Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День Z+2, 8:00. Школа Фудзими, класс обсерватории.       Сегодня день намеревается быть жарким и безветренным.       Плач. Детский плач. Непрекращающийся уже пять минут. Он заполнил комнату так плотно, что, кажется, давит на барабанные перепонки. Где-то внизу, за запертыми дверями школы, ему вторит эхо — или просто ветер гуляет по пустым коридорам.       Имамура, конечно, знал, что младенцы эмоциональны, но думал: после еды, смены подгузника и покачиваний они успокаиваются. Не здесь.       Юи-сан трясет сына Такаяма-сенсея, ее ладони скользят по пеленке — вспотела. Длинные зелёные волосы рассыпались по плечам, несколько прядей прилипли к влажным вискам. Белая шляпа с оранжевым бантом чуть съехала набок — она даже не поправляет. Жёлтое летнее платье с короткими рукавами намокло на спине, ткань прилипла к телу, белая кружевная отделка по подолу сбилась, когда она в очередной раз переступила с ноги на ногу, пытаясь укачать ребёнка. Сандалии тихо поскрипывают при каждом шаге. На запястье блестит тонкий браслет       От нее пахнет молоком, детским кремом и усталостью. За окном медленно поднимается солнце, длинные тени от телескопов лежат на полу, и каждая пылинка в луче света дрожит в такт крику.       Кен и Морита смылись ещё полчаса назад, когда младенец только начинал раскапризничаться. Имамура остался — помочь, «сблизиться» с Юи-сан, но сейчас он явно оплошал. Пот стекает по спине, рубашка прилипла. Он сглатывает — во рту сухо, хоть пил всего минут двадцать назад.       — Может, позвать Итидзё-сенсея? Он может знать, что делать. — голос срывается на хрип, приходится прокашляться.       Имамура вспомнил: в супермаркете завуч быстро собрал сумку для младенца, будто знал, что понадобится. Наверное, у самого был ребёнок. Может, и успокоить сумеет.       — Будь так добр.       Юи-сан не смотрит на него, взгляд приклеен к красному сморщенному личику. Кофта у неё сбилась, ворот съехал на плечо — видно ключицу, влажную от пота. Имамура отворачивается быстрее, чем следовало бы.       Он выходит в коридор. Там, у двери, лежит Зик. Уши навострены, нос подрагивает — принюхивается к запахам, которые человек не слышит.       — Не устал? — Имамура проводит ладонью по сухой, сбившейся колтунами шерсти. Пса не мыли уже два дня, пахнет псиной и улицей.       — Гав.       — Вот и славно. Я скоро вернусь. Навостри нос.       — Гав.       Имамура идёт по коридору, шаги гулко отдаются от стен. На втором этаже хлопает незакрытая форточка — ветер треплет штору, она бьётся о раму, как птица. Где-то далеко, за холмом, короткая автоматная очередь — злая, рваная, и сразу тишина.       — До чего докатился. С собакой разговариваю.              День Z+2, 8:10. Директорская.       Итидзё сидит в кресле у окна. Солнце бьёт сбоку, разрезая лицо на две половины: одна ещё живая, тёплая, другая — чёрный провал. Вместо привычного виски сегодня в стакане чай, остывший, с лимонной долькой, уже потемневшей.       — Сегодня без вылазок? — спрашивает он, не оборачиваясь.       Директор Куро правит записи утреннего осмотра. На стене висит график дежурств, весь в красных помарках, на полях кто-то нарисовал человечков — видимо, от скуки. Пахнет дешёвым директорским одеколоном.       — Вода есть. Без еды подростки проживут неделю без серьёзных последствий. Мы рискнули дважды — и дважды повезло. Третий раз удача может отвернуться. Подождём ещё пару дней. Если не придут, подготовим новую вылазку. А пока — сохраняем порядок.       Куро переворачивает страницу. На столе — стопка бумаг, чашка с кофейной кляксой, ручка, которой уже писали, судя по сбитому колпачку.       — Надо бы прочесать окрестности холма. Ликвидировать угрозы рядом со школой.       — Сделаем. — Итидзё наконец поворачивается, и свет снова ложится на его лицо. — Проблема в другом. Голод ослабит людей. Особенно важно иметь сильных сторожей у ворот.       — Сколько личной еды взяли учителя и ученики при вчерашней вылазке?       — По два пакета. — Итидзё ставит стакан на подоконник. — Но с охотой работать не будут. Еда есть, крыша есть. Зачем рисковать жизнью, если можно отсидеться? Надо ввести вознаграждение за охрану. Тогда мужчины сами выстроятся в очередь. А так… Школа — не семья. Здесь никто не умрёт за другого.       — Займитесь самообороной. Научите хотя бы стульями защищаться. Пусть поймут: вместе легче, чем поодиночке.       — Да. День будет загруженным.       Стук-стук.       — Войдите.       В дверях появляется Имамура. За его спиной — тёмный коридор, оттуда тянет сквозняком.       — Здравствуйте, Куро-сенсей, Итидзё-сенсей.       — Доброе утро. — Куро кивает на свободный стул, но Имамура не садится.       — Привет. — Итидзё сразу замечает тени под глазами парня, влажные волосы у висков. — Младенец не даёт покоя?       — Да. А вы как…       — Лицо у тебя как у всех молодых отцов. — Итидзё поднимается, одёргивает рубашку. — Ладно, пойдём попробуем успокоить. Директор, самообороной займусь позже.       — Разумеется. — Куро смотрит вслед, потом снова утыкается в бумаги. — С младенцами нужно терпение.              8:10. Коридор первого этажа, правое крыло.       — Интересно, Имамура уже понял, что влип? — Морита.       Кен идёт чуть впереди, ведёт пальцем по перилам лестницы.       — Имамуре ещё предстоит понять: взрослая женщина с ребёнком — это не просто «сближение». И, похоже, он живьём младенцев не видел, раз согласился помогать.       — У меня двоюродная сестра была. — Морита сплёвывает на землю через окно. — Полгода — орала так, что я из дома убегал.       — У меня старшая сестра год назад родила. Племянник — крик, будто режут. Тоже сбегал. — Кен останавливается у окна, смотрит во двор. — А теперь скучаю по этому крику.       — Лучше не вспоминать. Погано станет.       — Верно.       Морита ковыряет подошвой липкое пятно на линолеуме.       — Слушай, а почему мы не в классы идём? К чему скрытность? Ночью в обсерватории — понятно, там безопаснее. Но днём?       — Ты серьёзно? Всё ещё не допёр?       — Ну, признаю — тупой. Объясни.       Кен вздыхает, присаживается на подоконник. Солнце уже поднялось выше, тени стали короче.       — «Мертвяк» нам мозги вынес правилами выживания. Потерялся в лесу, землетрясение, зомби. Последнее мы считали тупой тратой времени. А оно вон как. — Кен трёт шею — затекла от неудобной позы на полу. — Сейчас главное — дистанцироваться от всех, кто не с нами. Нельзя спасти всех. В панике каждый за себя. Но одному сложно, нужна маленькая надёжная группа. Понимаешь, какие люди поддержат, а какие — балласт. Проблема в том, что жалость мешает. Поделишься едой с одноклассником — а он всё заберёт, даже не поблагодарит. Или красивая одноклассница пообещает «интересное» за банку сардин.       Морита отводит взгляд, краснеет.       — Я на такое не поведусь.       — Сказал тот, кто подкатывал к девушке в первый же день апокалипсиса.       — Я к Сае давно клеюсь. Она всегда отказывала. Думал, из жалости скажет «может быть». А она вдарила — нормально так. — Морита трёт лицо, будто до сих пор болит. — Но она исключение! На других не куплюсь. Слово пацана!       — Ага. Надеюсь. Храбрость у тебя есть, со сдержанностью проверим. — Кен хлопает его по плечу. — Извини, что как с новичком в армии. Должен быть уверен в своих.       — Без проблем. Я сам напросился. Что дальше? Сидим и ждём спасения?       — Хорошо бы. Но это не скоро. Чтобы дожить, надо глаза разуть и быть готовым в грязи вымазаться.       — Пафосно. Ты сёнэны пересмотрел?       — Ну… вообще… Забудь. Пошли по забору прогуляемся. В школе душно.       — Окей.       Они сворачивают к выходу.       Но только они берутся за ручку, сзади раздаётся голос:       — Танака-кун, и друг твой. Постойте.       Кен оборачивается. Сидо Коити. Идёт к ним, улыбается — слишком широко для утра, слишком сладко. Галстук завязан идеально, рубашка выглажена, хотя откуда утюг в апокалипсисе? От него пахнет табаком — курит тайком, но зачем-то надушился одеколоном, перебивает.       — Обычным ученикам гулять не разрешается, но вы — участники вылазки, исключение. Однако лучше не дразнить одноклассников своей свободой.       — Да, мы понимаем. — Кен мнёт в кармане ключ от обсерватории. — Как раз хотели вернуться.       — Почему бы вам не зайти на чай? Одноклассники соскучились.       — Нет, спасибо. Чай уже пили. Пойдём, дела.       — Я бы не отказался. — Морита улыбается, не чувствуя подвоха.       Кен сжимает зубы. Слышно, как скрипит эмаль.       — Тц. Ладно, иду.       — Вот и отлично. — Сидо разворачивается, жестом приглашая следовать. Его ботинки скрипят по линолеуму. — Это не займёт много времени. Просто чай, по душам.              8:20. Школа Фудзими, класс обсерватории.       Детский плач не стихал. Звонкий, требовательный, он заполнял комнату под куполом так, что стёкла, казалось, вибрировали. Итидзё стоял на пороге всего секунд десять, но этого хватило, чтобы понять: Имамура выглядел подавленным не просто так.       — Иди-ка сюда, малыш.       Он взял младенца осторожно, одной рукой поддерживая голову — рефлекс, который не ржавеет. Тёплое, беспомощное тельце, пахнущее молоком и детским кремом, выгнулось дугой, рот открылся для нового вопля.       Итидзё начал укачивать. Мерно, широко, как учат в старых книгах по педиатрии, которые он листал когда-то ночами. Не сработало.       Тогда он запел. Тихим, сипловатым голосом, сбиваясь на середине фразы, потому что слова колыбельной пришлось выцарапывать из памяти, забитой совсем другим дерьмом. Младенец на секунду затих, вслушиваясь. Итидзё коснулся его носа своим указательным пальцем — раз, другой. Малыш моргнул, уставился на палец, и вдруг издал не плач, а смешок — булькающий, удивлённый.       Снова колыбельная. Глаза младенца начали слипаться. Тельце обмякло, дыхание выровнялось.       Итидзё постоял ещё минуту, чувствуя, как тяжелеют руки, как ноет поясница от неудобной позы. Потом осторожно, задерживая дыхание, опустил ребёнка на матрас. Тот чмокнул губами во сне и затих.       — Выйдем на секунду.       Голос Итидзё прозвучал глуше обычного. В коридоре, за дверью, стоял Зик — поднял голову, вильнул хвостом. Итидзё прислонился к стене, достал сигареты, но закуривать не стал — крутил в пальцах, глядя, как табак сыплется на пол.       — Юи-сан, вы всё ещё согласны присматривать за ребёнком? Если ответственность велика, организую сменный присмотр из учителей. Некоторым полезно отдохнуть от старшеклассников. Хотя плач такого «крикуна» и взрослых напугать может.       — Я готова. — Юи поправила сбившийся ворот, провела ладонью по шее — влажно. — Просто опыта не хватает. Помощь иногда нужна.       — Мы с парнями тоже готовы. — Имамура стоял чуть поодаль, переминался с ноги на ногу. — Научите минимуму — поможем.       — Хорошо. — Итидзё кивнул, наконец поворачиваясь к ним. — Рад, что не боитесь. Буду приходить, помогать. Научу колыбельной, которую малыш знает. Такаяма был открытым папашей, всегда рассказывал о сыне. — Голос чуть дрогнул на имени, но Итидзё прокашлялся. — Сейчас он спит. По словам отца, минимум два часа. Юи-сан, отдыхайте. Я присмотрю, но у меня дело есть, час отложить можно. Имамура, ты понадобишься. Найди ребят.       — Понял.       — Спасибо. — Юи-сан задержалась взглядом на Итидзё, будто хотела что-то добавить, но передумала и скользнула обратно в обсерваторию.       — И Зика выгулять надо. — Итидзё усмехнулся краем рта. — Терпит, бедный, чтобы весь вход не обоссать.       — Конечно! Пошли, Зик.       — Гав.       Когти зацокали по бетону, удаляясь.       Итидзё остался один. Он всё-таки закурил, глубоко затянулся, выпустил дым в приоткрытую форточку. За спиной, за дверью, тихо посапывал младенец. Где-то внизу хлопнула дверь, и эхо покатилось по лестницам.       — Давно я с младенцами не нянчился. — прошептал он в дым. — Опыт, вроде, не пропил.              8:20. Школа Фудзими, мужской класс 3-А.       — Таким образом, мы должны быть не только внимательны, но и уметь работать сообща.       Голос Сидо лился ровно, как вода из крана, — монотонно, усыпляюще. Кен сидел на полу, прислонившись спиной к парте, и чувствовал, как тяжелеют веки. Морита рядом откровенно клевал носом, пару раз даже всхрапнул, но тут же дёргался, просыпаясь.       Сидо говорил о важности коллектива, о взаимовыручке, о том, что только вместе они смогут пережить трудные времена. Ни слова о том, как именно выживать. Ни про мертвецов, ни про защиту, ни про оружие.       Кен вспомнил вчерашний вечер. Итидзё после банок пива показывал им с Имамурой, как держать палку, как переносить вес, чтобы не выскользнуло из рук, когда упираешься в грудь мертвеца. Простые, грубые движения — но от них зависела жизнь. А Сидо учил их «доверять друг другу».       Чай был вкусным. Фруктовый. Кен сделал глоток, прикрыл глаза. «Мой любимый. Вот бы ещё тортик шоколадный — вообще кайф».       — Вы небось хаваете там что хотите, пока мы жрём последние крошки.       Шёпот сзади — злой, шипящий. Кен не обернулся. Сделал вид, что не услышал.       Морита дёрнулся, покраснел, сжался, но тоже промолчал.       — Спасибо за чай, Сидо-сенсей. — Кен поднялся, отряхивая штаны. Ладони вспотели, пришлось вытереть о джинсы. — Мы пойдём, наверное. Куро-сенсей, наверное, дело найдёт.       Морита встал следом и сразу наткнулся взглядом на несколько пар глаз. Острых, голодных. Не на еду — на них.       — Рад, что вы посидели с нами, Кен-кун. Не смею задерживать. — Сидо улыбался, но улыбка не касалась глаз.       — Наверное, снова будут обжираться как свиньи. — ещё один шёпот, из другого угла.       Кен вышел в коридор, Морита за ним. Дверь закрылась, отрезая спёртый воздух класса. В коридоре было прохладнее, но всё равно не хватало воздуха. Они дошли до лестницы и остановились, привалившись к стене.       — Они реально злятся. — Морита сглотнул, кадык дёрнулся. Руки дрожали — он сунул их в карманы.       — Страх и голод. — Кен потёр шею, там затекла мышца. — Это неизбежно. Дальше будет только хуже.       — Может, поделиться немного?       — Нет. — Кен повернулся к нему, посмотрел прямо. Глаза у Кена были усталые, с красными прожилками. — Сначала о себе думай. Потом о семье и друзьях. Потом о тех, кто прикроет спину, а не воткнёт нож за кусок хлеба. Остальным ты ничего не должен. Мы еду для них добыли. Больше не обязаны.       Морита молчал, переваривая.       — Жёстко ты, Кен. — выдохнул наконец. — Но, наверное, прав.       — По-другому этот ад не пережить.       Где-то наверху залаял Зик — радостно, звонко. Кен поднял голову, прислушался. Шаги по лестнице. Имамура спускался, насвистывая что-то, и пёс скакал рядом, пытаясь лизнуть его в лицо.       — Живые? — крикнул Имамура сверху.       — Пока да. — Кен выдохнул, отклеился от стены. — А ты?       — Итидзё-сенсей зовёт. Дело какое-то.       — Тогда пошли. — Кен толкнул Морита в плечо. — Шевелись.       Они пошли вверх по лестнице, и с каждым шагом запах класса, запах страха и злобы, выветривался из ноздрей, сменяясь обычной пылью, сквозняками и далёким лаем пса.       Но осадок остался.              9:00. Крыша. Перед лестницей к обсерватории.       Итидзё прислонился к перилам, глядя вниз, на школьный двор. Там ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и сухие листья. Где-то далеко, за холмом, снова простучала очередь — короткая, злая.       — Значит, так. Госпожа Юи присматривает за ребёнком. Буду сменять её по мере возможности. Сейчас надо пройтись по классам, показать ребятам базовые приёмы самообороны. — Он поморщился, доставая сигарету, но не зажигая её, только крутил в пальцах. — Чёрт. Всё ещё непривычно говорить «зомби». Слово дурацкое.       — А мы вообще уже знаем эти приёмы? — Имамура стоял чуть поодаль, поглядывая на дверь, за которой осталась Юи.       — Всё просто — покажем, как не быть укушенным. Если что — импровизируем. Вы же видели живых мертвецов, защищались от них. Доверьтесь инстинктам. Вопросы есть? Нет? Пошли.       Заместитель директора и три ученика старшей школы Фудзими спустились на третий этаж. В коридорах было тихо, только где-то хлопала незакрытая форточка да ветер свистел в щелях. Пахло пылью и застарелым потом — классы не проветривали уже два дня.              9:10. Школа Фудзими, мужской класс 3-E.       Итидзё стоял перед доской, на которой всё ещё висело расписание уроков на понедельник. Мир рухнул, а расписание осталось. Он обвёл взглядом двадцать парней — кто-то сидел на партах, кто-то на полу, некоторые жались к окнам, будто искали путь к бегству.       — Слушайте сюда. Времени мало, говорить буду коротко.       Голос у него был ровный, без лишних эмоций — такой не располагает к панике, но заставляет вслушиваться.       — Мертвецы. Они двигаются медленно и неестественно, словно просто бродят в поисках живых. Одежда в большинстве случаев окровавленная, порванная. Кожа не всегда бледная — если свежие, могут выглядеть почти нормально. Глаза мутные. Они не трогают друг друга. Если видите толпу людей, которые не обращают друг на друга внимания, — скорее всего, они все мёртвые.       Кто-то сзади нервно сглотнул. Итидзё продолжил:       — Сильные стороны: мёртвая хватка, мощные укусы. Человеческие челюсти способны прокусить плоть и сломать кости. У них нет страха, они не чувствуют боли. Если бьёте — бейте наверняка, в голову. Только так.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Слабые стороны: зрение — хреновое. Большинство не могут бегать, только ковыляют. Но не обольщайтесь. Слух у них отличный. Услышат каждый шорох. Либо не шумите, либо используйте их слух против них — отвлекайте камешками, монетами, уводите подальше.       Итидзэ взял со стула — обычный школьный стул, металлический, с пластиковой спинкой.       — Самое простое оружие — то, что под рукой. — Он повертел стул в руках, примеряясь к весу. — Иди на меня, Имамура. Изображай зомби.       Имамура шагнул вперёд, неловко вытянув руки. Итидзё выставил стул ножками вперёд, упёр их в грудь парня, сдерживая на расстоянии. Ткань рубашки Имамуры собралась складками, на ней остались грязные следы.       — Видите? Просто, но эффективно. Пока один сдерживает, второй может ударить в голову. Пока сидите в классах, тренируйтесь хотя бы на стульях. Не рассчитывайте, что у вас будет настоящее оружие. Используйте всё.       Следующие пятнадцать минут они отрабатывали базовые движения. Имамура показывал, как переносить вес, чтобы не выронить стул при давлении. Кен объяснял, куда бить, если под рукой только книга или рюкзак. Морита, поначалу стеснявшийся, быстро нашёл себя — показывал, как использовать сумку на ремне как импровизированный щит.       Парни в классе поначалу смотрели с недоверием, но постепенно втягивались. Кто-то пробовал повторить, кто-то задавал вопросы. Дрожь в руках, которую Итидзё заметил у нескольких, постепенно уходила — когда есть дело, страх отступает.              11:40. Школа Фудзими, коридор четвёртого этажа.       Почти два часа ушло, чтобы пройти все мужские классы. Итидзё чувствовал, как ноет спина, и понимал, что давно не проводил столько времени на ногах. Парни выглядели уставшими, но довольными.       — Что дальше? Пройдёмся по девочкам? — Морита облизнул пересохшие губы.       — Это необходимо. Ждите здесь. Предупрежу учительниц.       Итидзё скрылся за дверью одного из классов. Трое парней остались в коридоре. За окном светило солнце, и в его лучах плясали пылинки. Где-то внизу залаял Зик — наверное, выгуливают.       — Как бы так показать себя, чтобы покрасоваться перед девчонками? — Морита пригладил растрёпанные волосы.       — Ты серьёзно? — Имамура скрестил руки на груди. — Нам нужно объяснить им, как выжить, а не сделать так, чтобы они сохли по нам. Имбецил.       — Да знаю я, знаю! — Морита дёрнул плечом. — Но нужно понимать женскую логику.       — И что же это? — Кен прислонился к подоконнику, щурясь на солнце.       — В стрессовые ситуации многим девушкам нужна опора. Чаще это семья, друзья, возлюбленные. С семьями все разлучены. Не у всех в школе есть друзья, которым можно доверить жизнь. Тем более сейчас у этих друзей такие же нелёгкие времена. — Морита говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Вот тут и выступают возлюбленные. Они уже не просто друзья, они добровольно приняли роль парня. А в классическом понимании мужчина — опора. Может, именно такое плечо нужно испуганным девушкам?       — Хорошо рассказал. — Имамура покачал головой. — Хочешь воспользоваться слабостью девчонок, чтобы они сами на тебя прыгали. Логика урода.       — Я не собираюсь навязываться! — Морита вспыхнул. — Я предлагаю просто показать, что мы с вами надёжные парни, которые были одними из тех, кто привёз еду и боролся с мертвецами. Мы уже доказали, что чего-то стоим, в отличие от тех, кто сидит в кабинетах и жалуется на всё подряд.       Он перевёл дух, сжимая и разжимая кулаки.       — Мы рискуем жизнью. Да, получили за это дополнительную еду. Но разве будет несправедливо, если девушки просто увидят в нас настоящих мужчин? Может, им самим нужна такая поддержка, чтобы выдержать эти дни? Я не собираюсь скромничать и обделять вниманием свои поступки, чтобы казаться скромным самаритянином. Парни из спортклубов гордятся достижениями — и девушки на них клюют. Кто-то использует богатство семьи. А у кого-то отношения начинаются с простой руки помощи, которая оказалась в нужном месте в нужное время. Чем это отличается от нашей ситуации?       Он замолчал, тяжело дыша.       — Я даже ни с кем не встречался. Всё пытался клеиться к Сае Такаги, красотке с грудью размером... ну, вы поняли. Теперь понимаю: хотел откусить кусок, который мне не по зубам. А сейчас... сейчас я не стану упрямиться. Попытаюсь взять то, что могу. Пока не сдох нахрен.       В его голосе звучала горечь пополам с отчаянием.       — Мне бы гитару мою. Успокоиться.       — Он в чём-то прав. — Кен почесал затылок.       — Чего? — Имамура уставился на него.       — Нет смысла скромничать и не пользоваться положением. Раз мы выбили себе и еду, и место, мы уже в чём-то жадные уроды. Почему бы не попытаться быть мужчинами и перед девушками? Я не буду навязываться, но и скрывать гордость за свои поступки не стану. — Кен посмотрел на Имамуру в упор. — Ты ведь сам начал сближаться с Юи-сан. Признай: она тебе нравится.       — Да при чём тут она?!       — Ты бы стал спасать её, будь на её месте уродливый мужчина?       Имамура открыл рот и закрыл. Пальцы сами собой сжались в кулаки.       — Мужчины могут и сами защитить себя... по идее. А такой хрупкой девушке сложно.       — Это та же логика, что у Мориты. Проявить себя мужчиной и помочь даме. Да, ты делал всё искренне, не задумываясь о поцелуях. Но ведь ты пошёл спасать её, потому что она красивая женщина за двадцать пять, не так ли?       — Возможно... — Имамура провёл рукой по лицу. — Но я бы всё равно спас и детей, и родителей с детьми. Как семью Маресато.       — Верю. — Кен кивнул. — Но иногда можно делать добрые дела и с эгоистичными причинами. Как с едой. Можно и попробовать найти любимую девушку. Есть истории, когда людей сводило несчастье. И у кого-то всё выходило замечательно.       Имамура молчал, глядя в окно. Солнце било в глаза, и он щурился, но не отворачивался.       — Эх. Ладно, ваша взяла. — Он выдохнул, и плечи его опустились. — Да, хочу поближе познакомиться с Юи-сан. И согласен: ситуация сложилась так, что я решил стать опорой для неё и ребёнка. Хоть неосознанно, но так получается. — Он перевёл взгляд на Мориту. — Дело ваше. Только не жалуйтесь потом, если покажете себя клоунами.       — Не покажем! — Морита расправил плечи. — Приукрашивать незачем.       Кен просто кивнул.       Из класса вышли Итидзё.       — Заходите. Только без глупостей. — Итидзё пропустил парней вперёд.              11:45. Школа Фудзими, женский класс 3-E.       Дверь открылась, и парни шагнули внутрь. Воздух здесь был другим — гуще, тяжелее. Пахло духами — разными, смешанными в приторный букет, лаком для волос, пудрой. И под всем этим угадывался тот же страх, тот же запах немытых тел, что и в мужских классах. Только здесь его пытались заглушить.       Девушки сидели кто где: на партах, на стульях, на полу. Свет пробивался сквозь щели в шторах тонкими полосами, ложился на пол, на голые ноги, на забытые заколки и раскрытые косметички. Кто-то всхлипывал в углу — быстро, приглушённо, и затихал.       На некоторых была школьная форма. Когда девушка с первой парты наклонилась поправить ремешок сандалии, юбка натянулась, и Кен успел заметить край белых трусов — хлопковых, обычных, с вытянутой резинкой. Она быстро выпрямилась, одёрнула юбку. Никто не подал вида.       Другие были в физкультурной форме — серые топы с тёмно-синими вставками, короткие шорты-бурума, облегающие так плотно, что при каждом движении ткань натягивалась, прорисовывая ягодицы. На физре они всегда прибегали первыми — парни знали почему.       Но в центре класса, на полу, сидела та, на которую нельзя было не смотреть.       Короткие коричневые волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. На висках блестели дорожки пота, стекали к скулам, к подбородку. На ней были только трусы и лифчик — синие, хлопковые, с вытянувшейся резинкой на поясе. Ткань прилипла к телу, обозначая каждый изгиб. Кожа в ложбинке между грудями блестела, влажная, живая. Она сидела, широко раздвинув ноги и упершись руками позади, запрокинув голову. Грудь поднималась и опускалась часто — ей реально было душно. Погода сегодня была безветренной и жаркой.       Морита сглотнул. Во рту пересохло.       — И чего это значит? — выдохнул он одними губами.       — Жарко, — ответил Кен, но сам не сразу отвёл взгляд.       — Эксгибиционистка? — предположил Имамура, но без злости, скорее растерянно.       Девушка открыла глаза — карие, с расширенными зрачками, смотрели прямо на них. Без стыда. Без вызова. Просто смотрела.       — Мне правда жарко, — сказала она. Голос сиплый, будто долго молчала. — Форма уже очертела. Обе. Можете пялиться, только рассказывайте всё нормально.       Она провела ладонью по шее, стирая пот, и пальцы на секунду задержались на ключице. Жест был почти бессознательным.       Учительница — Рейко Хасэгава, пышная причёска, расстёгнутые верхние пуговицы блузки, пиджак на спинке стула — поморщилась. Под пудрой на лбу тоже проступала испарина.       — Пожалуйста, не обращайте на эту девицу внимания. Даже если она напрашивается.       — Двадцать минут, — Итидзё усмехнулся краем рта, глядя на парней. — Даже пофантазировать не успеете.       Он вышел к доске, и класс затих.       Теория шла своим чередом. Итидзё говорил коротко, рублено, как и в мужских классах. Девушки слушали — кто-то, вжав голову в плечи, кто-то, кусая губы, кто-то, машинально теребя край юбки. Встречных вопросов было мало. Только одна — та самая, в белье — вставляла реплики после каждого абзаца.       — А если их много?— А если они бегают? — А если я упаду?       Итидзё отвечал терпеливо, но коротко.       — А кто из вас больше всех замочил?       Она задала этот вопрос, когда речь зашла о способах убийства. Итидзё посмотрел на неё, потом на парней.       — Итидзё-сенсей, — ответили они почти хором.       — Как взрослый, я обязан защищать своих подопечных. — Итидзё не скромничал, просто констатировал.       — А из вас троих? — девчонка перевела взгляд на парней. В глазах — не насмешка, любопытство.       Кен начал загибать пальцы:       — Первый — у магазина. Инстинктивно. Второй — старушка в магазине.       Имамура пожал плечами:       — Вчера. В магазине. И один на улице.       Морита смотрел на свои пальцы. Шевелил губами. Потом поднял глаза — растерянные, почти детские.       — У меня… — Он замолчал. — Я никого не убил?       В классе стало тихо. Слышно было, как скрипит стул под одной из девушек, как кто-то всхлипнул в углу.       — Полное разочарование, — выдохнула девчонка.       Морита дёрнулся, будто её пощёчина. Кен положил руку ему на плечо — коротко, жёстко.       — Не слушай.       — Да я просто… — Морита смотрел в пол. — Я реально ни одного?       — Ты помогал, — сказал Имамура. — Отвлекали шумом, держали на расстоянии. Это тоже работа.       — Не нужно оправдываться, — Итидзё говорил спокойно, буднично. — Ты доказал храбрость на деле. Число убийств — не мерило.       Морита поднял глаза. Кивнул. Но пальцы всё ещё дрожали, и он сунул руки в карманы.       — Ладно, хватит теорий, — Итидзё хлопнул ладонью по парте. — Переходим к практике. Берём стулья.       Девушки неохотно поднимались. Энтузиазма не было. Кое-кто вообще не сдвинулся с места. Итидзё не настаивал.       — Давай, — девчонка встала, подхватила стул и повернулась к Кену. Грудь качнулась, капли пота скатились по животу, затерялись в резинке трусов. — Нападай так, словно извращенец, который хочет наброситься на голую девушку.       Кен моргнул.       — Ты пришибленная?       — Давай. — Она выставила стул ножками вперёд. — Мертвецы же прут напролом. Ты крупнее, сильнее. В реальной схватке я труп. Но ты вряд ли станешь жать на всю силу — я же девушка. Значит, нужен стимул.       Она говорила быстро, сбивчиво, но взгляд оставался прямым.       — Иди на меня с целью потрогать за грудь. Если сможешь — я гарантированно мертва. Так?       — Ну… логично, но…       — Давай. — Она качнула бёдрами, поправляя съехавшие трусы. — Грудь у меня третьего размера. Не самая большая, но и не маленькая. Обижаться не буду, если тронешь.       Кен шагнул вперёд. Медленно, неуверенно.       Он двинулся на неё, как учили — давя корпусом, заставляя её упираться в стул. Ножки ткнулись в грудь, пачкая рубашку. Девчонка напряглась, руки задрожали от нагрузки. Она стиснула зубы, но стул медленно полз назад.       — И это всё? — выдохнула она, с трудом удерживая вес. — Протяни руки! Монстры же хватают!       Кен послушался. Развёл руки в стороны, потянулся к её голове. Длинные пальцы почти коснулись виска. Девчонка закричала — не от боли, от отчаяния:       — Девчонки! Помогайте! Он же меня сейчас облапает!       Никто не двинулся.       — Сама вызвалась, — сказала одна.       — Никто за язык не тянул, — добавила вторая.       — Не надо было оголяться перед парнями, — упрекнула третья.       — Сама проиграешь свой же спор, а теперь жалуешься. — поиздевалась четвёртая.       — Выполни только своё обещание. Будет тебе уроком скромности. — справедливо отметила пятая.       Девчонка дёрнулась, пытаясь удержать стул, но силы уходили. Она приняла неудобную позу, прогибаясь назад, грудь подалась вперёд, ткань лифчика натянулась до предела. Кен замер на секунду, но тут же продолжил давить.       — Вы… стервы! — выкрикнула Акира, задыхаясь. — А если бы передо мной реальный монстр был? Тоже бросили бы?       Пять девушек переглянулись. Вздохнули. Поднялись.       Они подошли лениво, без энтузиазма, но взяли стулья. Трое упёрлись Кену в корпус, двое фальшиво замахнулись на голову.       — Сколько ударов нужно, чтобы проломить череп? — спросила девушка с чёрными косичками, тыча стулом в воздух.       — Зависит от толщины, — ответила другая, в прямоугольных очках. — И от силы удара. У нас силы нет.       — Ладно, хватит, — Кен выдохнул, опуская руки. — Нормально справились.       Девушки отступили. Девчонка в белье прислонилась к стене, закрыла глаза. Грудь часто вздымалась, на шее пульсировала жилка. Она не смотрела на парней — приходила в себя.       Кен стряхнул пыль с пиджака. На пальцах остался серый налёт. Он потёр их друг о друга, но налёт въелся в складки кожи.       Имамура и Морита стояли в стороне. К ним подошли только две девушки — и те быстро ушли, пробормотав «спасибо».       — Никакой инициативы, — тихо заметил Итидзё, оглядывая класс. — Кроме этой…       Он кивнул на Акиру, которая всё ещё приходила в себя у стены.       Парни вышли в коридор. Дверь закрылась, отрезая спёртый воздух класса. В коридоре было прохладнее, но всё равно не хватало воздуха.       Дверь снова открылась. Девчонка выскользнула наружу — всё ещё в белье, всё ещё влажная от пота. На лбу блестели капли, на плечах — дорожки, убегающие вниз.       — Не разгуливай так по школе, — Итидзё обернулся на ходу. — Обратно в класс.       — Сейчас. — Она заправила прядь за ухо, пальцы дрожали. — Я только спросить. Когда строгое разделение между мальчиками и девочками кончится? Некоторым хочется с друзьями поговорить. С парнями.       — Ограничения только на ночь. — Итидзё прищурился. — Учительницы сказали другое?       — Ну… типа того. — девушка повела плечом, будто ей было холодно, хотя в коридоре было тепло. — Значит, можно днём ходить?       — Только не в таком виде. Оденься, если есть к кому пойти. Поговорю с Хасэгавой — она любительница строгих правил.       Итидзё вернулся в класс. Акира осталась стоять перед парнями.       — Тебя Кен зовут? — спросила она, глядя прямо на него. И только сейчас, будто спохватившись, прикрыла промежность ладонью. Грудь осталась открытой — то ли забыла, то ли уже не стеснялась.       — Кен Танака.       — Акира Нигишими. — Она чуть наклонила голову. — Рада знакомству. Прости за пиджак. И за то, что смухлевала с девчонками.       — Я и не рассчитывал «победить», — Кен пожал плечами.       — Эй! — Акира обиженно нахмурилась. — Я держу слово, понял? Да, попросила помочь — но только для тренировки совместной работы. Я их стимулировала.       — Может быть, — протянул Имамура.       — Чё вякнул? — Акира резко повернулась к нему, но без злости, скорее для вида. — Думаешь, вру? Да я хоть сейчас могу дать ему потрогать грудь!       Она осеклась. Покраснела — сильно, до корней волос.       — Не за просто так, конечно. — Голос сел, пришлось откашляться. — Просто так ничего не бывает. Так ведь?       Парни молчали. Акира переминалась с ноги на ногу, босая ступня скользила по линолеуму.       — Может… встретимся ещё? — спросила она в пол. — Потренироваться. Поболтать. Познакомиться. Вы вроде классные. Даже панк.       — Я к обычному року склоняюсь, — неожиданно подал голос Морита. — Хотя гитары нет.       — Ты уже который раз про гитару. Где она вообще? — заметил Имамура.       — В общежитии осталась. Сыграл бы сейчас — легче бы стало.       — В музыкальном клубе есть гитара, — сказала Акира. — Можешь взять на время.       Морита оживился:       — Хотелось бы свою, но… можно и так.       — Ну так что? Встретимся? — Акира снова посмотрела на Кена.       — Давай. Мы чаще в обсерватории сидим.       Из класса вышел Итидзё.       — Девочки могут гулять на этаж мальчиков, парни — нет. — Он застёгивал верхнюю пуговицу рубашки. — Всем возвращаться в свои классы к двадцати ноль-ноль. Каждый час девочки отмечаются у учителя в журнале — чтобы точно знать, что никого не потеряли.       — Класс! — Акира улыбнулась, но улыбка вышла нервной.       — Пошли дальше. — Итидзё махнул парням. — У нас ещё четыре класса. Ещё немного — и можно поесть.       — Можно с вами? — Акира шагнула следом.       — Оденься сначала. — Итидзё не обернулся.       Парни пошли за ним, и шаги гулко отдавались от стен. Акира проводила их взглядом, потом шумно выдохнула и нырнула обратно в класс.       Дверь хлопнула. Через минуту она вылетела обратно — уже в форме: серый топ облепил влажную кожу, короткие шорты-бурума натянулись на бёдрах, когда она на бегу поправляла сбившуюся ткань. Кроссовки зашнурованы кое-как, один шнурок волочился по полу.       Она догнала их перед дверью класса 3-В. Дышала часто, раскрасневшаяся, на лбу снова выступила испарина.       — Успела, — выдохнула она и улыбнулась Кену. Тот кивнул, но ничего не сказал.              11:52. Женский класс 3-В.       Здесь воздух был другим — не приторно-душистым, а каким-то затхлым, будто окна не открывали со вчерашнего дня. Учительница английского — Накамура-сэнсэй, женщина лет тридцати с вечно встревоженным взглядом — сидела за учительским столом и машинально теребила край блузки. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем.       Девушки в классе сидели кто где. Кто-то дремал, положив голову на сложенные руки, кто-то тупо смотрел в окно, за которым медленно плыли серые облака. Две парты были сдвинуты, на них лежала раскрытая косметичка — помада, тени, всё нетронутое.       Имамура обвёл взглядом помещение и сразу заметил их. В углу, на полу, сидели трое. Две легкоатлетки, которых Хикари упоминал перед самой катастрофой: синие волосы, очки, большая грудь — Таниучи; рыжая, спортивная, с грудью поменьше — Кавамото. Обе в тренировочных костюмах, влажных от пота — видимо, только что вернулись с пробежки по лестницам.       Рядом с ними сидела Юки Мику.       Имамура узнал её сразу. Светло-рыжие короткие волосы торчали в разные стороны, будто она только что встала. Стройная фигура, большая грудь, обтянутая простой белой футболкой без рукавов — под мышками тёмные круги пота. Шорты такие короткие, что из-под них виднелись полоски загара на бёдрах. Она сидела, вытянув ноги и опираясь на руки сзади, и смотрела на вошедших с ленивым любопытством.       Имамура невольно сжал челюсти. Вспомнился тот день, когда Юки украла у Хикари первый «Дневник Z» — тетрадь, которую тот вёл вместе с отцом. Хикари тогда промолчал, не стал связываться. Имамура предлагал надавить, но друг сказал: «Не из-за тетрадки».       — Начинаем, — Итидзё вышел вперёд, и класс затих.       Теория прошла быстро. Девушки слушали вполуха, кто-то вообще не слушал. Накамура-сэнсэй пару раз подняла голову, но тут же опускала — ей было некомфортно в роли надзирательницы.       Когда дошло до практики, желающих нашлось мало. Две-три девушки лениво взяли стулья, постояли в парах и отошли.       Юки поднялась сама. Взяла стул, повертела в руках и подошла к Имамуре.       — Давай, — сказала она, выставляя ножки вперёд. — Изображай зомби.       Имамура шагнул к ней. Без энтузиазма, просто выполняя задание. Надавил корпусом — стул упёрся ему в грудь, пачкая рубашку. Юки напряглась, удерживая вес.       — А где «трупик»? — спросила она, глядя ему в глаза. Голос ленивый, но взгляд острый. — Обычно он с вами тусуется. Не сдох случайно?       — А если и сдох — тебе какое дело? — Имамура надавил сильнее.       Юки охнула, но стул удержала. Ноги чуть дрогнули.       — Спросить нельзя? Я знаю, что он фанатеет по этим… мертвецам. — Она говорила с усилием, мышцы рук напряглись. — Слышала от других: какой-то жуткий парень с топором закрыл класс с монстрами. И убил Тесиму-сенсея. Это похоже на «трупика».       — Почему ты думаешь, что это Хикари?       — Зовёшь его по имени? — Юки усмехнулась, но усмешка вышла натянутой. — Разве вы не зовёте его «Мертвяк»?       — Не хочу путать с настоящими мертвецами. — Имамура надавил ещё. Юки сделала шаг назад, упёрлась спиной в стену. — Ответь на вопрос.       Она ахнула — стул вдавился в грудь, выбивая воздух. На лбу выступили капли пота, скатились по виску. Она смотрела снизу вверх, тяжело дыша.       — Просто знаю, на что он способен… Когда даёт волю животной стороне…       — В каком смысле?       — В прямом. — Юки попыталась толкнуть стул обратно, но силы были неравны. Руки дрожали, дыхание сбилось. — Всё, сдаюсь.       Имамура отпустил. Она прислонилась к стене, закрыла глаза, восстанавливая дыхание. Грудь под мокрой футболкой часто вздымалась.       Имамура отошёл, не понимая, что она имела в виду. В голове всплыла картина: ночь, трое хулиганов у школьных ворот, нож в шее одного из них. Кровь, хрип, и Хикари, замерший с окровавленными руками. Случайность. Спонтанная защита.       Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание.       — Энергичнее! — Акира носилась по классу, подбадривая девушек. — Хочешь, чтобы тебе шею разорвали?       — Я так-то музыкант, — ответил Морита, но его никто не слушал.              12:30. Женский класс 3-А.       Последний класс. Здесь учительницы не было — только психолог, Сатоми-сэнсэй, женщина лет тридцати, которая явно не знала, куда себя деть. Она сидела в углу и листала какой-то журнал, но взгляд её то и дело уходил в окно.       Имамура сразу узнал одноклассниц. Кен тоже. Девушки сидели группками, на некоторых была школьная форма, на других — физкультурная форма. Одна, с чёрными прямыми волосами и острым взглядом, сидела на парте, свесив ноги. Юбка задралась, открывая полоску белых чулок выше колена. Она не обращала внимания.       — О, явились, — сказала Изуми Таканучи, когда парни вошли. — А где любитель трупов? Почему не с вами?       — У него дела, — коротко ответил Кен.       — Тогда где Бусудзима?       — У неё тоже дела. Живы оба.       Изуми хмыкнула, поправила очки — на ней были очки в тонкой оправе, которые она носила скорее для стиля, чем для зрения.       — Случайно не шпекаются в укромном месте? Марикава-сенсей не будет ревновать?       — Думай как хочешь, — отрезал Имамура.       Теория прошла быстро. Девушки слушали, но без прежнего страха — скорее с усталым принятием. Когда началась практика, Изуми подошла к Морите.       — Это ты тот неудачник, который пытается подцепить Саю Такаги и три раза получал отказ?       — Четыре, — поправил Морита. — Но я уже завязал. С ней невозможно иметь дела.       — Сам виноват, что выбрал такую стерву. — Изуми взяла стул, покрутила в руках. — Как пытаться переплыть пролив Дрейка на каноэ.       — Что за пролив?       — На географии не учился? — Изуми усмехнулась. — Реально тупой.       — Эй, хватит. Я понял.       Изуми замолчала, потом спросила — уже без насмешки, скорее любопытно:       — Если найдёшь гитару, сыграешь что-нибудь? Ту песню, что для Такаги готовил?       — Хочешь добить остатки моей гордости?       — Так есть? Не пропадать же стараниям.       Морита пожал плечами:       — Если найду — сыграю. Скажу.       Он не понял, что только что пригласил девушку на свидание. Изуми отвела взгляд и отошла к подругам.       «Он реально тупой или притворяется?» — Итидзё переглянулся с Имамурой и Кеном. Те только плечами пожали.              13:00. Школа Фудзими, третий этаж, перед лестницей.       Несколько часов лекций, демонстраций и бесконечных вопросов вымотали всех. У парней урчало в животах. Итидзё остановился у лестницы, потёр шею — там затекла мышца.       — Ладно, парни, идите к себе. Поешьте.       — А вы? — спросил Кен.       — У меня дела. — Итидзё уже собрался уходить, но тут из-за поворота вылетела Акира.       — Постойте! — Она подбежала, запыхавшись. — Можно с вами?       Кен внутренне напрягся. Вот оно. Предсказание сбывается: люди напрашиваются в друзья, чтобы выпросить еду.       — Мы на крышу идём. Не думаю, что тебе…       — Крыша? — Глаза Акиры загорелись. — Круто! На каком крыле?       — На левом. Но ты…       — Я попрошу у учительницы мою порцию с собой. — Она развернулась, чтобы бежать, но на секунду замерла. — Не волнуйтесь, выпрашивать еду не стану. Гордость не позволяет. Просто хочу сменить обстановку. С новыми знакомыми.       И она умчалась обратно в класс. Кен смотрел ей вслед. Мысли лезли в голову сами: честна ли она? Или просто умело притворяется?       — Пообедайте с девчонкой, — сказал Итидзё, вытаскивая сигарету. — Может, ей просто хочется поговорить. Отвлечься от того, что снаружи. Прошло слишком мало времени, чтобы видеть в каждом волка. В школе пока ещё цивилизованно. Рано строить вокруг себя стены.       Он выпустил дым в приоткрытое окно и пошёл по коридору. Шаги затихли вдали.       Парни переглянулись. Имамура и Морита двинулись к лестнице. Кен остался.       — Ты чего? — спросил Имамура.       — Подожду.       Имамура хмыкнул и пошёл дальше. Кен прислонился к стене.       Из-за поворота выбежала Акира. В руках — пластиковый контейнер с едой, завёрнутый в салфетку. Она запыхалась, щёки раскраснелись, на лбу снова блестела испарина. Топ прилип к телу, обозначая каждую складочку.       — Не ушёл, — сказала она, останавливаясь перед Кеном. В голосе — удивление и что-то ещё, похожее на благодарность.       — Пошли, — Кен кивнул на лестницу.       Они начали подниматься. На втором этаже Акира споткнулась об свою ногу, Кен поймал её за локоть. Кожа была горячей и влажной. Она дёрнулась, будто от неожиданности, но руку не убрала.       — Спасибо.       — Идём.       На лестнице пахло пылью и почему-то дымом — тянуло с улицы. Где-то далеко, за холмом, снова простучала очередь — или просто грузовик переключал передачи.       Кен толкнул дверь на крышу. В лицо ударил ветер — свежий, холодный, пахнущий гарью и свободой.       В обсерватории их ждали.              13:10. Школа Фудзими, обсерватория.       Имамура и Морита сидели на полу у матраса, следя за малышом, пока Юи-сан отлучилась в туалет. Ребёнок спал — ровно, спокойно, без всхлипов. Грудка поднималась и опускалась в медленном ритме. На лбу выступила лёгкая испарина — в обсерватории было душно, даже с открытой дверью.       Дверь была распахнута настежь. С крыши тянуло свежим воздухом — пахло гарью, как всегда в последние дни, но хотя бы не спёртостью классных комнат. Ветер шевелил шторы, гонял по полу пыль и сухие листья, занесённые ещё до катастрофы.       Парни разложили еду на расстеленном пледе. Консервы — сайра в масле, банка свиной тушёнки, хлеб, начатая пачка печенья. Соки в тетрапаках, уже надорванных. Порцию Юи отложили отдельно — рыбная консерва с баточником.       Зик, лежавший у порога, вдруг поднял голову, навострил уши. Через минуту послышались шаги — сначала Юи, потом ещё двое.       — Здравствуйте, я Акира Нигишими. Приятно познакомиться!       Голос у неё был звонкий, но не навязчивый. Она стояла в дверях, запыхавшаяся после подъёма, щёки раскраснелись, на лбу снова выступила испарина. Топ прилип к телу, обозначая каждый изгиб.       — Юи Ямада. Взаимно.       — А это ваша собачка? — глаза Акиры загорелись. Она присела на корточки, протянула руку.       — Да. Зик.       — Гав.       Зик вильнул хвостом, ткнулся носом в ладонь. Акира засмеялась — коротко, удивлённо, будто забыла, как это делается.       — Милашка! — Она запустила пальцы в шерсть, пёс довольно зажмурился. — А там ваш ребёнок?       — Нет. — Юи поправила сбившуюся прядь, убрала за ухо. — Малыш одного из учителей. Такаяма-сенсей.       — А он сам где?       — Мёртв. — Имамура сказал это буднично, даже не обернувшись. Он сидел на пиджаке, раскладывая консервы.       Акира замерла на секунду. Потом медленно поднялась, подошла к матрасу. Малыш спал, раскинув ручки, сжав кулачки. Личико умиротворённое, беззаботное — единственное беззаботное лицо во всей школе.       — А можно я буду навещать вас? — тихо спросила Акира, не отрывая взгляда от ребёнка. — С ним сидеть. Помогать.       — Зачем тебе это? — Имамура обернулся, в голосе настороженность.       — Детей люблю. — Акира повела плечом, будто её знобило, хотя в обсерватории было тепло. — И занять себя хочется. А то с ума сойду в классе.       Она повернулась к Юи:       — Можно?       Юи улыбнулась — устало, но искренне:       — Буду только рада компании. Честно говоря, я сама не знаю, как с такими маленькими управляться. С вашей помощью будет легче.       Обедали все вместе, на полу, у открытой двери. Парни и Юи — консервы, хлеб, сок. Акира достала три онигири, завёрнутых в салфетку, и полбутылки воды.       Юи протянула ей открытую банку сайры:       — Возьми. А я у тебя онигири попробую.       — Спасибо.       Акира взяла кусочек рыбы пальцами, отправила в рот. Жевала задумчиво, глядя в открытую дверь, где за перилами обсерватории медленно плыли серые облака.       Зик получил свою долю — рис, политый соусом из-под ветчины. Ел аккуратно, стараясь не рассыпать.       Имамура и Кен переглядывались. Слишком быстро Акира вписалась в их компанию. Слишком легко. Хотя с той же Юи они познакомились так же случайно.       — Если хочешь, могу соком поделиться, — сказал Кен, протягивая тетрапак.       — Мне и воды хватит. — Акира мотнула головой. — Спасибо. Я вообще апельсиновый люблю. А это яблочный.       Она отпила из своей бутылки, вытерла губы тыльной стороной ладони.       Кен откинулся назад, опёрся на локти. Может, Итидзё прав. Может, не стоит так рано строить стены.              День Z+2, 14:03. Школа Фудзими, медпункт.       В медпункте пахло спиртом, бинтами и застарелым потом. На подоконнике стояли пузырьки с лекарствами, на стене висел плакат с изображением человеческого скелета и подписями на английском. Койки были застелены свежими простынями — старшеклассницы помогли перестелить утром.       Кёко Хаяси сидела за столом, машинально помешивая остывший чай. Перед ней лежала стопка медицинских карт — не её профиль, но разбираться приходилось. Только что дала второкласснице таблетку от боли в животе. Девочка ушла, ссутулившись, прижимая руки к животу.       На одной из коек сидела ученица из её класса. Фукуда, кажется. Или Сасаки? Кёко уже сбивалась. Девочка говорила — быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему. О семье, которая осталась в том районе, где слышны были выстрелы. О парне, который не отвечает на сообщения. О страхе, который не отпускает ни на минуту.       Кёко слушала. Кивала. Поддакивала. Делала это уже шестой раз за день.       Внутри всё кипело. Ей хотелось сказать: «А ты знаешь, каково мне? У меня вообще никого не осталось. Никого». Но она молчала. Ругала себя за эти мысли. У этих детей есть надежда, пусть крошечная, призрачная. У неё — нет. Её разбили позавчера, когда разбили голову Тесиме.       Она машинально потянулась к стакану с водой, где уже растворилась таблетка успокоительного. Сделала глоток. Вода была тёплой и горьковатой.       Девочка всё говорила. Кёко слушала.              14:30. Школа Фудзими, директорская.       Куро и Итидзё сидели за столом. Шахматная доска между ними, фигуры расставлены. Куро играл чёрными, Итидзё — белыми. За окном медленно ползли облака, где-то вдалеке простучала короткая очередь — или просто грузовик.       — Шах и мат, — Куро убрал руки от доски.       Итидзё откинулся на спинку стула, потёр шею.       — Сегодня спокойнее, чем вчера.       — С каждым днём всё больше людей принимают: мир изменился. — Куро начал расставлять фигуры заново. — К этому невозможно не привыкнуть. Организм адаптируется.       — Лишь бы тихо было. — Итидзё отпил из кружки. Чай уже остыл, но он всё равно сделал глоток.       — Посмотрим. — Куро поднял на него взгляд. — Кстати, зачем вам ключ от музыкального класса?       — Морита гитару ищет. Своя в общежитии осталась, а играть хочется. — Итидзё усмехнулся. — И, кажется, хочет перед девчонкой покрасоваться. Если, конечно, понял, что она в нём заинтересована.       — Школьная любовь под гитару. — Куро покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Было бы прекрасно, если бы не время.       — И в такое время любовь может быть прекрасной. — Итидзё пожал плечами. — Дело молодых.       — Верно. Ещё партию?       — Вы же снова выиграете.       — А ты не сдавайся. — Куро уже расставлял фигуры. — Каждая игра — урок. Никогда не отказывайся от шанса только потому, что считаешь дело безнадёжным.       Итидзё посмотрел на него, усмехнулся, взялся за первую пешку.       — Ладно. Всё равно делать нечего.       Куро кивнул. Чёрные против белых. Снова.              15:06. Школа Фудзими, крыша левого крыла.       На нижних ступеньках лестницы, ведущей в обсерваторию, сидел Морита. В руках — гитара из музыкального класса, старая, с потёртым грифом и сбитым колком на четвёртой струне. Он крутил колок, прислушиваясь к звуку.       Чуть выше, облокотившись на перила, стояла Изуми Таканучи. Ветер трепал её чёрные прямые волосы, задувал под юбку, и она то и дело придерживала подол ладонью. Но не уходила.       — Сейчас пару аккордов сыграю для разогрева, — Морита поднял голову. — Потом послушаешь ту бесполезную песню, что для Такаги готовил.       — Хорошо. — Изуми поправила очки. — Я подожду.       Морита провёл пальцами по струнам. Звук поплыл над крышей — чистый, чуть печальный. Он начал с простых переборов, разминая затёкшие пальцы. Потом вплёл обрывки мелодии — той самой, что сочинял вечерами, думая о Сае.       Изуми слушала молча. Прикрыла глаза, откинула голову назад, подставляя лицо ветру. Музыка ей нравилась — всегда нравилась, просто не говорила. Особенно живая. Особенно когда играют для неё.       Наверху, у двери в обсерваторию, стояли Кен и Акира. Оперлись на перила, смотрели вдаль, на город.       Токоносу лежал перед ними серый и мёртвый. Дороги забиты машинами — брошенными, с открытыми дверями, кое-где с тёмными пятнами на асфальте. Окна домов — чёрные провалы. Только ветер гонял по улицам обрывки бумаги и пластиковые пакеты.       Акира смотрела в первый раз. Кен видел это уже третий день.       — Как думаешь, с твоими родными всё в порядке? — спросила она, не оборачиваясь.       Кен помолчал. Ветер трепал его волосы, холодил шею.       — Не знаю. — Он опёрся локтями на перила. — Но лучше думать, что живы. Что я их ещё встречу. Так легче.       Акира грустно улыбнулась. Второй раз за день энергичная «эксгибиционистка» показывала что-то другое.       — Понятно. — Она перевела взгляд на горизонт. — Буду думать так же.       Она не плакала. Но Кен видел, как дрогнули её пальцы, сжимающие перила.       В обсерватории Имамура сидел у матраса, глядя на спящего малыша. Ребёнок дышал ровно, на щеках играл румянец, губки чуть приоткрыты.       Имамура поймал себя на том, что улыбается.       Отец малыша мёртв. Мать, скорее всего, тоже. Этот ребёнок будет расти в мире, который разваливается на части. Как и многие другие.       И всё же — глядя на это спокойное личико, Имамура вдруг подумал: может, он не только для проблем своим родителям нужен. Может, можно сделать этот новый мир чуточку лучше. Хотя бы для одного маленького человека.       Он сам не заметил, как решил это. Просто сидел и смотрел, и улыбка не сходила с лица.       Во дворе школы Юи гуляла с Зиком. Пёс бежал впереди, то и дело останавливаясь, принюхиваясь к запахам, которые приносил ветер. Юи шла медленно, подставляя лицо солнцу.       День выдался тёплым. Почти летним. Где-то за забором, на улицах мёртвого города, ветер гонял пыль и обрывки газет. Но здесь, во дворе, было почти спокойно.       Юи остановилась, закрыла глаза. Вдохнула глубоко.       Она жива. Она в безопасности. Пока.       Этого хватало.