младенец. Крик, пеленки, питание... Головная боль, умноженная на тысячу. Риск для всех. Но оставить здесь? Среди мертвецов и разбитого стекла? Нет. Абсолютное, железное "нет".       — Юи. — Итидзё поднес ребенка к открытому окну джипа. — Держите. Крепче. Девушка, широко раскрыв глаза, автоматически приняла плачущий сверток, прижала к груди. Зик заскулил, тычась носом в одеяльце.       — Нам... — Итидзё сел за руль, лицо стало каменной маской, скрывающей бурю внутри. — ...придется сделать крюк. За детским питанием. И всем остальным. Всей этой... ерундой. — Он знал, что посылает их всех в потенциально смертельную засаду за банкой пюре и памперсами. Ради чужого ребенка. Риск неоправданный. Безумный.       Молчание в машине повисло тяжелым свинцом. Никто не сказал "против". Ни Имамура, сжимавший биту и глядевший на кричащего младенца с растерянной жалостью. Ни Юи, качавшая малыша и шептавшая что-то успокаивающее сквозь слезы. Даже Зик притих. Итидзё повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал.       — Верно, — его голос прозвучал неожиданно тихо, почти с усмешкой, глядя в зеркало заднего вида на Имамуру. — Рановато нам еще записываться в законченные мудаки.       Джип рванул вперед, увозя живых, мертвых и новую, хрупкую жизнь в клубке апокалиптических надежд.       15:20. Магазин «Солнечный Островок» (бывший).       Итидзё стоял, словно заблудившийся во времени, перед яркими, пыльными полками с товарами для младенцев. Некоторые гирлянды ещё мигали жалкими, цветными огоньками, питаясь от умирающего аварийного блока. Воздух был густым, приторным — смесь детской присыпки, ароматизированных влажных салфеток и подкрадывающейся, неумолимой затхлости.       “Лет двадцать не копался в этом… вавилоне. Сколько всякого наворотили. Удивительно, как быстро рай становится складом.”       Пока он методично, почти автоматически совал в полупустой пакет баночки с пюре, пачки растворимой каши и подгузники (сориентировался по этикеткам с возрастами — «от 0 до 6 мес.»), Имамура у прилавка с консервами пополнял свои поредевшие запасы. Зик на руках у Юи настороженно сопел, улавливая чужие, холодные запахи в мертвой тишине. Его собственные шаги отдавались под сводами пустого магазина глухими, одинокими ударами.       — Имамура, — Итидзё не поднимал головы, засовывая последнюю упаковку влажных салфеток с рисунками уток, — бери мой пакет. К машине. Я — минута.       — Не задерживайтесь, — Имамура бросил взгляд на затемнённые, зияющие проходы за прилавком. Полки стояли криво, товары были сметены на пол. — Пусто, но… жутко. Одному опасно.       — Знаю. Одна минута. — Итидзё махнул рукой, уже двигаясь вдоль тёмных, выключенных холодильных витрин, где когда-то лежали йогурты и молоко.       Имамура ушёл, его шаги затихли, растворившись в гулкой тишине. Итидзё остановился у полки с пивом и слабоалкогольными напитками. Его взгляд скользнул мимо крепкого янтарного — нет, трезвость сейчас дороже любой кратковременной разрядки. В пакет полетели десять банок безалкогольного, жесть холодно звенела. Дрянь, конечно. Но сейчас сойдёт. Хоть иллюзия выбора… хоть призрак нормальности.       Он повернулся направо, к тускло светящемуся прямоугольнику выхода.       И замер.       В трёх шагах, в проходе между стеллажами, заваленными плюшевыми мишками и яркими кубиками, стоял Он. Мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Рубашка в клетку разорвана и пропитана бурой, засохшей коркой, на открытых руках и шее — рваные, сочащиеся тёмным йодом язвы укусов. Лицо землисто-серое, один глаз затянут молочным бельмом, другой — мутный, остекленевший, устремлённый куда-то сквозь Итидзё, в пустоту за его спиной. Живой мертвец. Тихий. Затаившийся в этом детском раю, как змея в цветущем саду.       “И где ты, сволочь, так притаился? В куче плюшевых мишек? Ждал, пока придут за погремушками?” — мелькнула мысль, холодная и резкая, как лезвие скальпеля.       Страха не было. Был мгновенный, выверенный расчёт расстояния, оценка угрозы. Правая рука сама потянулась к знакомому, надёжному древку багра за спиной. Лезвие чуть звякнуло о пряжку ремня. Готов. Прорваться к выходу боем — единственный вариант. Бежать — глупо, спина беззащитна.       Мертвец сделал шаг. Медленный, неуверенный, будто пробуя землю. Раздался сухой, звонкий хруст раздавленной пластмассовой погремушки под его рваным, забрызганным грязью ботинком.       — …ххх… — только хриплый, безвоздушный выдох из перекошенного, почерневшего рта.       Ещё шаг. Он задел плечом шаткую пирамиду из коробок с конструктором. Они с грохотом, подобным пушечному залпу в этой тишине, рухнули на пол, рассыпав разноцветные детали.       — …ххх…       И ещё. Совсем близко. Запах — густой, сладковато-гнилостный, с нотками разложения и старой крови — ударил в нос, заставив слегка сморщиться. Тишина была настолько густой, что слышалось жалкое, предсмертное жужжание умирающих неоновых ламп где-то на потолке.       Итидзё знал: эта медлительность — обман. Они могут рвануть как пружина в последний момент. Он резко, коротким движением швырнул банку безалкогольного пива из пакета. Она грохнулась в полуметре от твари, брызгали пеной и жидкостью по глянцевому полу.       Мертвец даже не вздрогнул. Не ускорился. Не проявил ни малейшего интереса к шуму. Просто продолжил своё тягучее, нелепое шествие к первоначальному источнику звука — к Итидзё, наступив в растекающуюся лужу пива. “Медляк. Обычный, дешёвый экземпляр. Ясно.”       Итидзё фыркнул, почти с презрением. Пачкать багор, магазин, себя — тратить силы и время на такую дрянь? Бессмысленно. Он просто сделал широкий, спокойный шаг в сторону, обошёл застывшую, бормочущую фигуру по соседнему прилавку, заваленному коробками с соком. Мертвец, уткнувшись в полку с силиконовыми сосками, безуспешно пытался пролезть сквозь неё, слабо реагируя на шорох удаляющихся шагов.       Через десять секунд Итидзё был у выхода. Он толкнул дверь, и яркий, пусть и мутный, свет умирающего дня ударил ему в лицо, слепя после полумрака. Последнее, что он увидел, обернувшись на пороге — фигура медляка, наконец-то развернувшаяся и неуклюже, как марионетка с оборванными нитями, бредущая к распахнутой двери, привлечённая уже не им, а рокотом мотора джипа и гулом реального мира.       “Медляк,” — констатировал он мысленно, плюхаясь на водительское сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным стуком, отрезая тот сюрреалистичный мирок.       — Всё в порядке? — спросила Юи, качая на руках начавшего хныкать малыша.       — Нашли идиота. Медленного. Безмозглого. — Итидзё тронул с места, резко выжимая сцепление. — Проехали. Не стоит выеденного яйца.       Джип рванул вперёд, оставляя позади яркий, абсурдный, застывший кошмар «Солнечного Островка» и его единственного, неторопливого, жалкого обитателя. Впереди была последняя остановка этого долгого, кровавого, бесконечного дня. И хрупкая надежда на стены школы Фудзими, которые теперь казались не просто убежищем, а единственным островком смысла в океане безумия.       15:40. Подъём к школе Фудзими.       Чёрный джип, покрытый толстым слоем серой пыли, въевшейся грязью и тёмными, запёкшимися брызгами, медленно, с осторожностью разведчика, полз вверх по извилистой дороге к школе. Итидзё сбавил скорость почти до минимума, проезжая мимо чёрного, маслянистого, обугленного пятна на асфальте — жалкие, ничтожные остатки утренней попытки ритуальной кремации. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, всё ещё нес сладковато-горький, приторный запах горелой плоти и волос, смешанный с пылью и запахом горящей где-то вдалеке резины.       — Вроде… на месте, — пробормотал Имамура, высматривая в придорожных кустах знакомый, неестественный силуэт. Тот самый мужчина, что свел счёты с жизнью на рассвете под цветущей сакурой. Он лежал, привязанный к дереву, неподвижный. — Не шевелится.       — Полицейские на развязке. Такаяма в своей машине. — Итидзё бросил короткий, оценивающий взгляд в зеркало заднего вида, словно проверяя, не идёт ли за ними хвост. — Тоже не шелохнулись. Значит, ключ — укус. Царапина. Заражение. Не просто смерть от горя или пули. Хоть какая-то ясность в этом бардаке.       — Хоть какие-то… положительные новости, — вздохнул Имамура, потирая переносицу под тяжёлым, пропахшим потом и страхом шлемом. Голос его звучал глухо, устало.       — Странные вы, — тихо, почти шёпотом проговорила Юи с заднего сиденья, прижимая к себе свёрток с тихо сопящим младенцем. Зик, свернувшийся калачиком у её ног на грязном полу, лишь глухо, во сне тявкнул: «Гав!» — как будто соглашаясь с её невысказанной мыслью.       — Есть немного, — хрипло, беззвучно усмехнулся Имамура, и усмешка была похожа на гримасу боли.       Ворота школы, грубо укреплённые сдвинутыми партами, шкафами и тросами, показались впереди, как крепостные ворота в мрачном средневековье. Джип остановился в десятке метров. За створками замельтешили тени — фигуры учителей с импровизированным оружием. Механизм заскрипел, железо пронзительно завизжало, и ворота медленно, нехотя распахнулись, впуская их обратно в относительный порядок. Навстречу, неторопливой, но твёрдой походкой вышел сам директор Куро. Его улыбка была тёплой, профессиональной, отточенной за десятилетия, но не дотягивала до глаз, в которых читалась только бесконечная, копившаяся часами усталость. Лицо осунулось, мешки под глазами казались сине-фиолетовыми, седые, когда-то ухоженные усы поникли. Весь он, от помятого пиджака до слегка дрогнувшей руки, дышал такой всепоглощающей усталостью, что казалось, вот-вот рухнет и развалится на части.       — Долго же вы… задержались, — голос Куро был хриплым, простуженным, но он старался звучать ровно, властно, как и положено капитану тонущего корабля.       — Дороги — кладбище машин и тел, — Итидзё вылез из джипа, его движения были скованными, будто у старика, каждое суставное сочленение отдавалось болью. Он крепко, по-мужски пожал руку Куро — это было не приветствие, а скорее тактильная проверка, короткий код: «Жив? И я жив. Мы оба ещё здесь.» Времена, когда такие встречи были обыденностью, канули в Лету вместе со вчерашним утром. — Привезли… пополнение. Не только консервы.       — Гостям всегда рады, — Куро кивнул, его взгляд, быстрый и аналитический, скользнул к джипу, к силуэтам на заднем сиденье, — если их намерения, разумеется, не включают поедание наших студентов. Варварские манеры сейчас не в моде.       Дверца заднего сиденья открылась. Вышла Юи, неловко придерживая свёрток с ребёнком, спотыкаясь на неровном асфальте. Зик выскочил первым, настороженно обнюхивая незнакомую, пропахшую страхом и потом территорию, но, к счастью, не подал голоса.       — Юи Ямада, — представилась девушка, слегка, неуверенно кланяясь. — Это Зик. И… это сын мистера Такаямы.       — А сам Такаяма?.. — Куро почувствовал знакомый, холодный комок в груди, хотя ответ знал уже по выражению лиц, по тому, как Итидзё избегал прямого взгляда, по тому, как Юи прижала ребёнка к себе чуть сильнее.       — Мертв, — Итидзё констатировал без прикрас, без смягчающих «к сожалению». Факт, как удар топора. — Лобовое. На выезде из города, на перекрёстке у старой почты. Не успел увернуться. Или не захотел.       Куро закрыл глаза на долгое, тягучее мгновение. Глубже, со свистом втянул воздух, будто перед прыжком в ледяную воду.       — Ещё одна… горькая капля в этом бескрайнем море смерти и кошмара. — Его голос дрогнул лишь чуть-чуть, лишь в самом низком регистре, почти неуловимо. Он осторожно протянул руки к Юи, ладони были шершавыми, с жёлтыми пятнами от никотина. — Давайте, дитя… Дай-ка его мне. Так, так… Маленький солдатик. Попал в самую гущу событий. — Он покачал свёрток, и Хикару, потревоженный движением и чужими запахами, слабо, жалобно захныкал, сморщив крошечное личико.       — Есть ещё кое-что, — Итидзё, не глядя, достал из внутреннего кармана своей потрёпанной куртки тяжёлый, холодный револьвер системы «Смит-Вессон» и пачку потрёпанных патронов к нему. Положил всё это в протянутую ладонь Куро. Металл был холодным, почти обжигающим, и невероятно, символически весомым в его ладони.       Куро взвесил оружие, перевернул в руке, его губы тронула горькая, кривая усмешка, больше похожая на гримасу.       — Это… определённо не зажигалка. Хотя бы по весу. И по запаху. — Он понюхал ствол — слабый, едкий запах оружейной смазки и чего-то ещё, металлического, смертного. — Пахнет серьёзно.       — Снял с пары покойных полицейских. Лежали в кювете, обнявшись. Добро не пропадать. Теперь у нас есть хоть один аргумент, который не стыдно предъявить.       — Грустные… и одновременно облегчающие душу вести, — Куро осторожно, как драгоценность, убрал револьвер в глубокий карман пиджака. Патроны — в другой. Вес перераспределился, пиджак оттянулся набок. — Теперь не придётся глупо щелкать игрушкой и надеяться на эффект неожиданности, когда нужно будет… ну, вы понимаете. А это… — он кивнул на ребёнка, которого Юи снова прижала к груди, — головная боль посерьёзнее. Живая, дышащая и требующая тишины.       — Имамура, — Итидзё повернулся к подростку, который стоял, прислонившись к джипу, сняв наконец шлем, — устрой наших гостей. Найди тихое место, где ночной плач не привлечёт… нежелательного внимания. В медпункте, может. Или в кладовке на втором. Мисс Ямада, — он посмотрел на Юи, и взгляд его был не мягким, но и не враждебным — профессионально-оценивающим, — не сочтите за труд… присмотрите за мальчиком? Хотя бы первое время. Пока мы тут разберёмся с более шумными проблемами.       — К-конечно! — Юи поспешно кивнула, но в её глазах читалась чистая, неподдельная паника. Она была няней для детей, которые уже ходили и говорили, а не для этого красного, кричащего комочка беспомощности. — Хотя… я никогда не нянчила таких крошек… Я… постараюсь изо всех сил! Но… как его зовут? Вы знаете?       Итидзё замер. На него нахлынула волна памяти — шумный, прокуренный учительский кабинет на третьем этаже, запах старого кофе, мела и дешёвого дезодоранта. Такаяма, сияющий, как новогодняя ёлка, с красными от счастья (а может, и от выпитого накануне сакэ?) глазами, размахивал дешёвыми сигарами, тыча ими в грудь коллегам. «Мальчишка! Здоровый, орет как сирена! Жена — героиня! Отходила все девять месяцев, как танк! А имя… имя мы выбрали… Хикару! Хикару Танака! Как вспышка света, понимаете? В нашу серую, унылую учительскую жизнь!» Голос Такаямы, громкий, смех, хлопки по спине… Картинка была такой яркой, такой живой, такой глупо-радостной на фоне окружающего их сейчас ада, что на мгновение перехватило дыхание.       — Хикару, — имя сорвалось с его губ неожиданно тихо, приглушённо, и горло на мгновение свело болезненным спазмом. Он откашлялся, звук был резким и сухим. — Мальчика зовут Хикару Танака. Как вспышка света.       Куро тяжело, будто поднимая гирю, вздохнул, глядя на крошечное, сморщенное личико, на тёмные, беспомощно сжатые кулачки.       — Ну что ж… Добро пожаловать в наш хрупкий, самодельный ковчег, Хикару-тян. Света нам сейчас ох как не хватает. Будем надеяться, твоя вспышка окажется долгой. — Голос его звучал устало, но в нём, в самой глубине, пробивалась какая-то тёплая, почти забытая нота.       Он бережно передал ребёнка обратно в дрожащие руки Юи. Итидзё, не сказав больше ни слова, уже шёл к зданию школы, его спина была прямая, солдатская, но плечи казались невыносимо тяжёлыми, будто на них лежала тяжесть всего этого дня, всех этих смертей. Куро, кряхтя, поправил пиджак с новым, смертоносным грузом в кармане и, бросив последний взгляд на закатное небо, поплёлся за ним — в кабинет, где ждали горы бумаг, списков и тяжкие, не имеющие правильных ответов решения. Юи, прижимая к груди тёплый свёрток с Хикару и с трудом подзывая заинтересовавшегося новыми запахами Зика, пошла следом за Имамурой — в неизвестность нового, страшного убежища, где ей предстояло стать няней для «вспышки света» в мире, погружающемся во тьму.       16:00. Кабинет директора. Школа Фудзими.       Тяжёлая дверь прикрылась, отсекая гул коридоров и плач сверху. Итидзё плюхнулся на потертый кожаный диван, взметнув облачко пыли. Запах — старые книги, тщетность, въедливая нота дезинфекции.       — Новости? — Итидзё начал с главного, растирая виски. Голос глухой, как удар по пустой бочке.       Куро, усевшись за стол, захлебнувшийся бумагами, тяжело вздохнул.       — Какие новости в осажденной крепости, где гарнизон — испуганные дети? Плач. Шепот. Страх, съедающий изнутри. С утра — тихий ад. — Махнул рукой в сторону окна, занавешенного плотной тканью. — Изменилось только количество ртов и глубина отчаяния.       — Планы на вечер?       — Набить желудки. Раздать припасы. И молиться, чтобы сон пришёл быстрее. Сон — лучшее лекарство от мыслей. Хуже — только бодрствование в этой... тишине. — Очки сползли на кончик носа.       — Родители? Ещё приезжали?       — Четыре машины. Забрали шестерых. — Куро вытащил из стопки листок. — Ещё двое... исчезли. Перелезли через забор с заднего крыла. Надежда на встречу или юношеский максимализм.       — Надеюсь, их трупы я не найду завтра на обочине, — произнёс Итидзё беззлобно, с ледяной усталостью. Смерть стала статистикой.       — Как наши мальчишки? — в голосе Куро пробилась искра. — Не сломались после рейдов?       — Сработались. Рано памятники ставить, но... да. В трудную минуту я бы на них положился. Они хотя бы понимают: выживание — грязная работа, а не ожидание чуда.       — Здесь большинство — просто дети, Итидзё. — Куро покачал головой, взгляд отрешенный. — Как ни рядись в тогу взрослости, внутри — испуганный щенок. У многих нет сил даже подняться с пола. Оцепенение.       — Если бы мертвецы прорвались сейчас... — Итидзё холодно предположил, — страх сменился бы инстинктом. Самосохранение заставило бы двигаться.       — И давиться в дверных проемах, — Куро закончил мысль с горькой прямотой. — Без паники? Без руководства? — Вытащил потрепанную колоду, перетасовал. Карты шуршали оглушительно в тишине. — Я бы точно сдох за этим столом, перебирая козырного туза. Сыграем партию до ужина?       — Вечерком. — Итидзё поднялся, кости затрещали. — Сейчас: баррикады, припасы, добровольцы на ночной дозор. Работы вагон. Хотя львиную долю нельзя сделать. Нечем.       — Загляни к Хаяси-сенсей и нашим героям. И... — Куро протянул сложенный листок. Лицо стало серьёзным, усталым. — Присмотри за некоторыми.       Итидзё развернул. Знакомые фамилии, пометки: «Истеричка», «Паникёр, сеет слухи», «Тихо пьёт в кладовке физрука», «Амбициозен, опасен?».       — Надо бы успокоительными запастись, — сухо прокомментировал. — Нервы не у всех калёные, как у нас.       Подошёл к пепельнице на столе Куро. Чиркнул зажигалкой — раз, два. Уголок листа вспыхнул, почернел, скрутился. Имена и подозрения превратились в горстку серого пепла. Итидзё размазал пепел пальцем. Пора за работу.       Баррикады у главного входа — уродливые грудня из парт, шкафов, стульев, скрепленные гвоздями, лентой, веревками и отчаянной надеждой. Итидзё толкнул плечом — конструкция заскрипела, но держалась. «Лучше, чем утром. Хуже, чем нужно». Кивнул дежурным — те устало махнули в ответ. Иллюзия безопасности.       Кладовка на втором этаже — тесная, пропахшая старым картоном. Полки, ломившиеся утром, теперь почти пусты. Несколько бутылок воды, как солдаты в последнем строю; два десятка банок; мешки с рисом. «На два дня. Три — если сильно экономить». Замок щёлкнул с невесёлой окончательностью.       Класс 3-А. Тишина не просто отсутствие шума. Она густая, прилипчивая. Ученики сидели на матах неестественно прямо, взгляды прикованы к фигуре у доски. Шидо стоял спокойно, руки свободно опущены. Выражение — внимательное, почти отеческое.       — ...понимание ситуации — ключ, — голос ровный, разумный. — Мы не просто переживаем кризис. Мы в эпицентре глобального сдвига. Старые социальные структуры... на них нельзя полагаться. Выживут сплочённые. — Пауза, взгляд, тёплый и ободряющий, скользнул по рядам. — Наше единство здесь — биологическая необходимость. Мы — ядро, которое переживёт этот ад.       Шаг вперёд, тон чуть настойчивее:       — Это накладывает ответственность. На всех. Дисциплина, доверие, подчинение решениям тех, кто несёт бремя. Это не угнетение. Цена коллективного выживания. Цена... продолжения.       Дверь скрипнула. В проёме — Итидзё.       Шидо обернулся плавно. На лице мгновенно расцвела искренняя улыбка радушия.       — Заместитель директора Итидзё! Как кстати! Мы как раз о базовых принципах группового выживания. Дисциплина, доверие, сплочённость вокруг центра решений. Фундамент, верно? — Мягко направил вопрос в класс. Несколько сдержанных кивков.       Итидзё вошёл, взгляд сканировал комнату. Тишина. Слишком идеальная. Позы — не расслабленные, а замершие. В глазах — не фанатизм, а глубокая, почти гипнотическая убеждённость.       — Директор Куро просил убедиться, что всё в порядке, — нейтрально. — Припасов хватает? Возникали сложности с самоорганизацией?Шидо мягко покачал головой, улыбка стала понимающей.       — Сложности? Неизбежны на первых порах. Страх, непонимание... Естественно. Но мы работаем. Вместе. — Снова тёплый взгляд по классу. — Ребята осознают: только через абсолютное доверие структуре и жертву личными импульсами мы обеспечим... продолжение жизни. Это наш долг.       В тоне — не пафос, а спокойная убеждённость, как о законе физики. Итидзё почувствовал ледяное под спокойной поверхностью. «Продолжение жизни. Долг». Эвфемизмы, скрывающие ту же больную мечту, но обёрнутую в логичную, почти научную упаковку. Опаснее открытого безумия.       — Рад, что процесс идёт, — кивнул Итидзё, взгляд задержался на самых «убеждённых». — Патрули усиливаются. Ночь — время повышенной опасности. Настоятельно рекомендую всем оставаться в классе после отбоя. Любой шум может привлечь внимание. Безопасность группы превыше всего. Любая угроза ей... будет устранена. Незамедлительно. — Подчеркнул последние слова, глядя прямо на Шидо.       В глазах Шидо мелькнуло — не страх, а холодная настороженность, как у змеи, почувствовавшей вибрацию. Улыбка осталась, но в ней появилась стальная нотка.       — Абсолютно верно, заместитель директора. Бдительность и тишина. Ради общего блага. Мы усвоили. — Лёгкий наклон головы, поза — готовая к обороне.       Итидзё развернулся, вышел. Дверь закрылась. За спиной — не ненависть, а измерение. Холодный, расчётливый взгляд хищника, оценивающего помеху. В классе — секундная тишина, затем мягкий, убедительный голос Шидо зазвучал снова, ещё более успокаивающе. Итидзё понял: враг умен. И умеет прятать безумие за маской разумного лидера. Это делало его в разы страшнее.       Коридор третьего этажа. Воздух спёртый — немытое тело, пот, страх, тушёнка. Гул голосов из открытых дверей сливался в низкий, тревожный фон, как в больнице перед отбоем.Нигде открытого бунта. Нигде паники. Но везде — истощение. Физическое, душевное, эмоциональное. Ситуация, как верно отметил про себя Итидзё, была «хуже, но не критически». Порох сырой, но искра не упала.       «Критически» было бы, если бы эти сжатые пружины лопнули одновременно. Или если бы Шидо решил, что его час пробил.       Итидзё дошёл до лестницы на четвёртый этаж, опёрся ладонью о холодную бетонную стену. Измученное лицо — непроницаемая маска, но в глазах — тяжесть неподъёмного груза. Гул, запахи, образы апатии — всё навалилось свинцовой гирей. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Не принесло облегчения.       «Будет хорошо... если протянем ещё одну ночь».       Четвёртый этаж. Воздух плотнее, теплее — парфюм, пот, сладковато-кислое, как несвежее белье. Гул выше, нервнее, прорезался всхлипами и резким шёпотом.       Итидзё остановился у двери 4-B. Рука тянулась постучать — дверь резко приоткрылась. В проёме — девушка. Старшеклассница. Каштановые, растрёпанные волосы. Лицо покрасневшее от духоты.       Белый лонгслив с синими полосками, явно мал — ткань туго натянулась, обрисовывая упругую грудь, прилипла от пота, проступали полупрозрачные участки у горловины, под мышками.Внизу — шорты Бурума. Короткие. Неприлично. Синие, с белой окантовкой, облегали как вторая кожа, едва прикрывая верх бёдер. Линия бикини угадывалась под тонкой тканью. Любое резкое движение — и превратятся в поясок.       — Всё в порядке? — Итидзё перевёл взгляд с ног на лицо. Голос ровнее, чем он чувствовал.       — Н-нормально, сенсей... — поправила прядь, голос срывался. — Просто... душно. И запах...       Кивнул, шагнул к двери.       — Проверю...       Девушка метнулась, преграждая путь. Глаза расширились от паники.       — Стойте! Не заходите! Там... сейчас нельзя.       — Нельзя?       Она понизила голос до шёпота, щёки и шея залились краской.       — Большинство... полуголые. Шорты сняли, кто-то... без всего. Потому что... форма. Два дня в одной, пот, грязь... воняет потом, сенсей! Въелось в ткань! Дышать нечем!       — Тогда душ, — прямо, с усталой логикой. — Гигиена критически важна.       — Душ? — в её голосе прорвалась истеричная нота. — Вы с ума сошли? Она же... из труб. Может, заражена. Все говорят... А мальчики... если увидят, когда мы идём... они сейчас... они же думают, что всё можно! Всё!       Итидзё замер. Глубоко вздохнул. Поднял руку, снял очки, протёр переносицу.       — Если бы из кранов текло заражённое, — голос плоский, усталый, — мы бы уже ходили. Она из скважины. Та же, что в бутылках. А насчёт мальчиков — организованные группы. Дозор из ваших же. Или вы предпочитаете гнить в собственной вони и сойти с ума к утру? Выбор. Но сейчас. Идите, собирайте учительниц.       Девушка смотрела широко раскрытыми глазами. Кивнула, юркнула обратно в душный класс. Итидзё остался стоять, вдыхая тяжёлый воздух.               День-Z+1. 17:25. Четвертый этаж, Правое крыло. Коридор у лестницы.       Итидзё не пришлось ждать долго. Из классов, словно тени из душных пещер, стали появляться учительницы. Их вид был красноречивее любого доклада. Облако тяжёлого воздуха сгустилось — парфюм, пот, отчаяние.       Они столпились вокруг него. Степени одного и того же распада.       Хасэгава подошла первой, пытаясь сохранить видимость собранности. Короткие пышные кудри слиплись на висках. Очки сползли на кончик носа. Розовый пиджак расстёгнут до середины груди, открывая мокрый от пота воротник блузки и округлый силуэт груди. На обычно мягком лице — глухая усталость.       Сираиси Май двигалась как автомат. Строгий жист расстёгнут наглухо, галстук болтался удавкой. Короткие волосы потеряли форму, очки запотели. На лице — пустота замешательства. Её дыхание было частым, поверхностным, с лёгким присвистом.       Фуджимото Рейко нервно теребила край кардигана. Распущенные волосы прилипли к шее. Но больше всего выдавали состояние руки — они мелко и беспрестанно дрожали, сжимая и разжимая кулачки, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору.       Судзуки Аяко, самый старший педагог. Строгий пучок расползся, седые пряди выбились. Лицо землистого цвета, исчерчено морщинами усталости. Тёмный костюм висел мешком. В запавших глазах — не страх, а изматывающее отчаяние ответственности, которую она больше не могла нести.       Аоки Юми, молодая, но выглядевшая хуже всех. Небрежный хвост, размазанная тушь чёрными тенями под заплаканными глазами. Она постоянно шмыгала носом, дрожащие руки прижимали к груди папку как щит. Блузка, мокрая от слёз и пота, прозрачно обрисовывала контуры тела.       Их шёпот сливался в монотонный гул, как жужжание раненых пчёл. В глазах — немой вопрос и стыд. Стыд за свой вид, за беспомощность, за то, что пиджаки расстёгнуты, а блузки прилипли к телу.       — Коллеги, — начал Итидзё, голос резкий, деловитый, отсекая пространство для паники. — Ситуация с гигиеной критическая. Только что услышал от ученицы: духота, полуобнажённые из-за жары, жуткий запах. И главное — парализующий страх перед вниманием мальчиков с нижнего этажа.       Он видел, как Сираиси сглотнула, как Фуджимото сжала дрожащие руки, как Аоки опустила взгляд. Даже Судзуки кивнула с мрачным пониманием.       — Это не дискомфорт. Это прямая угроза психическому здоровью и рассадник инфекций. Немытое тело в стрессе — бомба. Страх перед гигиеной из-за страха перед соседями — путь к деградации. Решение одно: организованные процедуры. Безопасно. Под контролем.       Он перечислил чётко, как пункты приказа:       Сформировать группы по 5-7 человек. Первыми — самые стойкие и те, кому хуже всего.       Выделить дозор из надёжных девушек. Вооружить чем есть. Контролировать коридор от лестницы до душевых. Никого постороннего не подпускать.       Душ — строго по графику. Не более 5-7 минут на человека.       Вы сопровождаете свои группы. Вы — гарант безопасности внутри душевых.       Итидзё окинул их тяжёлым взглядом.       — Это не просьба. Это приказ для поддержания порядка. Ваши ученицы парализованы страхами. Вы должны быть их щитом. Демонстрируйте уверенность, даже если её нет. Подавите свою усталость. Ради них.       Затем его голос стал грубее, практичным. Он жестом обозначил их расстёгнутые пиджаки, мокрые блузки.       — И хватит себя мучить. Сейчас не до формальностей. Снимайте пиджаки. Если жарко — расстёгивайте рубашки. Проветривайте одежду. Если нужно — раздевайтесь в классах, пока девочки в душе, чтобы просушить. Главное — чтобы вы могли дышать и думать. Ваш комфорт и функциональность важнее условностей. Мы и так на пределе. Не усугубляйте.       Тишина. Лёгкая волна смущения. Хасэгава покраснела, машинально потянула полы пиджака. Сираиси отвела взгляд, пальцы зашевелили на пуговицах. Фуджимото опустила глаза. Судзуки глубже нахмурилась. Аоки судорожно попыталась застегнуть пуговицы на прозрачной блузке, потом замерла. Никто не возразил. Стыд уступил место усталому принятию.       — Вопросы? — надел очки.Молчание. Лишь коллективный, тяжёлый вздох.       — Тогда приступаем. Быстро и спокойно. От вашей организованности сейчас зависит многое. — Шагнул назад, давая пространство.       Учительницы обменялись краткими взглядами. Хасэгава поправила очки. Сираиси выпрямила спину. Фуджимото перестала дрожать. Судзуки кивнула с мрачной решимостью. Аоки вытерла лицо рукавом, подбородок подняла. Разошлись к классам — всё ещё потные, испуганные, но с ясной задачей и странным облегчением от того, что можно наконец снять этот проклятый пиджак.       Итидзё смотрел им вслед. Иногда для сохранения рассудка нужно просто разрешить себе быть немножко голым.       День-Z+1. 17:45. Школьный медпункт. Первый этаж.       Медпункт пах пылью, старыми бинтами и отчаянием. Итидзё задержался на пороге. Единственный свет — тусклый аварийный фонарь.       На единственной свободной койке сидела Кёко Хаяси. Рыжевато-каштановые волосы в небрежном хвосте вобрали пыль комнаты. Длинные пряди свисали по бледным щекам. Светло-карие глаза за мутными стёклами очков смотрели в пустоту. Медицинский халат расстёгнут на груди, открывая промокший от пота топ, подчёркивающий усталую полноту фигуры. Висел мешком.       Вокруг — царство хаоса. Коробки, баночки, блистеры, ампулы. Лекарства на любой диагноз и на любой конец света. Всё, что она смогла бессистемно сгрузить сюда, словно пытаясь собрать рассыпавшийся мир в кучу таблеток.       Итидзё не спросил «Как ты?». Не спросил «Что это?». Просто вошёл. Нашёл заварочный чайник. Сполоснул под тонкой струйкой воды. Два стакана. Включил электрический чайник — тот жалобно зашипел.       Звук кипящей воды слегка вывел Кёко из ступора. Глаза медленно сфокусировались на его руках, разливающих тёмный чай. Пар струйками поднимался к потолку.       — Выпейте со мной чаю, — голос низкий, ровный, без давления. Протянул стакан. — А потом ложитесь спать. Сейчас.       Кёко медленно протянула руку. Пальцы слабо дрогнули, обхватывая тепло. Не сказала ни слова. Поднесла к губам, вдыхая пар. Итидзё сел на табурет напротив, пил молча, глядя в сторону груды лекарств.       Тишина стояла густая, но не неловкая. Наполненная усталостью двух людей, достигших предела. Тиканье часов на стене громче, чем их дыхание.       Когда стаканы опустели, Итидзё встал. Начал методично разгребать хаос. Блистеры — в коробки. Баночки — по полкам. Ампулы — в контейнер. Его руки двигались автоматически, выстраивая порядок из её краха. Звяканье стекла — единственный ритм в застывшем мире.       Кёко смотрела на его руки. Плечи опустились ещё ниже. Апатия сменилась тяжёлой, животной усталостью. Медленно, с трудом, легла на койку. Халат расстёгнулся ещё больше — ей было всё равно.       Итидзё закончил. Поставил последнюю коробку. Подошёл к койке. Кёко лежала на спине, глядя в потолок, глаза полуприкрыты.       — Если не заснёте, — тихо, но чётко, — выпейте снотворное. Одну таблетку. — Микроскопическая пауза, взгляд скользнул по полкам. — Только не из жёлтой банки. Там слишком сильная доза для сейчас.       Кёко не ответила. Слабо кивнула, повернув голову. Дыхание стало глубже.       Итидзё потушил фонарь. Почти полная тьма. Вышел, тихо прикрыв дверь.       В темноте Кёко лежала неподвижно. Через минуту рука полезла в глубокий карман халата. Пальцы нащупали маленький, гладкий диск. Таблетку. Даже не глядя — знала: круглая, с фаской. Жёлтая. Из той банки, что он убрал на верхнюю полку.       Она зажала её между большим и указательным пальцами, прижала к губам, но не проглотила. Просто чувствовала её вкус — горьковатый, химический — сквозь кожу. Самый лёгкий и самый тяжёлый выбор в темноте.       Пока за дверями медпункта школа погружалась в тревожную, душную ночь.              День-Z+1. 18:20. Крыша школы. Перед обсерваторией.       Холодный бетон крыши впитывал остатки дневного тепла. Воздух пах пылью, высохшей кровью где-то внизу и чем-то новым, тревожным. Итидзё поднялся по последней лестнице. Пластиковый пакет в руке оттягивал сухожилия. В нём болтались четыре жестяных банки — холодные, мокрые от конденсата, как капли пота на лбу после боя.       Перед массивной дверью обсерватории, прислонившись к бетонному парапету, сидели трое. Имамура — длинный и угловатый. Кен — коренастый, с перебинтованной ладонью. Морита — младший, нервный. Три степени излома. У их ног, свернувшись клубком тепла, дремал пёс Зик. Шерсть в пыли, ухо — в тёмном пятне засохшей не своей крови.       Итидзё остановился. Тень легла на ребят. Они вздрогнули, руки инстинктивно потянулись к трубам, битам у поясов. Увидев его, напряжённость спала, но настороженность осталась. Глаза — выгоревшие, с красными прожилками — смотрели без ожидания хороших новостей.       — Внутри, — прошептал Имамура, кивнув на дверь. Голос сиплый, сорванный. — Юи... с малышом. Уснули.       Итидзё кивнул. Поставил пакет на бетон с глухим стуком банок. Звук заставил Зика поднять голову, настороженно ткнуть носом в пластик. Опустился рядом с ними, спиной к холодному парапету. Бетон впивался в лопатки. Достал три банки, протянул по одной. Четвёртую оставил себе.       — Что... это? — спросил Кен, с подозрением разглядывая яркую этикетку с фруктом. «Безалкогольное». Слово казалось насмешкой.       — Пиво, — просто сказал Итидзё. Щёлкнул кольцом своей банки. Шипение углекислоты разрезало вечернюю тишину, звучало неприлично громко и... нормально. Слишком нормально. — Безалкогольное. Не убьёт.       Трое переглянулись. Безответственность? Безумие? В этом аду — пить пиво? На лицах читалось одно: «Зачем?».       Итидзё сделал долгий глоток. Холодная жидкость обожгла горло сладковатой химической горечью. Не рай, но и не ад. Просто... другое. Поставил банку рядом.       — За сегодня, — голос низкий, с усталой тяжестью. — За то, что дышим. За то, что Зик цел. За то, что Юи и малыш спят. — Посмотрел на их грязные, напряжённые лица. — Выпейте. И выговоритесь. Всё, что внутри клокочет. Пока можно. Пока тихо.       Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом пыли и далёкого дыма. Сомнение боролось с изнеможением в глазах. Морита первым, с трудом оторвав кольцо, робко пригубил. Лицо сморщилось от неожиданного, слишком сладкого вкуса. Имамура фыркнул — то ли от вкуса, то ли от абсурдности — и сделал глоток покрупнее. Кен лишь мотнул головой, но тоже поднёс банку к губам, перебинтованная рука дрожала.       Итидзё наблюдал. За тем, как Морита снова потянулся к банке, уже смелее. Как Имамура вытер рот тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу. Как Кен уставился в пену, словно ища там ответы. Реакции смешные, нелепые, живые. Мышцы лица, одеревеневшие за день, дрогнули. Уголки губ поползли вверх против воли, непривычно, почти болезненно. Как будто забыл, как это.       Зик, почуяв движение, подполз и ткнул мордой в колено Итидзё. Тот рассеянно почесал пса за ухом, под шершавой кожей прощупывался шрам.       “Пусть хоть эти минуты. Перед тем как снова нырнуть в ад. Пусть хоть этот химический привкус будет их последним воспоминанием о чём-то, отдалённо похожем на нормальность.”       Банки тихо звякнули, когда Морита поставил свою обратно на бетон. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней было меньше страха, больше усталого выдоха. Итидзё допил своё пиво. Горько-сладкий привкус остался на языке, как послевкусие этого дня. Как предвкушение всех грядущих.