Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День Z+2. 18:01. Улицы Токоносу.       Улицы мёртвые. Не тишина — отсутствие жизни. Разбитые машины стоят надгробиями бегству — кто-то пытался уехать, но не успел. Лужи крови без тел. Доказательство: смерть здесь не конечна. Только перерождение в ходячую плоть.       Мертвецы бродили. Рассеянные, как муравьи после того, как муравейник разворотили палкой. Не толпа — зараза. Пока ещё не волна.       Гул мотора «Mazda Tribute» отражался от стен домов, множился эхом, но мёртвые не реагировали. Они слушали только крики. Сейчас было тихо. Мацусима не боялась давить. Это были не люди. Мусор, который ещё шевелился. Каждый удар колесом — хруст. Ломаные ноги, рёбра — уже не боль. Просто остановка. Иногда из подворотни доносилось чавканье — там кто-то ещё жрал, не в силах остановиться, даже когда машина проезжала в метре.       «Мертвяк» сидел рядом. Взгляд — сталь. В памяти всё ещё пульсировало место удара. По касательной, но достаточно, чтобы напоминало каждый раз, когда машина наезжала на кочку. Сжал руку на трости сильнее.       Смотреть по сторонам. Без исключений.       Мацусима сбила очередную. Женщина. Грудь вывалилась из порванной футболки — большая, бледная, с синеватыми венами под кожей. Когда-то кормила ребёнка. Теперь ребёнок либо мёртв, либо тоже ходит. Мацусима на секунду ухмыльнулась. Ехидно, уголком рта. Быстро стёрла улыбку, поправила зеркало заднего вида.       Не радоваться. Не играть в боулинг. Колёса завязнут в мякоти — и встанешь посреди стада.       Она ехала на второй, третьей. Безопасно. Некоторые полосы перекрыты машинами — объезжала по тротуарам, давила бордюры. Полного затора не было. Город ещё дышал, хотя дыхание это было предсмертным.       И тогда увидели. Белые флаги на крыше участка. Тряпки, привязанные к флагштокам, обвисли в безветрии — казались не символами капитуляции, а саванами.       Наконец-то.       — Стоит ли подъезжать близко? Привлечём внимание, — спросил «Мертвяк».       Судьба ответила за него. Со стороны участка — выстрелы. Резкие. Громкие. Гулко разнеслось между домами, где-то вдалеке залаяла собака — единственная, кого ещё не сожрали.       — Мои коллеги, кажется, не беспокоятся о шуме, — сказала Мацусима. Голос спокойный, но в нём — напряжение. Пальцы сильнее сжали руль.       — Просто я параноик.       — Это я поняла. Но ты прав. Каким бы пугающим ты ни был, с тобой люди думают дважды.       — Комплимент?       — Не зазнавайся.       В её глазах мелькнуло не одобрение. Не уважение. Ты опасен. Но ты нужен.       Впереди полосу перекрыл автобус и две машины. Мацусима остановилась. Выключила двигатель.       Тишина рухнула на уши ватой. Где-то далеко, за квартал, хлопнула дверь — звук прозвучал как выстрел. Потом снова ни звука, только собственное дыхание в маске и гул крови в висках.       — Смотрим по сторонам. Выходим.       Они вышли. У «Мертвяка» за спиной — спортивная сумка. Оружие, провизия, защита. Внутри — пустая сумка про запас. Под ногами хрустело битое стекло, перемешанное с окурками и засохшей кровью. Ветер нёс запах горелого пластика и сладковатой гнили — где-то за углом уже начали разлагаться тела.       Обогнули автобус.       Пятиэтажное здание. Прямоугольное, облицованное светлыми панелями, которые в сумерках казались серыми. Ряды одинаковых окон — тёмных, пустых, как глазницы черепа. На крыше — антенны, флагштоки с белыми флагами. У входа — импровизированный лагерь. Периметр огорожен переносными заграждениями, укреплён столами. Ненадёжно, но перед ними — стена из полицейских и гражданских машин. В щелях между ними торчали стволы. Ждали.       К ним вышел часовой. Молодой. Направил револьвер, но сразу опустил, когда подошёл второй, старший.       — Не торопись, Хамада-кун. Присмотрись. Например, поднимите правые руки.       Мацусима и «Мертвяк» подняли.       — Ну вот. Мыслящие.       Младший офицер нервно опустил пистолет. Пальцы у него дрожали.       — М-младший офицер Хамада... приветствует в восточном участке.       — Старший офицер Кито. Проходите.       — Старший инспектор Мацусима, патрульная служба. — Она сняла маску, очки. На лице — красные полосы от резинки, под глазами тени.       — Мацусима-сан! Рад видеть вас! — Парень засветился, потом снова натянул официальность.       — Ох-хо-хо! Сама мисс Неприступность. Рад, что живы. — Кито пожал ей руку. Дружески, не по уставу. Кожа у него была сухая, тёплая — живая.       Мисс Неприступность. Любима младшими, уважаема равными.       — На территории особые санитарные нормы. Проверка на раны. Пройдёте в медпункт за офицером Араки.       К ним подошла девушка. Короткие коричневые волосы до плеч, две тонкие косички. Увидела Мацусиму — обрадовалась, тут же снова стала собранной. Профессиональная маска.       Очень уважаемая.       На территории — десятки гражданских, пара десятков полицейских. Кто-то сидел на корточках у стен, кто-то ходил кругами. Револьверы, пара дробовиков, один спецназовец с ПП. Он стоял отдельно, курил, смотрел в никуда.       «Мертвяк» осматривался. Искал знакомые лица. Не увидел.       Должны быть внутри.       Дошли до медпункта. «Мертвяк» вошёл первым, сумку оставил снаружи у двери.       Внутри пахло хлоркой, потом и железом. На столике у стены стояла наполовину пустая кружка с чаем — по плёнке на поверхности видно, что остыл давно. Женщина-офицер в белом халате, накинутом на плечи, расстёгнутом. Под ним — помятая рубашка формы, пуговица на груди расстёгнута, видно край майки. Она смотрела на него пустыми, выгоревшими глазами. Движения медленные, как у сомнамбулы.       — Офицер Иноэ. Раздевайтесь до белья.       Он быстро разделся. Встал для осмотра. Она отклеила бинт с затылка.       — Кровь. Что это?       — Машина сбила. Вчера. Ничего не сломано. Лёгкое сотрясение. Офицер Мацусима подтвердит.       — На укус не похоже. Не пугайся. — Встала сзади, спустила ему трусы одним движением. Пальцы холодные, профессиональные. Провела по коже, проверяя, нет ли ран.       Он молчал.       — Спокойный. Большинство возмущается.       — Рисковать нельзя. Ясно. Можно спросить?       — Спрашивай. Сначала имя, фамилия для списка. — Взяла журнал, ручку. Почерк у неё дрожал — или от усталости, или от того, что видела за эти дни.       — Хикари Икута. Вчера или сегодня к вам не приходили четыре подростка? Моего возраста.       — Да. Дочь старшего инспектора Миямото с друзьями. Ты их друг?       — С одной. Саэко Бусудзима. Остальные — по обстоятельствам.       — На верхних этажах. Но туда без сопровождения не пустят. Можешь подождать у лестницы или туалета. Нужду справить каждому нужно.       — Спасибо. Поищу на первом.       Он оделся, взял трость, вышел. В комнату вошла Мацусима. Она обернулась на него — короткий взгляд, кивок. Иди.       У выхода его ждала девушка-полицейский. Та, с косичками.       — Извините, а туалет?       — По коридору налево. Перемещаться можно по первому этажу. Второй — для детей, стариков, женщин. Третий и четвёртый закрыты.       — Спасибо.       Он взял сумку, пошёл. Людей внутри было мало. Никто не хотел застрять в здании, если нападёт толпа. Или ему просто казалось. Коридоры тонули в полумраке — экономили электричество.       Вошёл в туалет. Кафель, запах хлорки, вода в унитазе розовая — кто-то не добежал или мыл руки после раненого. Сделал дела, помыл руки. Вышел.       Рядом — цокот каблуков. Сапоги.       Повернул голову.       Она.       Самая точная, собранная, неудержимая мечница, которую он знал. Хотя знал он всего парочку.       — О, привет, Саэко. — Обыденно. Как будто виделись вчера.       Саэко обернулась. Глаза расширились на миг. Затем её обычно сжатые губы дрогнули, разомкнулись в редкой, широкой, абсолютно искренней улыбке. Он не видел у неё такой никогда.       Она быстро сократила расстояние. Обняла.       — Хикари... — Голос — нежность женщины, встретившей возлюбленного после войны. Глухая, хрипловатая — видно, не спала, не пила нормально.       — Привет... — Он не ожидал от себя этого. Прилива. Тёплого и острого. Напряжение последних дней на миг ушло, смытое волной простого, немого облегчения.       Он бросил сумки, трость на пол. Сильнее прижал её. Одна рука — под лопатками, другая — над копчиком. Её грудь даже через слои ткани упруго прижалась к его рёбрам. Мимолётное, физическое напоминание: они оба ещё живы. Тёплые. Под тканью формы угадывалось тепло тела, и от этого хотелось прижать ещё сильнее, вдавить в себя, чтобы точно не потерять.       Он водил пальцами по её спине. Чувствовал позвонки под тканью, мышцы, напряжённые даже сейчас. Нос уткнулся в волосы. Глубокий вдох — слабый запах лавандового шампуня, уцелевший за два дня ада. Сквозь него пробивался другой — горький, металлический, тот, что въелся в одежду. Запах смерти, который они оба уже не смоют.       Где-то внизу снова закричали — то ли мёртвые нашли живого, то ли живые не поделили еду. Но здесь, в этом углу коридора, было тепло. Почти как в гробу, но тепло.       Он поймал себя на мысли: отреагировал слишком «физически». Не видел её всего день, а казалось — год. Опьянён. Никогда не думал, что может быть так зависим от её объятий. Пульс у неё под пальцами — частый, живой.       Саэко освободила его из захвата, но продолжила держать за руки. Пальцы впились в ладони, как будто боялась, что он исчезнет.       — Ты... Ты точно здоров? Ничего не болит? Не сломано? — В голосе — переживание. Слабость, которую он не видел раньше. Глаза влажные — то ли от усталости, то ли от облегчения.       — Лёгкое сотрясение. Синяки. Голова иногда ломит. Отходит. — Положил руку на её плечо, сжал. Ткань формы под пальцами — мокрая? Или просто показалось. — Всё нормально. Не упаду. Много отдыхал. — Про клинику умолчал. — Всё хорошо. Поверь побитому машиной другу.       Саэко слабо улыбнулась. Чудо, которое он хотел бы видеть чаще.       — Хорошо... — Взяла его ладонь с плеча, опустила их вниз. — А где Сидзука и остальные? Проверяются?       — Насчёт этого... — Он стал менее уверенным. — Я здесь один. Остальные в ТЦ. Ай-ай-ай! Не ломай ладонь.       Она сжала его руку до побеления костяшек. Сильно. Он вспомнил, что она чертовски сильная — тренировки с мечом давали о себе знать. Но про такую ярость — не припоминал.       — Я приехал с офицером Мацусима на машине. Пешком не добирался. Не волнуйся.       Она отпустила. На коже остались белые следы от пальцев.       — Ты... единственный, кто заставляет меня серьёзно задуматься о целесообразности перелома твоих коленных чашечек. — Говорила ровно. Почти задумчиво. Но в глазах — страх, который она пыталась спрятать за злостью.       — Меня пугает, что ты не шутишь.       — Я образно. Но ты меня выбесил. Почему они не здесь?       — Долгая история с полицией. Если кратко — мы с ней разведка. Ей нужны инструкции от начальства. А я — за тобой. Проверить тебя и участок.       — Ладно. Пойдём к остальным. Поздороваешься. — Она взяла его сумку. Легко, как пустую.       — Да я сам...       — Нет. — Отрезала так, что спорить расхотелось. Взяла и трость тоже.       — Есть, мэм.       Она встала с правого бока — со стороны, где он меньше всего ждал опоры. Ему было и неуютно, и приятно. Быть слабым — не в радость. Но знать, что есть такой друг — бесценно. Или не друг. Он уже перестал понимать.       Она повела его наверх. По лестнице. Стук трости и её сапог отдавался эхом в пустом пролёте. На втором этаже — голоса, детский плач, женское бормотание. Кто-то укачивал ребёнка. Пахло едой — чем-то простым, разогретым.       На третий этаж. Полицейских для остановки не встретилось. Её шаг был уверенным — словно у неё было право ходить здесь везде. Или её уже знали и не останавливали.       Дошли до кабинета. По пути «Мертвяк» отметил дверь: «Камера хранения вещдоков». Табличка старая, железная, с облупившейся краской. Замок блестел — видно, недавно открывали.       «Есть мыслишка... Нет. Не сейчас.»       Вошли. Бывшая бухгалтерия. На стульях, на полу — Хисаси, Такаси, Рей. Хисаси с картой, разложенной на коленях. Карту повесили на спинку стула, но она всё время падала. Такаси спит, свернувшись на двух стульях, под головой — куртка. Рей ест чипсы, задумавшись, смотрит в стену.       Сначала не заметили. Потом Рей оторвалась от чипсов, подняла взгляд. Увидела «трупика». Уронила чипсину на грудь. Та упала за шиворот, но Рей не обратила внимания.       — Чёрт. Призрак?       — Потыкай и проверь.       Рей встала. Хисаси поднял глаза. Она подошла, ткнула пальцем в лоб Хикари. Палец холодный, пахнет солью.       — Реален. — Лицо выражало облегчение. Слишком много облегчения для простого знакомого. — Проходи, садись.       Рей подвинулась, дала место на корточках у стены. Сесть было не на что.       — А где остальные? На проверке?       — Нет. Здесь только я. Остальные в ТЦ. Долго объяснять. Со всеми всё хорошо.       — А ты-то зачем здесь? Надёжный из тебя разведчик, — подколола без злобы. Глаза смотрели иначе — изучающе, цепко.       — Инвалида не жалко пустить в расход, если с чёрным юмором. Серьёзно — мне нужно было сюда. Им — нет. Расскажите, как у вас.       Рей и Хисаси в общих чертах: ад на дорогах, много шустрых мертвецов, встающих среди бегущих. Аварии из-за умирающих за рулём. Теория «Мертвяка» подтверждалась. Он не был рад. Скорее, хотел ошибаться.       Рей неохотно рассказала, как Саэко работала катаной. Молниеносно. Обезглавливала, они добивали. Саэко одна — около двух десятков. Они втроём — пятнадцать. Саэко слушала смиренно, но что-то её грызло. «Мертвяк» видел это на лице — напряжённые скулы, взгляд в пол. Она убивала людей. Даже мёртвых — тяжело.       Дальше: до участка добрались только к восьми вечера. Полиция собиралась, организовывала оборону. Большая часть была на мостах. Ночью — прорывы везде. Часть погибла, часть сбежала, остальные — здесь. Рей с радостью: встретила отца. Он здесь главный. Но они сидят в этой комнате целый день. Чувствуют себя детьми, которых спрятали в углу. Ждут. Нервирует. Особенно парни — о родителях ничего. Рей тоже хочет к матери. Отец уклоняется от ответов.       О школе — потухли. Миямото-старший сказал: «Информация проверяется». Ничего конкретного.       — Говорите. Я не рассчитывал на стопроцентный успех. Даже сообщить — уже победа.       — Выслушали. Отложили. Пока решают проблемы здесь.       — Про точки эвакуации?       — Миямото-сан точных указаний не получал. Но говорит, один из вариантов — третья начальная школа Синтоко. Её одна из групп спецназа очистила первой.       — Оперативно.       — У командира группы дочь там учится. Вот и подхватились. Да и школа близко.       «Мертвяк» выдохнул с облегчением. Целая школа мертвых детей — картина, от которой хотелось блевать. Хорошо, что не пришлось проверять.       — Хорошие новости.       Он откинулся к стене. Закрыл глаза на секунду. Лампы дневного света гудели над головой — ровно, утомительно. Где-то внизу снова хлопнула дверь. Кто-то закричал — коротко, и сразу тихо.       «Раз всё сделано — искать выход. Без машины никак. Из знакомых — только Мацусима. Ждать, пока она договорится со своими. Свою подопечную в ТЦ она одна не оставит. Надеюсь. Интересно, она меня уже ищет?»              18:16.       Пока «Мертвяк» под руку с Саэко шёл к знакомым подросткам, в медпункте офицер Мацусима закончила осмотр и стояла голая перед своей коллегой, офицером Иноэ.       Её тело было картой службы, а не соблазна. Узкие плечи, почти мальчишеская грудная клетка с рёбрами, проступавшими под бледной кожей. Мускулатура — жёсткие, неглубокие тяжи, привыкшие к бронежилету и долгой погоне. Шрам от ожога на правом предплечье, синяк цвета грязи на бедре, след от ремня снаряжения на левом боку. Ничего лишнего, ничего для красоты — только функционал, изношенный за годы патрулей. Иноэ смотрела на неё как на выживший инструмент.       В комнате гудели люминесцентные лампы — ровно, утомительно, с едва уловимым мерцанием, от которого через час начинала болеть голова. Где-то в глубине здания плакал ребёнок — тонко, на одной ноте, как будто устал даже всхлипывать. Пахло хлоркой, смешанной с застарелым потом и металлом — от инструментов на столике, от бинтов в раскрытой упаковке.       Мацусима начала одеваться. Ткань формы противно липла к ещё влажной после осмотра коже. Колготки телесного цвета — последний ритуал нормальности — она натягивала медленно, чувствуя, как резинка впивается в талию. Пальцы слушались не сразу.       — А где малышка Асами? — спросила Иноэ. Голос у неё был сухой, выкуренный. — На тебе нет грустного лица, значит, жива.       — В торговом городке Тайэй. Оставила её присматривать за выжившими.       — Радостная новость. Не всем повезло за эти два дня. — Иноэ отвернулась к столу, взяла остывший чай, сделала глоток, поморщилась.       — Медсестра Таками… Она…       — Была укушена. Хотела помочь раненому гражданскому, а он в неё вгрызся. Сначала истекла кровью, а потом сама знаешь, что происходит.       Мацусима замолчала. Гул ламп стал громче — или просто в тишине обострился слух. За окном, за мутным стеклом, кто-то прошёл — шаркающие шаги, нечеловечески медленные. Мацусима не обернулась. Пальцы автоматически затянули зелёную повязку на руке — туго, до онемения.       — Кстати, а что это за молодой человек? — Иноэ поставила кружку, звякнуло о дно. — Крайне приятного воспитания. Послушный, спокойный. Удивительно в такое время.       — Странная история с ним вышла. — Мацусима надела служебные туфли, и старая кожа скрипнула — звук резанул по ушам. — Долго рассказывать. Но он с друзьями здорово помогли в ТЦ. Смекалистые оказались. Машину с парковки завела благодаря им. А его взяла, потому что сам захотел, и хуже от помощника не будет.       — А я уже подумала, что ты загляделась на молоденького. — Иноэ растянула губы в язвительной усмешке. Глаза остались пустыми.       — Да иди ты. — Слово «проклятие» обожгло изнутри, как всегда. Не желание, а именно проклятие — эта физиологическая петля, когда адреналин боя сменялся неконтролируемым дрожанием бёдер и пустотой внизу живота. После первых суток в эпицентре кошмара её вырвало, а потом потянуло к первому же живому, тёплому телу. С тех пор она боялась не зомби, а самой себя. — В каком кабинете собираются старшие?       — Отделение связи. Всё ещё пытаются связаться со столицей или районным штабом.       — Поняла. Пойду туда.       — Пока. Заходи ещё. Поговорить с подругой всегда приятно, особенно сейчас. — Иноэ отвернулась к своим бумагам, и в её голосе проступила такая усталость, что Мацусима на секунду задержалась у двери.       Мацусима вышла в коридор. Воздух здесь пах иначе: пылью, сыростью и чем-то сладковатым, что тянуло с улицы сквозь неплотно закрытые окна — то ли гниль, то ли цветы, уже не разобрать. Шаги гулко отдавались от кафельных стен. Где-то хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — спорили двое, мужчина и женщина, слова разобрать нельзя, только интонации: злые, усталые, загнанные.       Младший офицер Араки всё ещё стояла на посту. В полумраке её лицо казалось бледным пятном.       — А где молодой человек, с которым я прибыла?       — Он пошёл в туалет. Но… что-то задерживается. — Араки повела плечом, поправляя лямку автомата.       — Не волнуйтесь за него, Араки-кун. Скорее всего, пошёл искать своих. Вы тоже можете идти по делам. Мне нужно к начальству.       — Так точно, Мацусима-сан.       Их пути разошлись. Мацусима, не желая терять время, взяла два пролёта лёгким бегом. Стук каблуков по железным ступеням грохотом разносился по лестничной клетке. На площадке между вторым и третьим этажом она остановилась перевести дыхание — тишина здесь была плотной, ватной, только пульс стучал в ушах. Пахло табачным дымом: кто-то курил в форточку выше.       На последнем этаже в горле запершило от сухого воздуха, мышцы ног, ещё не отошедшие от вчерашнего марш-броска, тупо ныли. Она на секунду оперлась о косяк — дерево холодное, шершавое, с отколовшейся краской. Сквозь стену чувствовалась мелкая вибрация от работающей техники. Отдышалась — и только потом постучала.       — Войдите.       В комнате отделения связи стоял низкий гул системных блоков и приглушённый треск радиоэфира. Офицер Иида, не отрываясь от мониторов, шептал что-то себе под нос, сверяя частоты — его голос сливался с шипением динамиков. Красные огоньки на аппаратуре мерцали, как глаза. Эта искусственная звуковая завеса была единственным, что отделяло их от гробовой тишины за окнами.       Из остальных — только трое: шеф отдела общественной безопасности старший инспектор Миямото, заместитель начальника связи офицер Иида и офицер Като.       — Старший инспектор Мацусима прибыла в Восточный участок для дальнейших указаний, — отчеканила женщина, выпрямив спину. Слова прозвучали неестественно громко в этом пространстве, наполненном электронным гулом.       — Мацусима-сан! Рады видеть вас в добром здравии, — поприветствовал её офицер Като, мужчина крупного телосложения в прямоугольных очках. Стекла блестели в свете мониторов, скрывая глаза. Рука, сжимавшая планшет, дрожала едва заметно — или просто показалось из-за мерцания экранов.       — Мацусима-сан, простите за прямоту, но не могли бы вы сразу присоединиться к обсуждению? — обратился Тадаси Миямото. Суровое лицо с короткими тёмными волосами и очками-авиаторами было изрезано тенями усталости. На нём была полицейская куртка с нашивкой «POLICE» поверх рубашки, галстук ослаблен, воротник мятый. — Старшего офицерского состава катастрофически не хватает. Любое планирование — игра в угадайку.       Мацусима кивнула и присоединилась к мужчинам, игнорируя Ииду, погружённого в мониторы. От Миямото пахло потом, кофе и табаком — он не спал минимум сутки. Като — дешёвым одеколоном, которым пытался перебить запах страха. Иида — нагретой электроникой и озоновой свежестью.       — Кто главный по старшинству? — спросила она сразу, чтобы понять, чьи приказы исполнять.       — Начальник отдела общественной безопасности — то есть я, — сказал Миямото. — Начальник участка Киришима погиб в первый день. Заместитель Маэда сбежал прямо перед прорывом кордонов на мостах. Начальник дорожного отдела Хиросэ, ответственный за мост Онбэцу… — Миямото на мгновение замолчал, губы плотно сжались, на скулах заходили желваки. Где-то в динамике радио на миг прорезался голос — женский, искажённый помехами, зовущий на помощь — и сразу утонул в шипении. — По словам выжившего рядового, столкнулся с протестом. «Обеспокоенные граждане», явно подкупленные. Всё держалось на соплях. Хиросэ взял ответственность на себя. Застрелил зачинщика. А потом пустил пулю в себя.       Мацусима застыла. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как свинец. Хиросэ был её прямым начальником почти всю службу. Эталон. Услышать, что он стрелял в гражданского, было горько, но она понимала — в той мясорубке иначе было нельзя. А вот самоубийство… Оно говорило ей, что даже такие, казалось бы, несгибаемые люди в конце концов ломаются. Просто тихо, без пафоса, у стены своего же поста.       — Начальник связи Сугиями сбежал ещё вчера утром. Начальник патрульного отдела Яманака выехал на вызов в первый день из-за нехватки людей — его судьба неизвестна. Начальник специального отдела Оота находится в третьей начальной школе Синтоко, организует там ещё один пункт для гражданских.       — Сейчас в участке, если грести всех под одну гребёнку, тридцать шесть человек, — продолжил офицер Като. Он говорил тихо, почти шептал, и в комнате, заполненной гулом техники, его слова приходилось ловить. — Ещё десять — в школе Синтоко. Возможно, есть мелкие группы в городе. Даже тихоня Одзава из бухгалтерии взялась за пистолет, — добавил он, и в голосе прозвучала чёрная, сухая усмешка.       — С тобой, Мацусима-сан, будет сорок семь. А было нас сто тридцать шесть. Гражданских — шестьдесят три.       Сорок семь и шестьдесят четыре, вообще-то, — промолчала Мацусима.       — Оружия хватает на всех. Патронов тоже пока достаточно. Но стрелять — значит звать на себя всю округу. Эти твари слепые, но идут на звук. Любой ближний контакт — риск. Поэтому лучше сидеть тихо и не высовываться, — Миямото явно не был в восторге от ситуации. Он потёр переносицу под очками — жест усталости. — Но нервы у всех на пределе. Некоторые рядовые выпускают весь магазин в тело, забывая про голову. Молодняк не каждый способен стрелять в человека. Гражданские в панике — это конфликты. А теперь ещё и каждая рана — потенциальная угроза. Люди будут набрасываться на любого с царапиной.       — Связь с западным участком есть? — спросила Мацусима.       — Потеряли сегодня утром, — ответил Като, кивнув на радио. — Последнее сообщение: «В западном полицейском участке Токоносу осталось семь человек. Ждём возвращения патрульных». Считаем, что участок пал.       Мацусима почувствовала, как холодеет кожа на затылке.        — Сейчас этот участок не годится для долгой осады, — вернулся к теме Миямото. Голос его звучал ровно, но в полумраке комнаты, освещённой только экранами и красными огоньками, лицо казалось маской. — Планируем остаться здесь до завтрашнего вечера, собрать максимум гражданских и эвакуироваться в школу Синтоко. Там можно организовать оборону и точку сбора. По старым планам на случай природных бедствий, школа Синтоко — одна из потенциальных точек эвакуации.       Мацусима всё выслушала. Теперь её очередь.       — Разрешите доложить обстановку на моём участке.       — Без формальностей, Мацусима-сан. Говорите.       — Вчера вечером мы с младшим офицером Накаокой и десятком гражданских организовали временное укрытие в торговом городке Тайэй. После того как обезопасили основные входы, я приняла решение оставить младшего офицера в ТЦ для поддержания порядка, а сама отправилась сюда за указаниями.       — ТЦ Тайэй? Здание большое, — заметил Като. Он достал сигарету, повертел в пальцах, но закуривать не стал — просто нюхал фильтр.       — Перемещать их сюда рискованно. Да и чем больше людей в одном месте, тем выше шанс ошибки, — сказал Миямото. — Если у них есть еда, вода и относительная безопасность — пусть остаются там. Могут выложить SOS на крыше, следить за воздухом. Если будет эвакуация, вертолёты их увидят. Вы прибыли пешком?       — Нет, на машине. Не служебной, случайной с парковки, — она опустила детали про самодельную операцию по добыче ключей.       — На машине безопаснее. Эти твари медленные, ломаются, как обычные люди. Главная угроза — их количество и укусы. Но дороги завалены брошенным железом. Нужно будет отправлять разведку на проверку маршрутов. Много чего нужно учесть, — вздохнул Миямото.        — Есть новости о других крупных точках с выжившими? — спросила Мацусима.       — Вчера поздно вечером сюда добралась группа учеников из старшей школы Фудзими, — голос Миямото на мгновение смягчился. В мерцании экранов Мацусима заметила, как дрогнули его губы. — Среди них была моя дочь с друзьями.       — Удивительно, что дети прошли полгорода и остались целыми, — покачал головой Като. Сигарета в его пальцах сломалась — он раздавил её машинально, не глядя.       — По их словам, в школе удалось остановить распространение заразы. Порядок вроде бы сохранили. Но связи ни с кем нет, поэтому не знают, что делать дальше. Саэко Бусудзима — девочка, которая пришла с моей дочерью — сказала, что директор был бы рад помощи полиции. Если бы у нас была такая возможность.       — Распылять силы сейчас неразумно, — высказался Като. — Но триста-четыреста детей в одном месте — слишком большая цифра, чтобы их игнорировать.       — Школа Фудзими идеально подходит для убежища, — Миямото снова был в сомнениях. Он снял очки, протёр стёкла — в красноватом свете его лицо казалось вырезанным из старой бумаги. — Крутая возвышенность, одна контролируемая дорога, площадки для вертолётов. Туда трудно добраться толпам. Если бы хоть один патрульный с запада добрался туда… Но оставлять детей на самих себя — неправильно. Если начнётся эвакуация, мы сообщим военным про эту точку. Но есть риск: без надежды люди там либо отчаются, либо наделают глупостей.       — Если бы был безопасный путь… Но все мосты через Онбэцу, скорее всего, завалены. Пешком — самоубийство. Плавать не на чем.       Лицо Мацусимы осталось бесстрастным, но внутри всё напряглось. Хамви. Машина, которая может переплыть реку на мелководье. Она должна сказать. Но сначала — дослушать.       — Есть ещё поместье клана Такаги, где они останавливались по пути. Рассказ сумбурный, но ясно одно: Соитиро Такаги быстро взял свой квартал под контроль и организовал убежище для соседей. Не удивлён. У него есть воля и ресурсы, чтобы сплотить людей, — констатировал Миямото. Он снова надел очки, и стекла блеснули, скрыв глаза.       — Уверен, у этих националистических выродков есть нелегальное оружие, которым они и «контролируют» народ, — в голосе Като зазвучала неприкрытая неприязнь. — Одна партия уже успела навредить на мосту Онбэцу. Протесты возникли слишком быстро. Каждая шавка пытается использовать хаос в своих интересах.       — Сейчас не время искать внутренних врагов, Като, — жёстко пресёк его Миямото. — Если Такаги контролирует территорию — это лучше, чем мёртвая зона. Меня интересует только одно: есть ли у них связь с внешним миром. Должны же быть каналы. И что они собираются делать со своими ресурсами.       — Разрешите высказаться? — снова подала голос Мацусима.       — Есть идея?       — В ТЦ Тайэй я познакомилась со второй половиной группы из Токоносу.       — Да, Рей упоминала.       — С ними была… — Мацусима хотела рассказать всё как есть, но внутренний голос остановил её. Информация о медсестре только всё усложнит. «Паренёк, у которого после боя руки дрожали не от страха, а от переизбытка расчёта, не позволит Марикаве сюда прийти. Он может учудить много бед, чтобы предотвратить этот исход. Она мысленно корила себя: Вот я и дожила до того, что начала бояться подростков. Стареешь, милочка.» — …учительница, которая была водителем. У них есть гражданский «Хамви». На нём они переплыли Онбэцу в мелком месте и доехали до ТЦ.       — Что за сказки? — не поверил Като. Он даже подался вперёд, и свет монитора выхватил его расширенные зрачки.       — Это правда. Я сама его видела и вела. Детали опущу, но добраться до школы Фудзими с этой машиной будет проще. А эти подростки и учительница могут помочь с проводкой. Я не настаиваю, но учесть этот вариант стоит.       — Вот как, — Миямото медленно кивнул. — Дети продолжают удивлять. Сначала девочка с катаной, теперь «Хамви».       — Девочка с катаной?       — Саэко Бусудзима, дочь мастера Бусудзимы. Пришла сюда с катаной в руках. Не сказала, откуда взяла, но подозреваю, что Соитиро Такаги не отпустил бы дочь своего учителя без подарка.       — Меч, конечно, изъяли на время пребывания, — добавил Като. — Вид ребёнка с холодным оружием вызовет панику. Покажет, что полиция потеряла контроль.       — Ясно, — сказала Мацусима.       «Я даже не удивлена, что у парня такая подруга. Теперь он ещё непредсказуемее, — смирилась с этим сюрреализмом Мацусима.»       — Я согласен, что судьбу школы Фудзими нужно обдумать. Решение должно быть взвешенным, но быстрым. Каждый час — риск срыва внутри самой школы, — подвёл черту Миямото. — Через час — отбой. Все заходят внутрь, двери на ночь закрываются, на первом этаже остаются только дозорные. Все старшие офицеры собираются в кабинете отдела общественной безопасности для детального обсуждения планов. В том числе и по этому вопросу. А сейчас, Мацусима-сан, отдохните и получите табельное оружие, если ещё не получили. Всё свободное — в том же кабинете.       — Принято. Через час буду, — кивнула Мацусима.       Она покинула кабинет. В коридоре было тихо — только гул ламп и далёкое, едва слышное бормотание радио за дверью. Лестница встретила её запахом сырости и своими же следами — она спускалась медленно, чувствуя каждый шаг в ногах.       В отделе общественной безопасности дежурила молодая рядовая Косака, лицо которой осветилось при виде старшего офицера. Лампы здесь горели в полную силу, и свет резал глаза после полумрака связи.       — Остались ли револьверы? — спросила Мацусима, чувствуя, как ноет спина. Она опёрлась о стол — столешница холодная, пластиковая, с наклейками старых инструкций.       — К сожалению, все запасные пистолеты разобрали в первый день патрульные и дорожники для мостов. Остались только два дробовика и две винтовки.       — С дробовиками я не в ладах. Да и шумные они слишком. — Мацусима автоматически полезла в карман за раскладной дубинкой — пусто. «Чёрт. Оставила в ТЦ.» — Зато есть это… — Она достала из ножен охотничий нож Хикари Икуты, который конфисковала ещё вчера. Лезвие холодное, но рукоять, тёплая от тела, прочно легла в ладонь. На лезвии, если присмотреться, тёмные пятна — засохшая кровь. Мацусима машинально провела пальцем по стали — шершаво, прилипает.       «Надо бы не забыть вернуть. Но когда будем уходить… Если будем уходить.»              18:40.       В комнате повисла тишина — густая, неловкая. Лампы дневного света гудели над головой — ровно, утомительно, с едва уловимым мерцанием, от которого через час начинала болеть голова. Где-то в глубине здания хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — спорили двое, слов не разобрать, только интонации: злые, усталые, загнанные. Потом стихло.       Даже проснувшийся Такаси замер, уставившись на «Мертвяка». Теперь, после обсуждения угроз и планов, говорить было не о чем. Все вдруг осознали: они не друзья, а попутчики. Связанные страхом, а не знанием друг о друге.       Пахло в комнате тяжёло — пылью, застоявшимся воздухом, чужими телами, которые не мылись два дня. Где-то в углу валялась пустая пачка из-под чипсов — Рей бросила, и теперь от неё тянуло химической приправой, неестественно яркой на фоне общей затхлости.       Рей наблюдала за Саэко. Та украдкой бросала взгляды на Хикари — хотела поговорить, но не решалась при всех. Рей вздохнула и встала. Колени хрустнули — долго сидела на полу.       — Ладно, засиделись. Пойдёмте, проветримся.       — Не хочется, — пробормотал Такаси. Он сидел, уставившись в стену, и казалось, не видел ничего.       — Я сказала — пойдёмте, — её голос стал низким и ровным, без колебаний. Таким тоном не спорят.       Они ушли. Дверь закрылась с мягким щелчком, и сразу стало слышно, как в коридоре гудит вентиляция — ровно, монотонно, как дыхание спящего зверя.       Остались двое. Тишина стала гулкой. Теперь в ней отчётливо различались слои: гул ламп, далёкие шаги на лестнице, приглушённый плач ребёнка этажом ниже, и сквозь всё это — их собственное дыхание.       Хикари смотрел на Саэко. Она сидела напротив, подобрав под себя длинные ноги — даже в этой неудобной позе чувствовалось, какая она высокая. Метр семьдесят четыре, почти с него ростом. Её фиолетовые волосы, прямые и блестящие даже после двух дней ада, рассыпались по плечам и спине, доставая почти до пояса. Треугольная чёлка едва касалась переносицы, обрамляя лицо с благородными, почти аристократичными чертами.       Глаза у неё были необычные — голубые, пронзительные, холодные. Сейчас в них плескалась такая смесь отчаяния и надежды, что у него ёкнуло внутри.       — Есть хочешь? — спросил Хикари.       — Ждал, чтобы никто не видел?       — Ананасов одна банка. На пятерых — расточительно.       — Жадность не красит мужчину, — уголок губ Саэко дрогнул. В мерцающем свете ламп её лицо казалось бледным, с синевой под глазами, но кожа оставалась безупречной — светлой, чистой, без единого изъяна. Удивительно, как она сохранила её среди всего этого.       — Голодный мужчина — зрелище ещё хуже. А я голодный — совсем ужас.       Её губы снова дрогнули. Его шутки никогда не были смешными, но попытка — считывалась. От неё пахло потом, засохшей кровью на одежде, и сквозь этот запах — слабый, почти неразличимый, лавандовый шампунь. Чудо, что он ещё держался после двух дней ада.       — Серьёзно. Тебя что-то гложет.       — Это… сложно.       — Меч жалко? Не обижайся на полицию. Школьница с катаной — лишний повод для паники.       — Не в нём дело. Точнее… не только в нём. — Саэко опустила взгляд. Пальцы сцепились в замок, костяшки побелели. Она сидела на холодном полу, чувствуя, как плитка отдаёт холод даже сквозь одежду. Школьная форма на ней была помятой, юбка чуть задралась, открывая край бедра — длинного, стройного, с гладкой кожей. Хикари поймал себя на том, что смотрит, и резко перевёл взгляд на стену. — Помнишь нашу первую встречу?       — Формальную, в школьном построении в первый день учёбы? Или болезненную через месяц, когда перед районными соревнованиями всех крепких ребят из спортивных клубов отправили к тебе, как к сильнейшему бойцу, на жертвоприношение, чтобы ты потренировалась на разных типажах телосложений? Уж сильно ты надавала синяков ребятам и мне. Никого не жалела. Настоящая «дьяволица меча».       — Ну, я же девушка. Поддаваться мужчинам — оскорблять их. — с лёгкой улыбкой вспомнила Саэко те деньки, но потом её улыбка быстро растаяла. Где-то в коридоре снова зазвучали шаги — быстрые, нервные, и стихли. — Не тот, ни другой. Не знаю, помнишь ли ты после аварии или нет, но четыре года назад мы встретились в полицейском участке… После двух инцидентов, произошедших с нами.       — Тот вечер сложно забыть. — начал Хикари. Он сел удобнее, опёрся спиной о стену — краска под пальцами была шершавой, холодной даже через ткань рубашки. — Прошёл месяц со смерти отца… Я был в «полумёртвом» состоянии… Мы с Имамурой гуляли по парку, а к нам начали приставать три уличных выродка. Оскорбления и угрозы перешли к кулакам… Имамура никогда не был крепкого телосложения. А я был в не самом устойчивом психическом положении. Но зато сильным для своего возраста… И как потомок «великих охотников из рода Оомори», как любит говорить дед Хару, я хорошо усвоил главный закон дикой природы: выживает не самый сильный, а самый приспособленный. Я в тот вечер воспользовался этим законом. Одному уроду в драке я откусил часть уха и ударил его в печень. Другого я смог ударить по яйцам, что было некрасиво для мужчины чести, но я никогда не боролся за это звание. А третий, самый конченый из них, выхватил складной нож. Имамура уже лежал в синяках и без сил, я тоже не был таким уж целым. Я не знал приёмов самообороны против ножей. Поэтому пришлось учиться на ходу… Если опустить детали, то я песком ослепил его и ввязался в ближний бой, удерживая его руки. Он повалил нас обоих на землю. Нож был перед моими глазами. Не помню, испугался ли я или уже действовал на одном лишь адреналине, но я пересилил его руку с ножом и направил лезвие на него. Одно неверное движение на автомате — и я неглубоко вонзил лезвие в его шею. Не помню, что было с другими выродками, но я точно помню, как без промедления взял платок из кармана и прижал его к обильно кровоточащей ране. Вроде бы я повредил наружную яремную вену. Тёмно-красная кровь лилась ровной медленной струёй. Имамура вызвал скорую. Раненому помогли. Моя одежда запачкалась в крови. Затем приехала полиция и начала разбираться. Мой окровавленный вид их насторожил, но в участке после допроса они поняли, что это была самооборона. Плюс меня даже похвалили врачи за то, что я остановил кровь до их прибытия. Если бы запаниковал на секунду, то, возможно, он был бы мёртв. Сам создал угрозу для жизни, сам её исправил. Как всегда, не умею я выбирать наименее опасные варианты действий. — он усмехнулся над самим собой.       — Мы сидели в комнате ожидания. Без родителей или опекунов взять показания с несовершеннолетнего не разрешено. Так что нам пришлось ожидать наших родных. Только Имамуру я не помню тогда.       — А он лежал в медпункте с синяками и ссадинами. Большой выносливостью он не обладал, поэтому лежал на койке под присмотром милой медсестры. Возможно, именно в тот момент он и понял, что ему нравятся девушки постарше.       — А ещё я вспомнила… Почему ты был в наручниках? Ты ведь не вёл себя неприлично в присутствии полиции?       — Да нет. Это я сам попросил их надеть. По приколу просто. Я в будущем не планировал нарушать законы, чтобы меня заковывали в наручники. Но я был в таком состоянии, что хотел просто отвлечься от недавних воспоминаний, поэтому из чистого любопытства попросил у одного следователя надеть их на меня. Просто хотел ощутить холод металла что ли. Да и попробовать взломать их булавкой было интересно.       — Ну и как? Вышло?       — Нет конечно. Если бы это мог сделать какой-то школьник, то нафиг нужны такие наручники. Но зато получил новые ощущения. Но я зарекся тогда, что не окажусь в них из-за правонарушений… Кроме, конечно, случаев, если на меня их будет надевать красивая девушка в латексе или тематической униформе во время страстной ночи, которая предпочитает BDSM.       Саэко тихо посмеялась.        — Не знала, что ты предпочитаешь такое.       — Я ещё не знаю, нравится ли мне такое или нет. Ещё не пробовал. Но попробовать хотя бы раз думаю стоит. Особенно с красивой девушкой. А ты сама? В тебе нет мазохистских или садистских наклонностей?       — Что за вопросы… ха-ха-ха… — сдержанный смех Саэко был чарующе нежным и тёплым. Хикари всегда был рад слышать её смех. — Даже не знаю… Японская невестка должна быть покорной и верной своему мужу. Всё зависит от предпочтений мужчины.       — А если ты на секунду забудешь наш японский менталитет? Что тебя заводит: причинять или получать боль?       Саэко внезапно замолчала на этом, очевидно, шутливом вопросе. Тишина в комнате стала плотной, как вата. Хикари ожидал её такого же шутливого ответа несколько секунд, но не дождавшись, решил спросить напрямую то, о чём он начал догадываться по ходу разговора.       — Что случилось с тобой в тот вечер? Вернее, я догадываюсь, что могло случиться с школьницей красивой внешности в вечернее время.       — На меня напал мужчина. Но при мне был тренировочный меч. Я отбилась и сломала ему лопатку и ребро.       — Тоже самооборона… Н-да. Ну и совпадения в один и тот же вечер. — Хикари был искренне удивлён.       — Да… Только вот есть большая разница между нами… — голос Саэко становился всё тише и тише. Она сцепила руки на коленях — пальцы побелели.       — И какая?       — … — Саэко замолчала. Её взгляд был опущен вниз, в пыльный пол, а лицо выражало сомнение.       — Не заставляй себя, если не можешь.       — Я ведь тебе говорила, что мне нравится один мальчик? — неожиданно перевела разговор Саэко.       — Ну, да. Хотя имени не говорила.       — Ты знаешь, почему я не говорила ему о своих чувствах?       — Нет. Этого я никогда не спрашивал.       — Я думала, что не имею на это права. Что не достойна его любви.       — Э-э-э… Это ты-то не достойна? Я по пальцам одной руки могу пересчитать твои недостатки, а для твоих достоинств не хватит и десяти.       — Мои руки запятнаны кровью.       — Ты защищалась тогда. Что в этом непростительного?       Саэко инстинктивно отодвинулась от него и села на пол к нему передом, чтобы он видел её лицо. Он последовал за ней, сев напротив. Линолеум под ними был холодным, жёстким. Она подняла взгляд и начала говорить.       — Мне понравилось. — тихо выдавила она из себя.       — … — Хикари молчаливо ждал продолжения.       — Враг был на ладони. Аж дух захватило. Когда я поняла, что благодаря мечу легко с ним расправлюсь, притворилась испуганной и приманила его. А потом ударила без промедления. И мне понравилось. — её голос сорвался в безумном трепете и восторге. Лицо выражало лёгкое безумие — расширенные зрачки, приоткрытые губы. — Восторг переполнил меня. Такая я настоящая! Вот истинная природа Саэко Бусудзима. От силы я просто опьянела. Как по-твоему, есть у меня право любить? — задала она, по её мнению, риторический вопрос.       «Мертвяк», вернее Хикари, молча выслушал её, спокойно, без тени какой-либо эмоции смотрел в её отчаявшиеся глаза. Она, казалось, искала «справедливого» осуждения и презрения с его стороны. Возможно, она хотела просто выговориться своему другу, который возможно не отвергнет её как монстра. Хикари не знал точного ответа — он просто парень восемнадцати лет со странным увлечением зомби-тематикой, а не квалифицированный психолог, умеющий разбираться в подростковых травмах. Но одно он понимал точно: этот разговор родился не на пустом месте.       — Саэко. Что случилось вчера после аварии? После ТЦ?       Саэко смиренно, но без особого желания, начала рассказывать ему об их с ребятами пути до участка. За окном совсем стемнело, и теперь в комнате отражались лампы — в чёрном стекле плавали их собственные бледные лица.       — Мертвецов было не так много, как после школы. Они не шли большими группами. Мы могли бы обойти половину из них без боя, но я не смогла сдержать себя, чтобы не омыть кровью меч Мурамаса-тоу, дар господина Такаги. Я не пропускала ни одного мертвеца на нашем пути. Я с восторгом рубила им головы, а потом некоторые давила своей обувью, чтобы добить. Парочке я отрубила ноги и руки, чтобы посмотреть, как они ковыляют ко мне по земле, как какие-то черви. Даже тихо оскорбляла некоторых из них. Миямото, Комуро и Игоу я объяснила свою настырность в убийствах тем, что чем больше мы убьём по пути, тем меньше будет жертв среди живых. Так оно и было вроде бы. Но это было лишь оправдание моей животной жестокости и греховному восторгу! Я даже начала считать количество своих убийств и убийств ребят, словно играла с ними в какое-то соревнование! И знаешь что? Я в конце концов выиграла, обойдя их вместе взятых! Разве я не больная психопатка? Не отвратительная женщина? — её голос начал ломаться под собственными оскорблениями в свой же адрес и проступающим комком в горле.       — Что ещё случилось вчера, Саэко? — Хикари не стал обращать внимание на её приукрашенное безумие, а просто задал холодный и чёткий вопрос. — Это ведь не всё, что ты хочешь мне сказать. Да?       — Я… — Саэко стыдливо отвернула взгляд. В отражении окна он видел только её профиль — напряжённый, сжатый.       — Смотри мне в глаза, Саэко. — потребовал Хикари.       Саэко вернула взгляд на него. Ей было тяжело признаваться в следующем:       — Перед нами появилась группа мёртвых детей. Им было не больше пяти-шести лет. Из детского сада, наверное. Совсем маленькие… И мы могли тихо обойти их, не привлекая внимания. Но я поразмыслила тогда: если я не смогу упокоить их сейчас, смогу ли я сделать это после? Я тихо подошла к одному из них. Они ничего не видели, не обращали на меня внимания, были у меня как на ладони. Их кости тоньше и меньше, чем у взрослого. Можно было сразу повредить им мозг, располовинив череп… Я подняла свой меч и готова была к удару. Я пыталась освободить свой разум от всего лишнего, греховного, ужасного. Ведь это был ребёнок. Он не прожил и десятой части уготованной ему жизни. Он был абсолютно невинным. Но именно тогда я поняла, каким ужасным человеком я являюсь. Наслаждаюсь убийствами, насмехаюсь над почившими, упиваюсь своей силой. Я не смогла опустить на него меч. Мой живот начало выворачивать. Я застыла как вкопанная. Мои руки начали дрожать. Я отступила к ребятам, и мы просто обошли их. Я не смогла сделать удар…       — И мало кто смог бы. В этом нет ничего ужасного.       — Но ты ведь смог.       Хикари сразу понял, что она имеет в виду случай на мосту с маленькой зомби-девочкой.       — Ты смог уцелеть после её укуса с помощью своей предусмотрительности. Быстро вернул самообладание. И без промедления вонзил нож ей в голову, а затем перерезал мышцы челюсти, чтобы освободиться от укуса. Ты и глазом не моргнул. Просто сделал необходимый удар — и всё. И это не первый раз. Я видела, как ты с холодной головой убивал каждого мертвеца во время нашего пути. Единственная эмоция, которая проскальзывала на твоём лице — это охотничье любопытство. Ты просто оценивал, насколько эффективно была та или иная ликвидация мертвеца. В твоих действиях не было ничего лишнего и личного. Ты следовал… чему-то близкому к кодексу бусидо больше, в отличие от меня, которая всю жизнь жила по этим правилам. Я — позор своей семьи, отца и самого понятия хорошей жены… Я не достойна чьей-либо любви. — с грустью и отчаянием произнесла Саэко.       Хикари понимал, в чём суть её проблемы. Но он понятия не имел, как ей помочь. Он не психолог. Он боялся сказать слова, которые могут усугубить её состояние. Гул ламп давил на уши, тишина между их фразами становилась всё тяжелее.       — Мы с тобой в некотором роде похожи, Саэко. Мои руки тоже в крови.       — Нет. Ты стал таким после того дня. Ты не смотрел на боль своего нападавшего с наслаждением и восторгом. Ты помог человеку и, возможно, спас ему жизнь. Ты намного лучше и благороднее меня.       — Ну, раз ты так думаешь обо мне, думаю, теперь и мне стоит рассказать о своих внутренних демонах.       — Вряд ли ты сможешь удивить меня больше, чем я тебя…       — Начнём с самого начала. Четыре года и два месяца назад умер мой отец. И мы с мамой были не в самом лучшем состоянии. Не могу говорить за маму, но я был глубоко подавлен внутри. Стал тише, пассивнее, мрачнее. «Стал похож на мертвеца» — сказал мне однажды Имамура. В тот вечер во время драки я почувствовал себя за долгое время живым. Я чувствовал опасность, риск, ответственность за друга. Я радовался каждой грязной победе над двумя противниками. А когда третий вытащил нож, всё стало «интереснее». Вместо страха я почувствовал искреннее любопытство и интерес. «Смогу ли я справиться с ножом? Получу ли я ранение? Каково будет ощущение ножа в моей коже?» — такие вопросы крутились в моей голове. Когда выродок навалился на меня сверху, я пересилил его руку, пока он меня душил. Я сразу принял решение, что нужно использовать нож против него, чтобы победить. Я знал про строение человека: где и какие кровеносные сосуды находятся в шее человека. Я понимал, что ни в коем случае нельзя попасть по внутренней яремной вене и сонной артерии. Наименее опасными сосудами были передняя и наружная яремные вены. Я целился в эти участки. Да… Я ударил его специально. Никакой случайности. Потом, когда кровь начала идти из его раны, я смотрел на это с интересом: насколько быстро течёт кровь, как вытекает кровь, реакция раненого. Это продлилось всего пять секунд, которых мне хватило, чтобы удовлетворить своё любопытство. А когда я прижимал его рану, я удовлетворял другое любопытство: насколько хорошо я покажу себя в оказании помощи раненому человеку. Я не испытывал угрызений совести или стыда. Я сделал то, что требовалось для нашей безопасности. Но признаю, что я получил искреннее удовлетворение своего «детского» любопытства.       — Ты в первую очередь руководствовался инстинктом выживания и лишь после удовлетворял свою эгоистичную потребность. Ты же не дал человеку дальше истекать кровью, чтобы посмотреть, как он будет пытаться спасти свою жизнь. Ты помог ему, проявил человечность. Я же просто смотрела на мучения нападавшего и угрожала ему новыми ударами, чтобы он не двигался до прихода полиции. И я… Очень хотела, чтобы он попытался сбежать. Чтобы сделать ещё один удар. Может быть, даже смертельный… — с отчаянием сказала Саэко.       Ситуация не улучшилась.       — Тогда я продолжу рассказывать. Перейдём сразу в День Z, когда всё это началось. Я убил «труп» Тесимы-сенсея. И на мгновение в моей голове прошла мысль: «А, так вот как звучит пролом черепа. Интересно…». Но признаюсь, это был кратковременный эффект, потому что я сразу начал думать об угрозе. В заражённом классе было много укушенных людей, но один отделался легче, с раной на ноге. Разумеется, он был не жилец. Когда я отвёл его в медпункт и привязал к койке, во мне зародилась мысль проследить за его состоянием: что чувствует «заражённый» человек, как быстро происходит смерть в зависимости от места укуса, есть ли отличительная разница у новообращённых и простых мертвецов. Я думал воспользоваться его ужасной судьбой и скорой смертью.       — Твоё наблюдение помогло бы людям. Ты и здесь на первый план вывел рациональность и безопасность людей, чтобы понять угрозу. — спокойно оправдывала его Саэко.       — Когда я «оперировал» труп у ворот, я испытывал много любопытства. Я хотел стать доктором, может быть даже хирургом, и такая «практика» меня позабавила тогда. Уж про всю ситуацию с реальными зомби я говорить не стану. Фильмы, в которых я разбираюсь, как итальянец в хорошей пицце, стали реальностью. Я бы посмеялся такой «удаче», если бы не переживал о своей матери. Но сказать честно, я понемногу сходил с ума тогда. Я просто не мог поверить в такую бредовую реальность.       — Никто не мог.       — Ты даже представляешь, насколько я не верил во всё это? Я тогда думал, что это бредовый сон после просмотра очередного фильма про зомби. Медленно остывающее тело Тесимы-сенсея. Хладное сердце мертвеца в моих руках. Самым паршивым была моя удача. Я проспал, но удачно добрался до школы в момент опасности. Мне повезло сразу убить Тесиму-сенсея и не быть поцарапанным благодаря моей рубашке. Я удачно добрался до класса с заражённым учителем. Смог заблокировать класс с мертвецами. Директор Куро и заместитель Итидзе не стали сомневаться в моей адекватности и быстро доверились мне. Я начал думать, что я какой-то главный герой в плохом фильме ужасов, где я был сраным Марти Сью. Мир вокруг пребывал в хаосе и неразберихе, а я здесь — скорее всего единственный, кто знает, что делать. Такое могло случиться лишь во сне, подумал я. Я начинал терять связь с реальностью.       Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. В комнате было тихо — только гул ламп и их дыхание. Где-то далеко, на улице, завыла сирена — тоскливо, безнадёжно — и стихла.       — В моём доме всё начало катиться под откос. Я тогда собирал свой лук. Внезапно, ощущая холод металла своего блочного лука, я вдруг подумал: а что если всё это неправда? Что если я просто сплю? За весь день я ощущал много холода: мёртвые тела, рукоять топора, железный багор, свой лук. Я сам словно медленно терял тепло своей жизни. Возможно, на меня нахлынуло осознание всех предыдущих действий и событий. Я готов был истерично расхохотаться тогда. Но я сдержался. Пока что.       «Мертвяк» не стал рассказывать, что сдержался он благодаря человеческому теплу Рей, когда он трогал её бедро. Её теплота тогда стала неутешительным доказательством, что всё было реальным.       — Потом мы вернулись в школу. Мать позвонила мне и сказала не идти за ней и сидеть на месте смирно. Это был ещё один удар по моему самообладанию. Я знал, что мама жива. Я хотел пойти к ней и каким-то образом спасти, но сил и возможностей для этого не было. Я чувствовал себя беспомощным. В медпункте я долго думал о том, что могу сделать. Что я должен сделать… Разумеется, паранойя захлестнула меня. Я не мог рисковать жизнями дорогих мне людей и находиться в окружении огромной неконтролируемой толпы потенциально заражённых. Тогда в моей голове зародилась мысль о квартире Рики. Это был риск и авантюра, но всё могло окупиться «Хамви», с которым можно было бы более безопасно добраться до больницы. По пути в нашу машину выстрелили, если помнишь. Я тогда испугался и рассердился на самого себя. Я подверг риску вас всех. Я хотел убить того человека за свою ошибку. Потом мы добрались до дома Рики. Я немного успокоился. Всё же путь был не зря. После того как мы зачистили квартиры, мы убрали трупы за соседский забор. Я остался проверять трупы на наличие личных вещей и ран. Я удовлетворял своё любопытство: могли ли быть среди них «нулевые» заражённые без видимых ран. Это была словно игра для меня: «найди недостающий элемент». Это было интересно, опасно, интригующе и мерзко со стороны. Впоследствии проверок я много трогал тела трупов, их холод был тошнотворным, но интересным. Затем я просто оголил грудь мёртвой зомби-девушки и потрогал её. Не стану скрывать, меня одолел подростковый и извращённый интерес. Я просто не смог сдержаться. — Хикари подождал немного, чтобы Саэко могла почувствовать омерзение к нему и что-то сказать, но её лицо оставалось спокойным, почти задумчивым. — Когда мы нашли оружие Рики, я снова захотел рассмеяться от нашей невозможной удачи. Я не мог поверить в это. Даже сейчас слабо верится. В поместье Такаги всё произошло… слишком гладко что ли. Мы просто доехали и так же просто уехали. И почему-то Соитиро-сан отпустил свою дочь с нами. Почему? Зачем? Я предполагаю причины, но всё равно не понимаю. Словно просто так надо было. Как будто история не могла продолжиться без неё. Я лишь продолжал получать косвенные доказательства того, что всё это моя больная фантазия, из которой нужно либо выбираться, либо идти по его сюжету. Я решил выбрать второй вариант, так как не мог рисковать, если бы всё оказалось правдой. Всё было так до момента с аварией. Когда на меня напала зомби-девочка и укусила мою руку, я испугался лишь на мгновение — укус был слабым, и защита сделала своё дело. Но вот потом я на мгновение подумал, что она похожа на маленького злого котёнка. Подумал так про умершего ребёнка, а потом хладнокровно убил её. Без каких-либо мыслей и угрызений совести. Но почему-то в моей голове всё же возникла мысль накрыть тела отца и дочери. А после меня сбила машина. Я проснулся и подумал уже, что вот она, суровая реальность, где мне не сопутствует постоянная удача. Но нет. Мы познакомились с офицером Мацусима и Накаока. Она относительно стала мне доверять. Потом была местная клиника, где я вспомнил, что мне интересно изучать зомби в своём стиле. Потрогал зомби-эксгибиционистку за грудь и рассмотрел зомби-медсестёр. Всё как обычно. Теперь скажи: на кого я похож для тебя после всего этого?       Саэко не сразу ответила. Её по-настоящему шокировали откровения Хикари Икуты. Его лёгкая некрофилия померкла на фоне страхов и переживаний насчёт реальности всех последних событий. Со стороны она бы никогда не подумала, что он теряет связь с реальностью, но она хорошо знала его способность к скрытности и его принцип «всегда выкладывайся на полную в любом деле». Он просто делал то, что было необходимым, и не важно: реальность это или нет. Она понимала это. Она понимала его тёмную любознательность. Всё-таки он был словно «охотник»: изучить всё, что можно, а потом сделать один выстрел в свою жертву. Просто холодный расчёт и терпение. Даже до апокалипсиса его любознательность проскакивала в школьные дни. Например, однажды он из любопытства попросил её ударить его со всей силы по шлему, чтобы проверить, сможет ли она вырубить его. Ответ был тогда положительным. Её не пугало такое его качество, но настораживала его прогрессия в тёмном и извращённом виде. Хотя не ей критиковать его за извращённость.       — А ты возбуждался, когда трогал грудь мёртвой женщины? — задала странный вопрос Саэко с любопытством в голосе, смотря ему прямо в глаза.       — Да нет… Вроде бы. Уж излишняя кровь к паху тогда не шла. И я… не становился твёрдым. — с лёгким стыдом ответил Хикари, не отводя взгляд.       — А вот мои трусики оказались влажными, когда мы пришли в участок. Я по сути промокла от убийств. — со стыдом и отвращением к себе призналась Саэко.       Она сказала это и замерла, словно ожидая удара. В тишине комнаты эти слова прозвучали особенно откровенно. Хикари невольно представил — и картинка вспыхнула в голове: её длинные ноги, тонкая талия, и там, под формой, под школьными трусиками, которые она носила всю эту кровавую дорогу, — влажность, жар, пульсация.       — Так я не понял. Ты сейчас пытаешься посоревноваться со мной в извращённости? — в шутку ответил Хикари.       — Нет, конечно… — с нервным смешком сказала она. — Не уводи всё в шутку. Я серьёзно.       — Я это понимаю. Уж девушка, ходящая полуголой в одном фартуке и стрингах перед просто другом, может выкинуть много чего. — он усмехнулся, но сразу стал серьёзным. — А теперь без шуток: что ты хочешь от меня услышать, Саэко?       — Я… не уверена… Просто хотелось выговориться, наверное… Не хотелось скрывать это от тебя в такое опасное время. Теперь ты знаешь, что от меня ожидать.       — Ну, в таком случае теперь и ты знаешь, что от меня ждать. А теперь серьёзно: ты ведь не собираешься просто отказаться от борьбы и жизни? Просто у тебя такой вид, что ты хочешь сдаться из-за своих странных убеждений.       — Я… Не уверена. Меня рвёт изнутри желание новой крови, но я боюсь стать обычным чудовищем и потерять человечность. Я скрывала свою животную натуру за фасадом благородства и воспитанности, но теперь эта стена просто трещит по швам. Я понимаю, что такая, как я, не достойна ни любви, и, возможно, ни жизни. Просто меч, который может лишь убивать и упиваться кровью. — с шёпотом произнесла последние слова Саэко.       Хикари устало выдохнул. Он уже понял, к чему всё шло, и это точно ему не нравилось. Он не хотел говорить ей банальные вещи про ценность жизни и её положительные черты, которые перекрывают её тёмную сущность, потому что это вряд ли возымеет успех. Даже простые объятия не спасли бы. В голове у него было пусто. А когда в голове пусто, он обычно перекусывает.       — Поедим ананасов. — произнёс он вслух и вытащил из сумки банку.       Саэко просто молча смотрела в пол, пока Хикари открывал банку и насаживал на вилку швейцарского ножа кусочек ананаса. Металл вилки звякнул о край банки — звук прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Он съел первый кусочек — сладкий сироп обжёг язык, напоминая, что вкус — это то, что отличает живых от мёртвых. Ему понравилось. Он насадил ещё один кусочек и протянул его к Саэко.       — Вот, съешь.       — Не хочу…       — Съешь, это вкусно.       — … — Саэко не понимала, что он хочет сделать сейчас.       — Знаешь, для девушки, потерявшей волю к жизни, ты на удивление упрямая. — жестокие, но справедливые слова от него. Саэко подняла усталый взгляд на него и потянулась рукой к ножу, но Хикари отдёрнул руку.       — Нетушки, сейчас я покормлю тебя с вилочки. Открывай свой ротик, Саэко. — со спокойствием, без усмешки, произнёс он.       Саэко не стала спорить с ним и просто открыла рот. Кусочек ананаса оказался у неё во рту, она прожевала его и проглотила. Сок был приторно-сладким, почти неестественным после всего, что они ели в последние дни.       Он смотрел, как двигаются её губы, как она облизнулась, собирая сок.       — Вкусно?       — Сладко и сочно.       — И я того же мнения. — Хикари съел ещё один кусочек и протянул следующий к Саэко.       Саэко снова открыла рот и снова скушала ананас. Она всё ещё не понимала, чего он добивается.       Они быстро съели весь ананас из банки. Внутри остался лишь сок. Хикари выпил свою половину и протянул банку Саэко. Саэко уже на автомате наклонила голову, чтобы тот её напоил.       — Ты чего? Сама не можешь попить? — на этот раз он конкретно прикалывался над ней.       Саэко от неловкости покраснела и взяла банку из его рук. Металл был холодным, скользким от сока.       — Не поранься только об края.       Саэко выпила весь остаток сока из банки, запрокинув голову. В этом движении её длинная шея открылась целиком, и он видел, как ходит кадык при глотках. Капля сока скатилась по подбородку, повисла на мгновение и упала на грудь, впитавшись в ткань блузки там, где ткань натягивалась сильнее всего.       Это было очень сладко, слишком сладко для неё в этот момент. Однако внутри неё стало немного приятнее.       — Если хочешь ещё поесть, у меня есть мясная консерва и энергетические батончики.       — Нет, спасибо…       — Всё ещё считаешь себя недостойной женщиной?       — Думаешь, сладкий фрукт может за мгновение придать человеку смысл жизни? — с лёгкой иронией произнесла она.       — Ну, это же ананас. — шутливо ответил Хикари. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не стану говорить банальные вещи про любовь и жизнь, Саэко. Я сам не уверен в самом себе. И мне самому стоит разобраться во всём этом. Но лично я сегодня убедил себя в следующем: не важно, сколько крови на мне, не важно, насколько мои действия аморальны, не важно, реальность всё это или вымысел; главное — делать всё, чтобы жили дорогие мне люди. Я не могу рисковать всем из-за сомнений, морали, нравственности, понятий о человечности. Я скорее живу не ради себя, а ради других: мамы, Сидзуки, деда Хару, друзей, тебя.       После последнего упоминания Саэко немного оживилась.       — Я буду делать всё, чтобы выжить, чтобы жили дорогие мне люди. Ты среди них, Саэко. Поэтому скажи мне напрямую, что я должен сделать, чтобы ты жила дальше? — наконец задал важный вопрос напрямую её друг.       — Я не… Ты не обязан брать мою жизнь на свою ношу.       — А я вот сделаю это, тебе назло. А если ты и дальше будешь упираться, полюблю тебя как женщину, тебе же назло. Поверь, это будет намного проще и быстрее, чем тебе кажется.       Саэко засмущалась, а потом из её уст вырвался лёгкий смешок.       — Ты ведь и вправду сделаешь это? Ты не разбрасываешься своими словами.       — Верно. Я очень упрямый, если будет необходимость.       — Ты ведь любишь Сидзуку.       — Дед Хару однажды сказал мне: хороший мужчина всегда найдёт себе хорошую женщину, великий мужчина найдёт столько хороших женщин, сколько захочет. Хотя он был пьян и явно шутил, но ради тебя я готов воспринять эти слова всерьёз. — Хикари, конечно, шутил, но в его голове всплывали образы девушек, которые были ему небезразличны. Он явно всерьёз раздумывал над этими словами.       Саэко была смущена. Не только из-за странного шантажа любовью, но и от искренности его слов и его упрямства. За последние дни он стал больше походить на настоящего мужчину: ответственный, храбрый, целеустремлённый и упрямый. Единственными его серьёзными недостатками были тёмная любознательность и возможная потеря связи с реальностью. Но он готов с этим смириться и жить дальше. Возможно, в будущем он сможет побороть эти тёмные стороны, в чём Саэко не сомневалась. Но сможет ли сделать это она сама?       — Если тебе так будет проще, то ты можешь так же, как и я, жить ради других. У тебя всё ещё есть отец, который хотел бы вновь увидеть свою дочь. У тебя есть лучший друг — Хикари «Мертвяк» Икута. У тебя есть парень, который тебе нравится, имени которого я не знаю. И я уверен, что у такой удивительной девушки, как ты, есть ещё много дорогих тебе людей. Приручи своих внутренних демонов, живи со своими грехами, борись с судьбой до конца и докажи сама себе, что ты достойна этой жизни. Или мне придётся насильно в тебя это вбить. Ну, что, Саэко? Что ты об этом думаешь?       Саэко не смогла найти внятных слов, чтобы развёрнуто ответить ему. Его слова были просты, голос — уверенным и твёрдым.       — Мне трудно ответить тебе.       Хикари сел к ней поближе и положил руку ей на плечо. Ткань её формы под пальцами была мятой, тёплой. Саэко подняла на него смущённый взгляд.       — А ты не торопись. Отдохни, проветри мысли и хорошенько всё обдумай. А лучше поспи. Нет ничего лучше для решений, чем хороший сон. Вряд ли сегодня удастся куда-то поехать ночью — ответственные полицейские не позволят детям рисковать жизнью. — с тёплой улыбкой сказал Хикари.       — Спасибо… Хикари… — Саэко ответила с такой же тёплой улыбкой, но за этой улыбкой всё ещё томилось лёгкое сомнение. — Пожалуй, действительно прилягу.       — Вот и славно. Вы спали здесь же?       — Да. Пол — не самое удобное место для тела. Нам хоть и дали одно одеяло, но на всех его не хватало.       — Кажется, у меня было в сумке небольшое одеяло. — Хикари порылся в своей спортивной сумке и нашёл тонкое одеяло белого цвета. Оно пахло нафталином и сыростью — лежало в сумке давно, ещё с домашних запасов. — Не спальный мешок, но хоть что-то.       — Спасибо. — с благодарной улыбкой сказала Саэко.       Она взяла одеяло, провела рукой по ткани — шершавая, колючая, но это лучше, чем холодный пол. Потом она встала, чтобы расстелить его, и Хикари увидел её во весь рост. Длинные ноги, тонкая талия, бёдра — и грудь, которая так контрастировала с этой спортивной фигурой.       Она наклонилась, поправляя одеяло, и ткань блузки натянулась на спине, обрисовывая каждый изгиб. Хикари смотрел и не мог отвести взгляд.       Она обернулась и поймала его взгляд.       На мгновение повисла тишина.       Потом Саэко отвела глаза, но на её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.       — Ты спи, а я пойду и верну твой меч. Ну, или попытаюсь сделать это. Используешь ли ты его дальше или нет, но оружие для самозащиты лучше держать при себе. Ты не против?       — Доверюсь тебе в этом, Хикари.       Хикари взял свою трость. Он уже собирался выйти, но внезапно почувствовал, как в висках запульсировала боль — глухая, нарастающая. В глазах на миг потемнело, пришлось опереться о стену. Он, не подавая виду перед Саэко, достал из сумки обезболивающее и воду. Таблетки противно заскребли по горлу, когда он глотал их всухую, запивая из бутылки.       Саэко легла, укутавшись в одеяло. Она уже закрывала глаза, когда он вышел, стараясь ступать тихо, чтобы не скрипеть тростью.       18:55. Коридор третьего этажа.       В коридоре Хикари прислонился лбом к холодному стеклу окна. Поверхность была гладкой, с мелкими каплями конденсата по краям — снаружи уже ощутимо холодало. Он проглотил таблетку, запил водой из бутылки. Горло обожгло, таблетка противно заскребла по пищеводу.       Боль отступала медленно, как вода из старой ванны — сначала быстро, потом последние капли тянулись бесконечно, оставляя за собой тупое, пульсирующее давление в висках. Перед глазами на миг вспыхнули «мушки», но быстро погасли.       За окном сгущались сумерки. Фонари на улице зажглись — жёлтые островки в синеве темноты, равнодушно глядящие на пустые улицы. Где-то далеко завыла сирена — тоскливо, безнадёжно — и стихла, так и не дождавшись ответа.       — Хорошо, что свет ещё есть, — пробормотал он себе под нос. — Токоносу, кажется, питается от ГЭС.       — От плотины в Окунако, если точно.       Он обернулся. К нему подходила Мацусима в своей неизменной униформе. В полумраке коридора телесные колготки почти сливались с кожей, и на миг показалось, что она идёт с голыми ногами. Он заставил себя смотреть выше.       «Не просить её надеть штаны. Не надо. Не стоит», — пронеслось у него в голове. Он чуть сжал трость, перенося вес тела, чтобы отвлечься.       — Нашёл своих? — спросила она, остановившись в шаге. От неё пахло хлоркой (из медпункта), потом и ещё чем-то неуловимо знакомым — то ли кофе, то ли усталостью. — В следующий раз предупреждай, когда исчезаешь. Хотя бы жестом.       — Простите. Сходил в туалет, встретил Саэко. Вы как-то… вылетели из головы.       — Ничего. Видела твоих друзей. — Она чуть наклонила голову, разглядывая его. — С подругой всё в порядке?       — Устала. Но держится.       — Это главное. Кстати, хотела вернуть тебе это. — Она кивнула на охотничий нож у своего пояса. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп.       — Спасибо.       — Но передумала. Подумала — твоей подруге будет обидно, если тебе вернут нож, а её катану — нет.       Он усмехнулся — сухо, беззвучно. Уголки губ дрогнули и сразу вернулись в нейтральное положение.       — Справедливо. Хотя… можно обсудить возврат меча? Сейчас?       — Это решает Миямото. Но он занят, а спорить с подростком ему не по статусу. — Она сделала паузу, и в этой паузе откуда-то снизу донёсся приглушённый голос — кто-то звал по имени, потом хлопнула дверь. — Я могу поговорить вместо тебя. Если ты убедишь сначала меня.       Хикари кивнул. Гул ламп стал заметнее — или просто тишина между ними обострила слух. Он включился.       — Саэко — один из лучших мечников в городе. С деревянным боккэном по дороге к Такаги она положила больше двадцати. С катаной — вдвое больше. Она бесшумна, не тратит патроны и не паникует. В случае прорыва сюда — будет вашим лучшим резервом.       — Ты говоришь о ней как об инструменте.       — Говорю как о выжившей. Которая может защитить себя и других. — Он выдержал её взгляд. — У вас людей не хватает. Военных ждать неоткуда. Нужно мобилизовать тех, кто может держать удар. Не раздавать оружие всем подряд — дать его тем, кто им владеет и кому можно доверять.       Мацусима внимательно смотрела на него. Ей пришлось слегка запрокинуть голову — разница в росте давала о себе знать. В её глазах мелькнуло что-то — то ли оценка, то ли удивление.       — Звучит… по-взрослому. Принимаю. Хотя последнее — горькая правда.       — Значит, поговорите с Миямото?       — Поговорю. Но есть ещё кое-что. — Она скрестила руки на груди. — Ты упоминал оружие в вашем распоряжении.       Хикари почувствовал лёгкое напряжение в плечах. Пальцы сильнее сжали рукоять трости.       — Да. Не использовали его.       — И не собираетесь. — Это был не вопрос, а утверждение. — Нервы у всех на пределе. Вид подростков с автоматами — лишний повод для паники.       — Кота Хирано умеет обращаться. Проходил курс у инструктора из Blackwater в Штатах.       Мацусима приподняла бровь. В свете ламп блеснули стёкла её очков.       — Серьёзно?       — Проверял оружие, собирал магазины. Держит уверенно. Если нужно — может подтвердить навыки. Пять выстрелов.       — Ты много себе позволяешь с офицером полиции. — Голос её звучал ровно, но в нём проскользнула ирония.       — Вы — взрослый человек. По определению — образец и авторитет.       — В таком случае, пока ты под моей опекой, будешь слушаться безоговорочно. Ясно?       — Ясно, — он согласился слишком быстро. Даже для себя самого.       Мацусима прищурилась.       — Ты не пытаешься меня обвести?       — Вы мне доверяете в уместной степени. Я отвечаю тем же. Это честно.       Она покачала головой, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на усмешку. Короткую, почти незаметную.       — Ладно. Вернёмся к оружию. У меня его, кстати, нет. Всё лёгкое разобрали в первый день. Остались дробовики — я с ними не в ладах. Придётся с дубинкой.       — Понятно.       Он перевёл взгляд в сторону — якобы задумавшись, но на самом деле чтобы скользнуть глазами по железной двери с табличкой «Камера хранения вещдоков». Металл тускло блестел под лампами, замок выглядел новым, недавно смазанным. Мысль пришла мгновенно, как щелчок. Взломать — задача. Направить сюда офицера с ключами — решение. И если повезёт — можно что-то урвать.       Он снова повернулся к Мацусиме. Лицо спокойное, голос ровный.       — Мацусима-сан, скажите честно — я для вас полезный человек?       — Что за вопрос?       — Мои действия приносили пользу? Кому-то помогали?       Она нахмурилась, изучая его лицо. Пауза затянулась — ровно настолько, чтобы он успел услышать, как где-то внизу снова заплакал ребёнок.       — Хочешь потешить эго? Ладно. Да. Сберёг школу, организовал оборону ТЦ, предложил пару толковых идей, не буянил, помог с плазмой для старухи и сопроводил меня сюда целой, хотя последнее можно не считать. Для подростка — неприлично много пользы. — Она сделала паузу, и её взгляд стал тяжёлым, почти отеческим. — Только не зазнавайся. Удача — ненадёжный союзник. Самоуверенность губит сильнейших.       Он кивнул, принимая укор. В висках всё ещё слабо пульсировало, но боль ушла, оставив после себя холодную, бодрящую ясность.       — Я не рассчитываю на удачу. И не пытаюсь казаться уверенным. Я хочу знать — вы будете слушать мои идеи? Не отмахнётесь из-за возраста? И если мысль будет стоящей — поддержите перед остальными?       — Я умею слушать. — Она чуть склонила голову к плечу. — Говори.       — Тогда договоримся. За полезную идею — символическая благодарность. Десятая часть от найденного по моему наводке. Еда, медикаменты, топливо. Я не стану торговаться из-за жизненно важного, но справедливость — вещь обоюдная.       Мацусима покачала головой — не в отказ, а с каким-то внутренним расчётом. Её пальцы машинально поправили ремень на поясе.       — Получишь то, что заслужишь. По моему мнению. Офицер не обидит добропорядочного гражданина.       «Как и ожидалось» — подумал Хикари. Не согласится, но и не откажет напрямую. Обещание есть. Теперь — проверка.       — Предлагаю проверить камеру хранения, — сказал он ровно, кивнув в сторону железной двери. — Там может быть оружие.       Мацусима проследила за его взглядом. На её лице не отразилось ничего — профессиональная выдержка.       — Разумно. Но почему ты думаешь, что мои коллеги ещё этого не сделали?       — Не думаю. Просто хочу убедиться, что ничего не упустили.       Она вздохнула — коротко, устало. Мысль была простой, почти банальной. От него она ждала большего — и это читалось в её лице, хотя она старалась не показывать.       — Ладно. Проверю.       — Если найдётся что-то подходящее… можно?       — Максимум — фонарик или бита. На большее не рассчитывай.       — А если ружьё? Или пистолет?       — Наглец. — Она покачала головой, но без злобы. В голосе проскользнула усталая усмешка. — Ты наугад предполагаешь или знаешь что-то?       — Проверяю, не кончилась ли удача.       Мацусима хмыкнула. Где-то на улице снова завыла сирена — теперь ближе, но всё так же безнадёжно.       — Странный ты. На твоём месте я бы попробовала в любви признаться. Нескольким девушкам сразу. Если повезёт — поймёшь, что ты везунчик. Если нет…       — …щёки покраснеют от пощёчин, — закончил он с лёгкой иронией. Уголки губ дрогнули, но он сдержал улыбку.       — Зато будет ясно: везение это или авантюра. — Она смотрела на него в упор, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Боль — самый убедительный аргумент.       Она развернулась и пошла в сторону лестницы. Туфли тихо поскрипывали по линолеуму — звук затихал с каждым её шагом. Когда она скрылась за поворотом, в коридоре снова стало тихо. Только гул ламп и собственное дыхание.       Хикари остался у окна. Он провёл пальцем по запотевшему стеклу, оставляя неровную полосу. За ней, сквозь желтоватый свет фонарей, были видны пустые улицы и тени — то ли людей, то ли машин, то ли того, что раньше было людьми.       Боль в голове наконец отступила полностью. На смену ей пришла холодная, почти хирургическая ясность. Первый ход сделан. Теперь — посмотреть, что лежит за железной дверью.       И сколько из этого он сможет забрать себе.       Практически сразу из тени поворота коридора за его спиной вышла Рей. Он не слышал её шагов — подкралась бесшумно.       — Ты какое-то странно притягательное существо для женщин разного калибра, — сказала она, прислонившись к стене. Руки скрестила на груди — поза закрытая, но голос расслабленный, с ленцой.       Хикари обернулся. Рей стояла вполоборота, скрестив руки под грудью — жест, который непроизвольно подчёркивал её формы. Школьная форма на ней была помятой после двух дней ада, юбка чуть сбилась набок, открывая край бедра. Две характерные пряди волос надо лбом — «антенны» — чуть растрепались, одна упала на щёку.       Он заставил себя смотреть ей в глаза, но краем глаза всё равно отметил, как туго натянута блузка на груди, как под тканью угадывается контур бюстгальтера. Мимолётно, на долю секунды — и сразу отвёл взгляд к окну.       — Широкий кругозор — моя главная добродетель. Надеюсь, в него входит и обаяние для дам за двадцать пять, — парировал Хикари, не отрываясь от окна. Он видел её отражение в стекле — размытое, смазанное.       — Надейся. Но не задирай нос. — Она помолчала, разглядывая его профиль. — Как Саэко?       — Сложно. В сомнениях. Я сказал ей поспать.       — Запутанно. — Рей повела плечом, поправляя лямку лифчика. Движение заставило блузку натянуться на груди ещё сильнее — на миг обозначились соски, и Хикари снова поймал себя на том, что смотрит. — Ждёшь Мацусиму?       — Да. Идём проверять вещдоки. Может, ружьё достанется.       — Врёшь, даже не моргнув.       — Конечно. — Он позволил себе лёгкую усмешку. — Но было бы иронично — получить ствол в подарок от полиции в полицейском участке.       — Хм. — Рей чуть склонила голову, изучая его. — Ты стал… легче. Раньше ходил, будто на плечах гроб несёшь.       — Я жив. Вы живы. Пока всё движется в нужном темпе. — Он перевёл взгляд с окна на неё, потом снова в темноту. — Если не считать машины, в которую я вписался.       — В таком радужном настрое не хочешь к отцу заглянуть? Могут остаться вопросы.       — Нет. Мацусима сама поговорит про меч. А знакомиться с отцами девушек, которых знаешь три дня — сомнительное удовольствие. — Он сделал паузу. — Особенно если у девушки есть парень.       — С отцом Саи ты, наверное, дрожал как щенок. — В голосе Рей скользнула усмешка. — Интересно, он не подумал, что ты её ухажёр?       — К счастью, нет. Соитиро-сан… — Хикари на мгновение замолчал, подбирая слова. — С ним лучше не связываться. А вот Юрико-сан — милая женщина. Добрые мамы имеют свой шарм.       — Осторожнее. — Рей подняла бровь. — Она замужем. И муж у неё серьёзный.       — Я смотрю. Не трогаю. Разве это преступление?       — Нет. — Она вдруг стала серьёзной, смотрела куда-то мимо него, в стену. — Просто совет: учись различать восхищение и вожделение в мужских глазах. И не становись ревнивым мудаком.       Повисла пауза. Гул ламп, казалось, стал громче. Где-то в конце коридора хлопнула дверь.       — Звучит как напутствие, — сказал Хикари.       — Просто наблюдение. — Рей перевела на него взгляд. — Ты что, думаешь, мы больше не увидимся?       — Мало ли. Лагеря для беженцев, разные маршруты… — Он пожал плечами. — Время сейчас нелинейное.       — Ладно. А то я подумала, ты намекаешь на чью-то скорую кончину.       — Не хочется о грустном. — Он помялся, потом добавил, глядя в пол: — Кстати, про тот случай у меня дома… извини. Не хочу остаться в чьей-то памяти как жуткий извращенец.       — Забей. — Рей махнула рукой. — Я уже забыла. Ты извинился.       — А про дом Рики?       — Про это — молчок. — Она понизила голос, хотя в коридоре никого не было. — Закопай, залей бетоном и поставь памятник «Здесь ничего не было».       — Понял. — Он коротко кивнул, потом, не удержавшись, добавил с кривой усмешкой: — Отец твой, наверное, отругал бы за выпивку. Дочь-алкоголичка — горе в семье. Сидзука плохо на тебя влияет. Знаешь, как спиртное вредит здоровью подростков, особенно девочек твоего телосложения?       — Ты… — Рей дёрнулась, готовая огрызнуться, но поймала его взгляд. В глазах плясали чёртики. Он шутил. Закрывал тему их разговора на лестнице абсурдной нотацией. — Ладно. Правда. До двадцати — ни капли.       Уголки её губ дрогнули. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент из-за поворота показалась Мацусима. В руке у неё позвякивали ключи — металлический перезвон резко прорезал тишину коридора.       — Снова здравствуйте, — кивнула ей Рей.       — Не прошло и часа, Рей-тян. — Мацусима ответила усталой, но тёплой улыбкой. Под глазами у неё залегли тени, на скуле — грязный развод, то ли пыль, то ли копоть.       — Просто поняла, что каждая встреча с живым знакомым — теперь роскошь. — Рей развела руками. — Дорогая.       — Понимаю. — Мацусима перевела взгляд на Хикари. — Что ж, Хикари-кун, пошли.       Рей замерла. Хикари нахмурился.       — Тебя… Хикари? — переспросила Рей, глядя на него с новым, почти детским любопытством.       — А что?       — После всех этих «Мертвяков» я думала, ты своё имя забыл. — Она усмехнулась. — Или его у тебя никогда не было.       — Конспирация провалилась. — Он криво улыбнулся. — Теперь каждый зомби будет знать, что меня зовут «Свет». Смейся, это и правда иронично.       — Нет. — Рей покачала головой, и усмешка сползла с её лица. — Мило. Мама, наверное, выбирала. Должна была быть счастлива — родила себе лучик света.       Хикари замолчал. Воздух в лёгких внезапно стал густым, почти осязаемым. Он сделал короткий, резкий вдох — будто вынырнул из воды. В висках снова слабо пульсировало, но не от боли. От чего-то другого.       — Да. — Голос сел, пришлось прокашляться. — Наверное. Спасибо.       — Не за что. — Рей уже отвернулась, пряча лицо. — Ладно, я пошла.       Её шаги быстро затихли в конце коридора. Хикари проводил её взглядом, потом повернулся к Мацусиме. Та молчала, только смотрела на него — спокойно, без жалости, но и без обычной профессиональной отстранённости.       — Идём, — сказал он. Голос уже выровнялся.       Она кивнула и направилась к железной двери с табличкой «Камера хранения вещдоков». Ключи звякнули в замке, повернулись с сухим щелчком. Дверь открылась с тяжёлым, металлическим стоном — петли давно не смазывали.       Мацусима шагнула внутрь, щёлкнула выключателем. Свет моргнул — раз, другой — и зажёгся с противным жужжанием, выхватив из темноты ряды металлических стеллажей. Пахло пылью, старой бумагой, машинным маслом и ещё чем-то неуловимо химическим — то ли растворитель, то ли старая кровь на вещдоках.       Она сняла форменную куртку — в помещении было душно — и осталась в тонкой рубашке с коротким рукавом. Ткань, влажная от пота, кое-где прилипла к телу, обрисовывая спину и бока. Хикари мельком заметил, как под мышками рубашка потемнела, как ткань тянется на груди при каждом движении.       — Осмотрись. — Голос Мацусимы стал сухим, рабочим, эхом отразился от железных стен. — Фонари, рации, биты — на стол. Оружие — тоже на стол.       Она указала на массивный металлический стол в центре комнаты. Хикари кивнул и двинулся вдоль полок. Шаги гулко отдавались от металла. Пальцы скользили по коробкам, картонным папкам, целлофановым пакетам с бирками.       Она наклонилась над столом, проверяя какие-то бумаги, и рубашка натянулась на пояснице, открывая полоску кожи над ремнём.        Взгляд сразу зацепился за алюминиевый кейс на верхней полке. Тяжёлый, судя по тому, как прогнулся металл под ним. Он снял его, поставил на стол. Замки щёлкнули с лёгким, почти музыкальным звоном.       — Мацусима-сан, а вы не против фигурировать в моём коротком списке спонсоров удачи? — спросил он, не оборачиваясь.       — Что ты там нашёл? — Она подошла, заглянула через плечо, и её брови поползли вверх.       В кейсе, на поролоновой подложке, лежало ружьё Benelli M4 Super 90 — полуавтомат с трубчатым магазином и компактным коллиматорным прицелом. Рядом — две коробки патронов, тускло блеснувших латунью.       — Какого… — начала она и оборвала. Потом, вспомнив, с кем имеет дело, закончила тихо и отчётливо: — Хера.       — Впечатляет? — Хикари провёл пальцем по холодному стволу — металл был гладким, чуть маслянистым. На пальце остался след пыли.       Мацусима наклонилась над кейсом с Benelli, и рубашка на груди чуть оттопырилась — Хикари увидел край бюстгальтера, простого, бежевого, без кружев. Сугубо функциональная вещь.       «Как и она сама», — подумал он и тут же мысленно дал себе подзатыльник.       — Спецназовская игрушка. — Мацусима покачала головой. — В Японии — запрещёнка. — Она провела рукой по прикладу, словно проверяя, не мираж ли это. — Иногда так хочется переломать руки таможенникам.       — Зато теперь наша. Удачный заход.       — Не наша. — Она подняла на него взгляд. — Случайность. Вот найдёшь ещё одну — тогда поговорим про удачу.       Он усмехнулся и двинулся дальше. Через несколько минут на столе рядом с Benelli выросли четыре пистолета FN Browning M1910, охотничье ружьё Beretta 682 и шестнадцать коробок с патронами разного калибра. Всё это пахло маслом и старой смазкой — запах, от которого у Хикари чуть закружилась голова. Или просто от усталости.       — Ну что, — начал он, обводя рукой трофеи.       — Можешь считать себя моим талисманом, — перебила Мацусима. Голос её был ровным, но в глазах стояла сложная смесь: облегчение, досада, усталость. — Я уже не в силах отрицать твоё везение. И свою непроходимую тупость.       Она взяла со стола один пистолет, быстрым, отработанным движением проверила обойму — полная, все на месте — и заткнула его за пояс. Металл глухо стукнул о пряжку ремня.       — Теперь собери всё. — Она кивнула на пустую спортивную сумку, валявшуюся в углу. — В неё.       Хикари начал укладывать — аккуратно, стараясь не греметь. Патроны звякали, стволы глухо стукались друг о друга. Мацусима отошла к стеллажам, делая вид, что ищет что-то, но он краем глаза видел, что она наблюдает.       Как только он закончил, её голос раздался у него за спиной — тихо, чётко, профессионально:       — Отойди от стола. На два шага. Руки на стену.       Он повиновался без промедления. Шаг, второй. Ладони упёрлись в холодную штукатурку — шершавую, с мелкими трещинками. Пальцы чуть дрогнули — не от страха, от адреналина.       Шаги за спиной. Затем — быстрые, профессиональные прикосновения. Её руки прошлись по его бокам, вдоль рёбер, по карманам брюк и куртки. Пальцы были твёрдыми, движения — экономичными, без намёка на лишнее.       Она прижалась к его спине, проверяя поясницу, и на секунду он почувствовал тепло её тела через тонкую ткань рубашки. Её грудь — среднего размера, упругая — на мгновение коснулась его спины, и по позвоночнику пробежал ток.       Он почувствовал холод металла её наручных часов на запястье — они на секунду коснулись шеи, когда она проверяла воротник. В носу защекотало от запаха пыли и её лёгкого, дешёвого мыла — единственного намёка на женственность в этом жёстком, профессиональном существе.       Она задержалась на долю секунды дольше у поясницы — проверила, не спрятал ли что под ремнём. Потом отступила.       — Хорошо, — сказала она. — Молодец. Я уж подумала, не устоишь — прихватишь патрон «на счастье».       Он оттолкнулся от стены, повернулся. Лицо спокойное, только в глазах — тень того, что только что произошло.       — Моё счастье, кажется, само меня находит.       — Не обижайся. — Она встретила его взгляд без тени извинения. — Доверие доверием, а процедура — процедурой.       Она подошла к столу, вытащила из сумки три коробки с патронами 12-го калибра и поставила их перед ним. Картон был шершавым, углы — чуть мятыми.       — Твоё. — Она ткнула пальцем в каждую коробку. — Первая — за труп и сердце в ТЦ. Вторая — за помощь с машинами. Третья — за плазму для старухи. По факту — за всё. — Она помолчала, потом добавила тише: — И за эту комнату.       Она сняла со своего пояса ножны с его охотничьим ножом и положила рядом с коробками. Лезвие тускло блеснуло под лампой.       — Его не отдаю. — Она подняла на него взгляд. — Обещание ветерана: верну вместе с катаной Бусудзимы, если будет разрешение. А сейчас — прячь. И иди спать. Ночью никуда не поедем.       Хикари смотрел на коробки. Три картонных прямоугольника. В горле вдруг пересохло, глотать стало трудно.       — Спасибо, — выдавил он. И, неожиданно для самого себя, коротко поклонился — резко, почти по-военному.       — Не хорохорься. — Мацусима махнула рукой. — Патроны — в карманы. Сумку я сама донесу.       Он послушно сунул коробки в карманы куртки — они оттопырились, стали тяжёлыми, приятно тяжёлыми.       — И последнее… — Она посмотрела на него прямо, в упор. — Есть ещё что-то, что вы скрыли? Сейчас — время для честности.       Он замер. Пальцы машинально нащупали через ткань рёбра коробок. Помолчал. Потом сказал вполголоса, будто мимоходом, глядя в сторону:       — У Саи. Пистолет. От матери. Crest Luger, кажется. — Он перевёл взгляд на неё. — Не мой секрет — рассказывать. Но… вы должны знать.       Мацусима кивнула. Без удивления. Без осуждения.       — Юрико Такаги… да, на неё похоже. — Она вздохнула, и в её плечах впервые за вечер появилось что-то похожее на расслабление. — Ладно. Никаких обид. Раскрывать все карты перед первой встречной — глупо.       Она подхватила тяжёлую сумку с оружием, перекинула ремень через плечо.       — Теперь точно всё. Идём.       Дверь захлопнулась за ними с тяжёлым, металлическим стуком, который ещё несколько секунд гулял эхом по пустому коридору. Шаги разошлись в разные стороны: её — чёткие, усталые, размеренно удаляющиеся в сторону штабной; его — неровные, с опорой на трость, в сторону комнаты, где спали подростки.       Хикари шёл и пальцами нащупывал через ткань холодные рёбра патронов в карманах. Три коробки. Плата за полезность.       Оружие нашлось. Доверие прошло проверку. Цена — три коробки патронов и признание в мелкой лжи.       Где-то в подсознании всё ещё мерцали образы — влажная рубашка Мацусимы на спине, её грудь, прижавшаяся к его лопаткам, Рей, поправляющая лямку, и то, как натянулась ткань на её груди.       «Живые. Тёплые. Настоящие».       В мире, где всё остальное было мертво, это почему-то казалось самым важным.       Он считал, что вышел в плюс.       Но где-то глубоко, под рёбрами, там, где ещё недавно было пусто и холодно, теперь слабо пульсировало что-то другое. Что-то, связанное с уходом со словами Рей про маму.       Он не стал в это вслушиваться. Сейчас не время.              20:06. Отдел общественной безопасности.       Воздух в кабинете был спёртым, пахнущим потом, пылью и старым табаком — запах, въевшийся в шторы за годы совещаний, когда ещё можно было курить в помещениях. Где-то за стеной мерно гудела лампочка, и этот гул казался единственным ритмичным звуком в мире, потерявшем ритм.       Тадаси Миямото стоял над картой, разложенной на столе, но видел не линии улиц, а пустоту. Настольная лампа бросала жёлтый круг на потрёпанную бумагу, оставляя его лицо в тени. Третьи сутки без сна накладывались на потери, выстраиваясь в чёткую формулу: отступать, чтобы хоть что-то сохранить. Когда дверь открылась, он даже не поднял головы.       — Мацусима. Завтра в 05:30. Эвакуация в начальную школу Синтоко.       Его голос был плоским, лишённым интонаций. Голос человека, который уже смирился.       — У нас четыре служебных машины, три гражданских. Ваш автомобиль с ТЦ — в арьергарде. Ваша задача — быть живым щитом. Если толпа навалится — отвлекать и отбиваться. Моя дочь и её друзья — в одной из машин в центре. Это всё, что я могу для них сделать.       Аяко Мацусима закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко — или просто тишина в кабинете обострила слух. Её пальцы, привыкшие к твёрдой рукоятке дубинки, нервно сжались в кулак. Коротко стриженные ногти — без лака, с обкусанными заусенцами, профессиональная привычка нервных людей — впились в ладонь.       Она стояла на пороге, и тусклый свет лампы выхватывал её профиль: высокий лоб, короткие чёрные волосы, зачёсанные назад, острые скулы. Аяко Мацусима была из тех женщин, чья внешность стиралась за строгостью формы — пока не присмотришься. А присмотревшись, замечал неожиданно светлые глаза, почти прозрачные в полумраке, и резкие линии подбородка, говорившие об упрямстве, которое годы службы так и не смогли вытравить.       — Школа Фудзими, — сказала она, не двигаясь с места. — Четыреста человек. У нас здесь Икута и Бусудзима. Двое, которые прошли через полгорода. У нас есть данные. Мы можем попробовать установить контакт.       Миямото наконец поднял на неё взгляд. В его усталых глазах не было гнева, только холодная, циничная ясность. Под глазами залегли тени — не просто от усталости, от чего-то более глубокого, что уже не скроешь.       — У нас нет «людей», Мацусима. У нас есть призраки и дети с оружием. Мой приказ — собрать в охапку то, что ещё можно унести. Твоё место — в хвосте колонны, прикрывать спины тех, кто ещё может идти. Фудзими — не наш сектор. Не наша война. Это не обсуждается.       Он повернулся к карте, демонстративно закрывая тему. Пальцы его рук впились в край стола — костяшки побелели. Где-то за стеной послышались приглушённые голоса, лязг оружия, потом снова тишина. Мир за дверью этого кабинета продолжал разваливаться.       Но Мацусима не уходила.       — Если в Фудзими всё рухнет, сотни детей погибнут. Лучше попытаться, чем сидеть сложа руки.       — Рискованно, — отрезал Миямото, не оборачиваясь.       — Есть Икута и Бусудзима. Они выжили вместе с группой. Добрались сюда. Они — лучшие проводники, которые у нас есть для тихих действий. С ними путь будет безопаснее.       Он резко обернулся. В его глазах вспыхнуло раздражение, приправленное усталостью. Лампа осветила его лицо — осунувшееся, с небритой щетиной на щеках.       — Бусудзима. Я видел её глаза. Это не защитник, Мацусима. Это бомба. Со своими демонами в голове. Твой Икута… похоже, что умён, да. Но он один. Ты предлагаешь строить операцию на нестабильной силе и тактике-самоучке.       Он сделал шаг к столу, упёрся в него ладонями. Дыхание сбилось — или показалось?       — Если я отпущу ваш автомобиль «на разведку», колонна ослабнет. Каждая машина на счету. Каждый ствол. Каждая пара рук, которая может держать пистолет. Ты предлагаешь ослабить реальную защиту ради гипотетической. Ответ — нет. Точка.       В кабинете повисла тяжёлая, гулкая тишина. Только гул лампы и где-то далеко — едва слышный плач ребёнка, пробивающийся сквозь стены.       Мацусима стояла, выпрямив спину, но внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Логика Миямото была железной. На поле долга и тактики она проигрывала.       Она сделала глубокий вдох. Запах пыли, пота и отчаяния заполнил лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле — она понимала, что сейчас переступит черту.       — Колонна пройдёт в семистах метрах от твоего дома, — сказала она так тихо, что слова едва долетели до него. — От развилки у сгоревшей в прошлом году прачечной до улицы Сакуры — пять минут на машине по пустым переулкам.       Миямото замер. Его плечи, всегда такие прямые, чуть ссутулились. Он не ответил, лишь пальцы сильнее впились в край стола, побелев ещё больше. В тишине стало слышно его дыхание — короткое, сбивчивое.       — Шум колонны поднимет всех мертвецов в округе, — продолжила Мацусима, её голос стал ровным, отчётливым, как доклад об угрозе. — Они пойдут на звук. Моя машина в арьергарде… может намеренно отстать. Создать более шумный, более привлекательный клубок. Отвести погоню на себя, очистив путь для основных сил. Это повысит шансы колонны.       Она сделала паузу, давая словам осесть. Где-то за стеной снова лязгнуло железо — кто-то проверял затвор.       — В ходе такого отвлекающего манёвра… можно будет провести локальную рекогносцировку прилегающих кварталов.       Миямото медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни благодарности, ни надежды. Только холодный, безжалостный расчёт. Расчёт выжившего, который видит последний шанс и знает его цену. Губы его дрогнули — он хотел что-то сказать, но сдержался.       — В случае критического давления на арьергард, — начал он, и его голос стал тише, но от этого только твёрже, — старшая машина имеет право на тактическое отступление с целью рассеять и отвлечь противника. Маршрут отхода — по ситуации.       Он говорил, глядя не на неё, а куда-то в пространство между ними, словно формулируя мысленный приказ самому себе. В свете лампы было видно, как на его лбу блестят капли пота.       — У вас будет девяносто минут. До семи ноль-ноль. По рации предварительно предупреждаете колонну об «объезде». Сами доезжаете до Синтоко или возвращаетесь в участок. Колонна не ждёт. Не возвращается.       Мацусима кивнула. Её лицо было каменной маской. Только желваки на скулах чуть заметно двигались.       — Состав?       — Только вы, Икута и Бусудзима. Никаких посторонних. Хирано и остальные — с колонной. Это не обсуждается.       — Оружие.       — Для повышения эффективности диверсии и выживаемости группы… — он подчеркнул последнее слово, — вам будет выдано усиленное вооружение. Катана Бусудзимы. Под её полную, личную ответственность. И…       Он сделал паузу, выбирая слова. Где-то в динамике рации на столе зашипело — и стихло.       — Ружьё Benelli M4 из вещдоков, что вы нашли. Для тебя. Чтобы шум отвлечения был… убедительнее. Возьмите весь кейс вместе с патронами.       Мацусима услышала подтекст. «Убедительнее» — для толпы на улице. И для любого другого шума, который может потребоваться заглушить в тишине заброшенной квартиры.       — И последнее, — Миямото наклонился, вырвал из блокнота листок, быстро набросал на нём адрес. Его почерк был резким, угловатым, карандаш сломался — он отбросил огрызок и взял другой. — Если в ходе отступления и рекогносцировки местности вы обнаружите гражданское лицо по этому адресу…       Он протянул ей листок. Бумага была тёплой от его рук, с влажным пятном от пальцев. Мацусима взяла, не глядя. Уголок листка жёг кожу сквозь ткань кармана, когда она спрятала его.       — …и если его состояние допускает эвакуацию, обеспечьте доставку в Синтоко. Если состояние несовместимо с эвакуацией…       Он посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было просьбы. Была констатация жестокой необходимости. На секунду в глубине зрачков мелькнуло что-то человеческое — и сразу погасло, затоптанное долгом.       — …старший на месте оценивает угрозу для группы и действует соответственно. Как офицер. Я доверяю твоему профессионализму.       В комнате снова стало тихо. Где-то за стеной слышался сдержанный разговор, шаги, лязг оружия. Мир за дверью этого кабинета продолжал разваливаться, а здесь двое взрослых людей заключали сделку, обернув её в бюрократические формулировки.       — Поняла, — голос Мацусимы звучал хрипло. В горле пересохло так, что пришлось сглотнуть — комок прошёл с трудом. — Тактическое отступление. Разведка. Девяносто минут.       Миямото молча взял со стола бланк, что-то быстро вписал в него и протянул ей. Расписка на получение оружия из арсенала. Формальный пропуск. Бумага дрожала в его пальцах — или просто показалось в неровном свете лампы.       — Сделайте всё, что в ваших силах, инспектор, — сказал он, наконец отводя взгляд в сторону тёмного окна. За стеклом была только чернота — ни огней, ни фонарей, только собственное отражение, бледное и призрачное. — Для выполнения поставленной задачи.       Мацусима взяла бланк. Листок с адресом был уже спрятан в кармане, его уголок жег кожу сквозь ткань. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Шаги Мацусимы затихли в коридоре — сначала отчётливые, потом глуше, потом совсем растворились в общем гуле здания.       Миямото остался один. Он долго смотрел на карту, но видел уже не улицы, а лицо жены. Потом провёл ладонью по лицу, смахнув несуществующую пыль, и потянулся к рации. Начиналась долгая ночь планирования эвакуации.       А в коридоре Мацусима шла к лестнице, сжимая в руке бланк. Бумага шуршала, мялась под пальцами. Где-то в конце коридора плакал ребёнок — на одной ноте, устало, безнадёжно. Кто-то звал врача. Шаги отдавались гулом от стен.       В ушах стоял гул. Она только что получила смертельное задание быть приманкой. Личную миссию под его прикрытием. Двух проблемных подростков в качестве боевого состава. И кейс с ружьём Benelli M4 — не как награду, а как инструмент.       Инструмент для шума.       И для тишины.              21:00. Комната.       Мертвяк сел у двери. Под рукой — трость и отцовский нож, который вернула Мацусима. Катану обещали отдать только при отъезде. Разумно.       Он щёлкнул выключателем. Мрак поглотил комнату — плотный, густой, только чуть более светлый прямоугольник окна обозначал границу между «внутри» и «снаружи». Тишина стала физически ощутимой, ватной. Где-то далеко в здании скрипнула дверь, потом шаги — патруль прошёл по коридору первого этажа, стих.       Первые полчаса все засыпали тяжело, с рывками. Рей уткнулась в Хисаси, её дыхание быстро стало ровным. Такаси лежал рядом — неловко, как третий лишний, ворочался, вздыхал, потом затих.       Мертвяк не спал. Он слушал. Каждый скрип в здании раскладывал на части: угроза / не угроза / ветер. Мысли вертелись вокруг одного — Саэко. Её слом. Её сила. Её тепло, которое теперь было нужно ему, как воздух после удушья.       Шорох одеяла. Шаги босых ног по полу.       Саэко поднялась в темноте, накрылась одеялом и тихо подсела к нему. Плечом к плечу. Сквозь ткань он почувствовал тепло — сначала слабое, потом всё отчётливее. От неё пахло лавандой (остатки шампуня) и тем неуловимым металлическим запахом, который уже въелся в одежду за эти дни.       Длинные фиолетовые волосы, которые днём он видел рассыпанными по спине, сейчас касались его руки — мягкие, живые, невероятно живые среди всего этого мира смерти.       — Пошла бы спать, — сказал он, не глядя. В темноте это было бесполезно — он всё равно не видел её лица, только силуэт.       — Не хочется. — Голос тихий, чуть хриплый. — Легче, чем вчера. Спасибо.       — Не за что.       — Меч вернули?       — Нет. Отдадут только когда поедем. С узлом, чтобы не вынимать без разрешения.       — Ясно.       Она положила голову ему на плечо. Тяжесть — сначала непривычная, потом тёплая, почти родная. Волосы коснулись его шеи — длинные, скользкие, пахнущие лавандой. Он почувствовал, как расслабляются мышцы, которые он держал напряжёнными последние часы.       Одеяло сползло с её плеча, и в слабом свете из окна он увидел край ключицы — белую кожу, безупречную, без единой царапины. Удивительно, как она умудрилась сохранить её среди всего этого ада.       — Неудобно. Шею сломаешь.       — Ненадолго.       Они сидели так, пока дыхание остальных не стало ровным и тяжёлым.        Он чувствовал её дыхание на своей шее — ровное, тёплое. Грудь касалась его руки при каждом вздохе — мягко, упруго. Он заставил себя не думать об этом, но тело реагировало само.       — Я слышала, вы обсуждали женщин, — тихо сказала Саэко.       — Да. Рей удивила.       — Ты сказал про фартук.       — Твой вид на кухне был... запоминающимся.       — Я была почти голой.       — Я заметил.       Он действительно заметил тогда. Вечером, при свете лампы, она стояла в одном фартуке, и её длинные ноги — невероятно длинные, атлетичные, с гладкой кожей — открывались взгляду беззащитно и вызывающе одновременно. Бёдра, чуть шире, чем у моделей, но пропорциональные, женственные. И эта тонкая талия, которая делала её фигуру похожей на песочные часы.       Он видел тогда, как ткань фартука обтягивала грудь — D-размер, который так не вязался с её спортивным телосложением.       Сейчас, в темноте, он чувствовал эту грудь у своей руки, и мысли путались.       Пауза. Её дыхание стало чуть громче, чуть чаще. В темноте это слышалось отчётливее, чем днём — любые слова.       — Хикари.       — Что?       — Я не могу. Всё внутри скребётся. Твои слова помогли, но... они просто слова. Мне нужно что-то другое. Как будто я зверь, и меня нужно не уговаривать, а... взять. Заставить.       Он молчал. Его прагматичный ум уже просканировал варианты. Её сила нужна. Она сломана. Если не починить сейчас — завтра подведёт на поле. Рисковать нельзя. Нужен якорь. Жёсткий, однозначный. Он может им стать. Но тогда... это будет не дружба. Это будет что-то грязное. Использование.       «Но что сейчас не грязно?»       — Действия, значит, — сказал он наконец.       — Да.       — Анекдот деда вспомнился... Про русских и немцев. Там русского... пнули, кажется. Перед расстрелом. Он просил, чтобы его пнули. А потом, когда пнули — он автомат выхватил и всех положил. А когда его спрашивали, зачем ждал, пока пнут... он говорил, что у них такой характер — пока не пнёшь, ничего делать не будут.       — Да... — Она чуть повернула голову, и он почувствовал её дыхание на своей щеке. — Чем-то похоже.       — Может, и тебя так нужно?       Он повернулся к ней в темноте. Их лица оказались в сантиметрах. Он видел блеск её глаз — голубых, пронзительных, даже в темноте казавшихся холодными. Но сейчас в них было что-то другое. Не холод.       — Я думал об этом, — сказал он. Голос стал ниже, без эмоций. — Думал, как тебя заставить жить. Угрожать. Например, сказать, что если ты сдашься, я при всех схвачу тебя за грудь. Или хуже.       Она не отпрянула. Её глаза в темноте смотрели прямо на него — не мигая.       — И что? — спросила она. Голос сел до шёпота.       — Понял, что это глупо. Но... не только глупо.       — А что ещё?       — Что я сам этого хочу. Не как угрозу. А просто. Потому что ты тёплая. — Он помолчал, подбирая слова. — А я за эти дни забыл, что такое тепло.       Он сказал это прямо, без прикрас. Как констатацию факта. Где-то в коридоре снова скрипнула дверь — далеко, не опасно.       Саэко медленно кивнула. Её волосы скользнули по его плечу.       — Я тоже. Хочу... чтобы меня взяли. Не как человека. Как вещь. — Её голос дрогнул. — Потому что человеком быть сейчас слишком тяжело.       Хикари почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Расчёт сошёлся. Она предлагала то же, что нужно ему. Искренне. Без игры.       — У тебя на руках кровь, — сказал он.       — Да.       — На моих — тоже.       — Я знаю.       Он взял её ладонь и прижал к своей щеке. Её пальцы были холодными — она замёрзла, пока сидела. Он накрыл их своей рукой, пытаясь согреть. Её ладонь была широкой, сильной — рука мечника, с мозолями на пальцах.       — Я не боюсь твоей крови. Я готов в ней пачкаться. Вкус её знать. Если это цена за то, чтобы ты была рядом.       Он поднёс её большой палец ко рту и коснулся языком. Не по-эротичному. Как пробуют что-то горькое, но необходимое. Кожа была солёной, с металлическим привкусом — то ли от пота, то ли от въевшейся крови.       Она вздрогнула. Не отдёрнула руку — вздрогнула всем телом, коротко, судорожно. Грудь качнулась, коснувшись его руки, и он почувствовал сквозь ткань её тяжесть и тепло.       — Видишь? — Он отпустил её палец, но руку не выпустил. — Мне всё равно. Ты нужна. Вся. С кровью, с грязью, с этой твоей... жестокостью. Без тебя я до мамы не дойду. Без тебя здесь замёрзну.       Он говорил просто, рублеными фразами. Без пафоса. В темноте это звучало честнее любых красивых слов.       — А я? — спросила она шёпотом. — Что я получу?       — Меня. Как причину. Как рукоять для твоего меча. — Он сжал её пальцы. — Я буду указывать, куда рубить. А ты будешь рубить. И греться рядом, когда будет холодно. Чистая сделка.       Саэко выдохнула. Длинно, с дрожью. Он почувствовал, как напряжённые мышцы её плеча начали расслабляться. Её длинное тело прильнуло к нему теснее — бедро коснулось его бедра, и он ощутил тепло даже сквозь две ткани.       — Взял бы тогда ответственность? За такую, как я?       — Взял бы.       — Докажи.       Он не стал говорить. Его рука в темноте нащупала её шею — длинную, изящную, с пульсирующей жилкой под кожей. Он не погладил. Он схватил. Крепко, так, чтобы пальцы впились в кожу над ключицей, нащупывая пульс — частый, неровный, живой.       Она вздрогнула, но не оттолкнула. Её рука вцепилась в его запястье — не чтобы оторвать, а чтобы прижать сильнее. Дыхание перехватило — он слышал, как она замерла, перестав дышать.       — Крепче, — прошипела она. Голос сорвался на всхлип.       Он сжал. Пальцы ощутили, как бьётся жилка, как кожа под ними нагревается, как она вся напряглась — и вдруг выдохнула, длинно, с хрипом. Её тело обмякло, прижалось к нему сильнее. Грудь расплющилась о его руку, и он почувствовал сквозь ткань её мягкость и то, как под ней колотится сердце.       Он держал ещё несколько секунд. Потом разжал пальцы.       В темноте слышалось только их дыхание — частое, неровное. Её рука всё ещё сжимала его запястье, но уже слабее, почти ласково.       Она откинула голову, открывая шею, и он увидел в слабом свете из окна, как на безупречной коже проступают красные следы от его пальцев. Метка.       — Всё, — сказал он. Голос сел, пришлось прокашляться. — Спи. Через час твоя смена.       — А ты?       — Я посижу.       Он откинулся на стену. Штукатурка за спиной была холодной, шершавой — он чувствовал каждый бугорок через тонкую ткань рубашки.       Саэко осталась сидеть прямо. Её рука поднялась и коснулась того места на шее, где только что были его пальцы. Она почувствовала там тепло и лёгкую боль — припухлость, которая завтра станет синяком.       Она медленно поправила одеяло, запахиваясь, и в этом движении на секунду обозначился контур её тела — длинные ноги, тонкая талия, бёдра. Хикари заставил себя отвернуться.       Это было не признание в любви. Это была метка. Договор, выжженный на коже.       Она сидела неподвижно, и в её голове укладывалась одна-единственная мысль, простая и ясная, как лезвие катаны:       «Я буду жить, пока он жив. А чтобы он жил, я буду убивать всех, кто к нему подойдёт. И мёртвых, и живых. Это просто.»       Хикари закрыл глаза. В темноте перед ним проплывали силуэты, но мысль была чёткой, как никогда:       «Закрепил. Теперь она моя. Моё оружие. Моё тепло. Можно спать.»       Он знал, что это грязно. Что он только что использовал её сломленность, чтобы привязать к себе. Но в мире, где всё было грязью, чистота казалась роскошью, которую никто не мог себе позволить. Она нужна была ему живой. А он нужен был ей — как рукоять.       «Всё честно.»              21:15. Отделение для рядового состава.       В казарме было тихо — только чьё-то дыхание и далёкие шаги патруля в коридоре. Мацусима лежала на узкой койке, уставившись в потолок. Короткие чёрные волосы разметались по подушке, открывая высокий лоб и острые скулы — в полумраке она выглядела не женщиной, а усталым солдатом, которому снятся кошмары наяву.       Форменная рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, в вырезе виднелась ключица и край простой белой майки. Она не раздевалась — спала в одежде, готовая вскочить в любую секунду.       Пистолет лежал под подушкой — она чувствовала его холод затылком. Рука машинально касалась кобуры на поясе, проверяя, на месте ли. Профессиональный рефлекс, от которого она уже не могла избавиться даже в полусне.       Она думала не о подростках. Она думала о завтрашнем дне. О девяноста минутах, которые им дали. О пистолете у пояса и о том, сколько раз завтра ей придётся выбрать между приказом и тем, что она когда-то считала совестью.       Где-то в здании завыла сирена — далеко, приглушённо — и стихла.       Мацусима закрыла глаза. Спать. Надо спать.       Но сон не шёл.