Дневник Z. Или как победить зомби из "Школы мертвецов"

      День Z+3. 05:00. Восточный полицейский участок.              Скрип в коридоре — не шаг, а давление на старую половицу. Где-то далеко хлопнула дверь, потом шаги патруля — глухие, усталые, затихли.       Хикари открыл глаза. Тело уже было проснувшимся: мышцы живота напряжены, правая рука лежала на рукоятке ножа под одеялом. Угроза минимальна. Дребезжащий звук — где-то далеко, за дверью. Не живой.       Затем он ощутил тепло.       Не комнатное. Не от одеяла. Сплошная, влажная полоса жара вдоль всего левого бока. От бедра до плеча. Саэко лежала спиной к нему, вогнанная в изгиб его тела, как патрон в патронник. Его рука лежала у нее на талии, на тонкой ткани рубашки. Ее пальцы — длинные, с коротко обрезанными ногтями — накрывали его запястье, не сжимая, просто лежали.       Левое плечо затекло — она пролежала на нем всю ночь. Боль была тупой, привычной. Он не шевелился.       Ее дыхание — ровное, глубокое. Волосы — фиолетовые, прямые — лезли ему в рот.       Он попробовал убрать руку. Сдвинул лишь мышцы предплечья.       Ее пальцы сомкнулись. Не больно. Но так, что костяшки побелели. Она потянула его ладонь к своему лицу, прижала к щеке, к губам. Ее дыхание стало глубже, ровнее, горячее. Пар от него затуманил его кожу — влажное, почти липкое тепло.       Он перестал двигаться. Просто слушал: ее дыхание, свой собственный пульс в ушах, далекий скрип в коридоре, и где-то внизу — приглушенный плач ребенка. Мир просыпался. Или то, что от него осталось.       Она отпустила его руку первой. Пальцы разжались, его ладонь упала на пол.       Она повернулась на спину, потянулась. Позвоночник хрустнул, как сухие ветки. Ребра вырисовались под мокрой от пота блузкой — тонкая ткань обтянула грудь, и на миг обозначились соски, твердые от утреннего холода. Она не посмотрела на него. Уставилась в потолок. Ее лицо было пустым, но челюсть — плотно сжата, жевательная мышца играла под кожей.       Где-то за стеной зазвучали голоса — офицеры перекликались, готовясь к эвакуации.              05:15       Они сидели у стены, на холодном линолеуме. Спины прижаты к штукатурке — шершавой, с мелкими трещинами, холодившей даже сквозь ткань. Он ел овсянку из стаканчика — безвкусную, клейкую, пахнущую картоном. Она нет. Ее стакан стоял между ними, нетронутый.       — Ешь.       Она покачала головой, не глядя. В сером свете из окна ее лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, с синевой под глазами.       — Не лезет. Горло сжалось.       Он положил ложку, обтер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на нее. Длинные ноги в черных чулках — на одном, у колена, маленькая дырочка, через которую видна бледная кожа. Колени подтянуты к подбородку. Узкие плечи. Впалый живот под блузкой.       — Тебе и так нечего терять, — сказал он ровным, констатирующим голосом. — Одни связки и кости. Надо набирать массу, а не терять. Поправляться нужно, пока есть возможность.       Из другого угла комнаты донесся фальшивый зевок.       — Вау, — сказал голос Рей. — Ты знатно попал, "Мертвяк". Нельзя упоминать вес при девушке.       Саэко медленно повернула голову к Хикари. Уголок рта дернулся. Не в улыбку. Как нервный тик, неконтролируемый спазм.       — Так тебе нравятся девушки побольше, Хикари? Значит, все-таки не грудь главное? — голос у нее был хриплый, низкий, будто она давно не пила воды. — А я думала, ты, как все, на сисечки пялишься. На всяких… медсестер.       Хикари поднял взгляд на Саэко. Его лицо не изменилось. Только мышца на скуле прыгнула разок, будто поймала такт ее тика. Он поднял ложку, снова начал есть. Жевал медленно, механически.       — Ешь, — повторил он, не глядя. — Это не обсуждение. Хотя бы шоколадку съешь. Вот.       Он протянул ей припасенный шоколадный батончик с орехами. Фольга блеснула в сером свете.       Саэко взяла. Пальцы дрогнули, когда она сжимала батончик. Потом развернула — медленно, будто это требовало усилий. Откусила маленький кусочек. Жевала долго, глядя в пол.       Рей поднялась с пола, потянулась — ткань блузки натянулась на груди, обозначив формы. Потянула за собой Хисаси. Такаси поднялся последним. Он посмотрел на Хикари и Саэко, сидевших плечом к плечу, разделявших одну полосу холодного света от окна. Его взгляд скользнул по их прижатым друг к другу плечам, по нетронутому стакану у ее ног, по батончику в ее руке. Он быстро отвел глаза, молча вышел за дверь, не закрыв ее.       Хикари отставил стакан. Пустой. Он вытер руки о брюки.       — Покажи, в чем пойдешь. Все. Мне надо знать, какая у тебя защита.       Саэко встала. Ее движения были плавными, лишенными лишней энергии, как у машины, выполняющей программу. Она повернулась к нему лицом. Пальцы потянулись к пуговицам белой блузки. Расстегнула верхние две.       Под тканью мелькнуло фиолетовое кружево лифчика, обтягивающее грудь. Небольшую, но четкую — восемьдесят три сантиметра, которые он помнил по школьным медосмотрам. Соски угадывались под кружевом, твердые от утреннего холода. Между ними — ложбинка, чуть влажная от пота.       «Чего это она? Я же просто хотел посмотреть защиту от укусов.»       Она подняла подол короткой черной юбки. Выше фиолетовых чулок с лентами, до самой узкой части бедер. Там была видна тонкая резинка стрингов, врезавшаяся в кожу, и сама фиолетовая ткань, прикрывающая то, что оставалось только ее, личное, даже сейчас.       Она повернулась на каблуках высоких черных сапог — медленно, демонстративно. Спина, поясница, ягодицы в кружевных стрингах — все открыто, все уязвимо. Длинные волосы скользнули по спине, закрыв на миг кружево, и снова упали вниз, почти до самых бедер.       Хикари не моргнул. Его взгляд скользил по ней, как сканер, как хирург перед вскрытием. Он видел не тело. Он видел карту.       «Длинная шея. Кожа тонкая, под ней угадывается биение сонной артерии. Один точный укус, разрыв — смерть за минуту.»       «Ключицы. Хрупкие, как птичьи кости. Перелом, осколок в легкое, коллапс.»       «Мягкий живот под узкой талией. Никакой мышечной брони. Любое проникающее ранение — кишки, перитонит, мучительный конец.»       «Внутренняя сторона бедра. Бледная кожа, синева вен под ней. Бедренная артерия. Разрыв — истечение кровью за девяносто секунд.»       И все же — краем сознания, против воли — он отметил, как красиво изгибается ее поясница, как кружево стрингов подчеркивает линию ягодиц, как длинные ноги в чулках кажутся еще длиннее на каблуках.       «Не время. Не для этого.»       — У меня ещё есть наколенники на руки и ноги. И прочные кожаные перчатки, — предупредила Саэко.       Она не пошевелилась. Стояла, давая себя рассматривать. В ее позе не было вызова — только смирение и странная, болезненная готовность быть оцененной.       Его лицо стало плоским, как каменная плита. В глазах — не желание, не отвращение. Чистая, леденящая оценка ущерба.       Она стояла, наблюдая за его взглядом. На ее лице появилось слабое, виноватое подобие улыбки. Она знала, что виновата перед ним за свою беспечность. И в этом знании был вызов.       Он подошел к ней. Без выражения. Без предупреждения.       Большим и указательным пальцами правой руки он ущипнул ее за бок, чуть ниже последнего ребра. Кожа была тонкой. Он почувствовал под ней и блузкой твердую дугу ребра, скользкую поверхность мышцы. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отодвинулась. Не издала звука. Только дыхание перехватило — короткий, сдавленный вдох.       Он переместил пальцы выше, на внутреннюю сторону ее левого предплечья. Сжал. Здесь кожа была еще тоньше. Он надавил чуть сильнее, пока его ногти чуть ли не впились в кожу. Она задержала дыхание. Мурашки побежали по ее руке.       Затем — передняя поверхность правого бедра, чуть выше колена. Мышца под пальцами была плотной, тугой, как трос. Он щипнул, чувствуя, как волокна сопротивляются. Чулок натянулся, сполз ниже.       Последнее место. Он положил пальцы у основания ее шеи, над ключицей. Здесь, под кожей, пульсировала сонная артерия — часто, неровно. Он не щипнул, а сжал — на секунду, достаточно, чтобы перекрыть ток крови. Ее глаза расширились, зрачки дрогнули, веки затрепетали. Губы приоткрылись — выдох, беззвучный, почти безвольный. Он отпустил.       На каждом месте, где были его пальцы, оставалось красное, быстро бледнеющее пятно. Отметка. Ярлык уязвимости. На шее — особенно яркое, похожее на след от укуса.       Он отступил на шаг, вытер пальцы о свою штанину. На коже осталось влажное пятно — от ее пота, от его пальцев.       — Готово, — сказал он, голос сухой, как пыль. — Это опасные места для кровотечений. Но против мертвецов любая рана опасна... Забудь. Видно, женщин трудно переубедить в смене одежды с красивой на практичную.       Саэко стояла, вытянувшись в струну. Дышала ртом, неглубоко, с хрипом в горле. Грудь вздымалась часто — кружево колыхалось, открывая и закрывая соски. Она не потерла ни одно из покрасневших мест. Просто смотрела на него. Ее голубые глаза были пустыми, как два куска льда, в которых отражался только его силуэт.       — Броня сковывает, — выдавила она наконец. Голос сорвался на полтона выше. — Я выбрала скорость. Ты же сам меня знаешь.       Она медленно, почти лениво, потянулась к пуговицам, начала застегивать блузку. Пальцы дрожали — мелко, едва заметно. Одна пуговица не попала в петлю, пришлось перестегивать.       Хикари посмотрел на ее волосы. Фиолетовые, прямые, они спадали ей на спину тяжелым, безжизненным плащом, почти до бедер. Утром они были спутаны после сна, но сейчас уже расправились.       — Их надо убрать, — сказал он. — Или срезать. Иначе схватят — и все. Одно движение. — Говорил серьезно, но на самом деле просто проверял на волю.       «Ответь твердым отказом. Ты не должна быть полуживой куклой.»       Ее рука инстинктивно взметнулась, схватила прядь у плеча. Пальцы впились в волосы так, что костяшки побелели.       — Нет.       Это было не слово. Это был выдох, хриплый, почти животный рык.       — Все остальное… — она проглотила ком в горле, — …можно. Это — нет. Это мое. Женское сокровище.       Он понял. Разум, тело, воля — все было отдано вчера в темноте, в обмен на причину жить. Волосы — последний кусок девушки, которая была до всего этого. Не боец. Не оружие. Просто девушка.       Пауза повисла в воздухе, густая, как сироп. Хикари смотрел на ее руку, сжимающую волосы. На тонкие, изящные сухожилия, выступившие на тыльной стороне ладони. На то, как дрожат пальцы.       Саэко опустила руку. Голос стал тише, но тверже, ровнее.       — Ты можешь их заплести. Или… просто расчесать. Чтобы не путались. В бою.       Хикари молча наклонился, взял из ее рюкзака широкую пластмассовую расческу с редкими зубьями — на некоторых зубья были сломаны, оставляя острые края. Сел на пол, спиной к стене, вытянул ноги. Линолеум под ним был холодным, жестким.       Она, после секундного колебания, села перед ним, между его расставленных ног, спиной к нему. Скрестила руки на коленях, выпрямила спину. Стала ждать.       Он взял в руки ее волосы. Они были холодными, тяжелыми, как мокрая ткань. Пахли той же пылью и угасающей сладостью — и еще чем-то, чем пахнет кожа после сна, теплом. Он начал с кончиков, где уже сбились колтуны.       Расческа застревала. Он не дергал. Методично, почти хирургически, разбирал узлы пальцами — большим и указательным, чувствуя грубую текстуру волос, пыль между ними, легкую маслянистость. Потом проводил расческой.       Звук был грубым, шелестящим, невероятно громким в тишине комнаты.       Где-то внизу продолжал плакать ребенок — тонко, устало, но здесь этот звук казался далеким, неважным.       Ее голова слегка покачивалась в такт его движениям. Она сидела, не двигаясь, только плечи — узкие, напряженные — постепенно, почти незаметно, опустились. Будто из них выпустили воздух, сбросили тонну невидимого груза.       Он дошел до затылка, до корней. Волосы теперь лежали ровным, тяжелым, блестящим потоком по ее спине и его рукам. Он провел по ним ладонью — гладкие, скользкие, теплые от ее тела. На миг задержался на затылке, чувствуя под волосами жар кожи.       Потом положил расческу ей на колени.       Из коридора донеслись два отрывистых, металлических щелчка — условный сигнал Мацусимы. Время вышло.       Она встала. Резко, как по команде. Ее волосы, теперь идеально гладкие, упали ей на спину темно-фиолетовым водопадом, блеснув в сером свете. Она обернулась и посмотрела на него. Ее лицо было все так же закрыто, но в глазах не было пустоты. Был фокус. Четкий, острый, как лезвие.       Он поднялся, опираясь на стену. Штукатурка — шершавая, с отколовшейся краской. Кивнул ей. Один раз. Коротко. Ясно.       Она ответила тем же кивком. Ни слова. Ни улыбки.       Она застегнула свою рубашку — теперь аккуратно, все пуговицы. Надела наколенники на руки и ноги, затянула ремни. Кожаные перчатки — потертые, но крепкие. У двери она поправила юбку, одернула чулки — провела ладонью по бедру, разглаживая несуществующие складки.       В этом жесте — автоматическом, почти рефлекторном — было что-то до боли нормальное, человеческое. Девушка поправляет одежду перед выходом. Не боец. Не оружие. Просто девушка.       Они вышли из комнаты в коридор.       Свет здесь был тусклым — лампы экономили, только каждая третья горела, оставляя длинные тени на стенах. Пахло хлоркой, пылью и сыростью. Где-то в конце коридора уже ждала Мацусима — каменное лицо, форма, пистолет у пояса.       Она окинула их быстрым взглядом. Заметила красные пятна на шее Саэко — следы пальцев Хикари. Заметила ее волосы — гладкие, расчесанные, блестящие. Ничего не сказала. Только чуть приподняла бровь — и сразу опустила.       — Время, — бросила она. — Идем.       Они пошли по коридору. Шаги гулко отдавались от стен — ее сапоги, его трость, ее каблуки.       Теперь у них за спиной было не просто ночное соглашение. Было утро. Были красные пятна на коже и гладкие, расчесанные волосы. Было знание, проверенное болью и тишиной.       Договор не требовал слов. Он уже был вплетен в кожу, в волосы, в совместное молчание.       Они были готовы.       Коридор участка был длинным.       Мацусима шла впереди, не оглядываясь. Короткие чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Форма сидела на ней как влитая — подогнанная годами службы, но под глазами залегли тени, выдававшие бессонную ночь. Её шаги отдавались эхом по пустому линолеуму — мерно, профессионально.       Хикари и Саэко шли за ней, сохраняя дистанцию в полтора метра — не строем, но и не как случайные прохожие. Хикари чувствовал, как ноет левое плечо после ночи на полу, и старался не переносить вес на трость слишком заметно.       Она остановилась у двери с табличкой «Отдел общественной безопасности».       Мацусима повернулась к ним. Голос у нее был тихий, ровный, без интонаций, как чтение инструкции по сборке.       — Сейчас внутри Саэко получит оружие. Для протокола: молчите, как умнички.       Она посмотрела на Саэко — на ее распущенные фиолетовые волосы, спадающие почти до бедер, на черные чулки с маленькой дырочкой у колена, на открытую шею, где еще слабо розовели следы пальцев Хикари. Ее взгляд сузился на долю секунды, но она ничего не сказала.       «Хотя бы наколенники надела. Теперь я понимаю, почему у Икута-куна дергается глаз при виде женщин рядом с ним».       — После выхода из кабинета вы под моим личным надзором. Я — офицер. Вы — гражданские, которым временно доверено оружие для самообороны в условиях эвакуации. Это официальная версия для всех. Понятно?       Хикари кивнул. Он понял игру. Их статус — «приложение к офицеру». Любое их действие — ее решение. Любая их вина — ее ответственность. Он потер висок — голова после сотрясения побаливала на утреннем свету, но терпимо.       Саэко стояла, выпрямившись, но взгляд ее был направлен куда-то сквозь Мацусиму. Она слышала только суть: она будет с ними в машине. Остальное было шумом.       Мацусима продолжила, отчеканивая слова:       — Колонна стартует в 06:15. Три полицейских машины, два гражданских внедорожника, 2 грузовика, автобус в центре. Наш Мазда — в арьергарде.       Она посмотрела им в глаза по очереди.       — Для всех, кто будет видеть — вы просто пассажиры. Я — ответственный офицер. Я принимаю решения. Я руковожу. Понятно?       — Понятно, — сказал Хикари. Саэко молча кивнула.       Мацусима понизила голос еще. Теперь ее слова были только для них.       — Реальная задача та же. Шум колонны — приманка. Арьергард — лакомая цель. Если потянется хвост…       Она не договорила. Не нужно.       — Манёвр отвлечения. Выполнять немедленно. Маршрут отхода — по обстановке. Цель — спасти колонну. Это единственная официальная причина любого нашего отклонения.       Она сделала паузу. В коридоре где-то грохнуло ведро — видимо, задел кто-то из пробегавших. Все трое замерли, слушая. Тишина вернулась не сразу — сначала стихли шаги, потом только гул ламп.       — Внутри вас ждет Миямото-сан. Берите то, что дадут. Не задавайте вопросов.       Она повернулась к двери, положила руку на ручку. Она толкнула дверь.       В комнате расположена стандартная офисная мебель: несколько рабочих столов с компьютерами и мониторами, эргономичные офисные кресла на колёсиках, системные блоки под столами. Вдоль стен установлены металлические шкафы и стеллажи для документов. Имеется зона с дополнительной оргтехникой и ящиками для хранения файлов. За столом сидел только Тадаси Миямото. Перед ним лежали три предмета: катана в ножнах с тугой обвязкой на рукояти, ружье Benelli M4 и две коробки патронов 12-го калибра.       Он не поднял на них глаз. Казалось, он смотрел на оружие, но взгляд его был расфокусирован, направлен внутрь. Его вид был более опрятный, чем вчера вечером. Серьёзное подготовленное к новым трудностям лицо,       — Мацусима, — сказал он. Голос был спокойным, профессиональным, без напряжения. — Подтверждаете готовность взять группу и выполнить задачу прикрытия?       — Так точно, — отчеканила Мацусима, приняв стойку «смирно».       — Вооружение для группы арьергарда, — Миямото указал подбородком. — Катана — для гражданки Бусудзимы. Только в машине. Только по твоей прямой команде. Обвязку не снимать. Это ограничитель.       Он перевел взгляд на ружье.       — Benelli — тебе. Для огневой поддержки и создания дистанции. Патронов в обрез. Шумят дорого.       Он отодвинул коробки к краю стола.       — При возникновении нештатных ситуаций, угрожающих выполнению основной задачи… действуй по своему усмотрению как старший на месте. Обеспечь выполнимость. Отчет — после.       В кабинете повисла тишина. Фраза «обеспечь выполнимость» висела в воздухе тяжелым, однозначным намеком. Устрани помехи. Любые.       Миямото взял катану. Не вручая ее, положил на край стола, повернув рукоять к Мацусиме. Его взгляд скользнул по Саэко, по ее одежде — по длинным ногам в чулках, по распущенным волосам, по открытой шее. В его глазах не было ни презрения, ни гнева. Только холодная, профессиональная оценка ненадежного актива и глубокая, запредельная усталость.       — Объясни ей правила сама. Если сломает обвязку или вытащит без команды — конфискуй.       Это был не выговор подростку. Это было приказание офицеру.       Мацусима шагнула вперед, взяла катану. Ее движения были четкими, экономичными. Пальцы сомкнулись на ножнах — она проверила обвязку, вес, баланс.       — Принято. Офицер Мацусима берет на себя ответственность за вооружение и соблюдение условий.       Она взяла ружье, перекинула ремень через плечо. Тяжелое — она чуть поправила, чтобы не давило на ключицу. Со времен учёбы не держала такого калибра. Но рука легла привычно, палец лег на цевьё.       Теперь она была единственным носителем огнестрела в их маленькой группе.       Миямото откинулся в кресле и посмотрел в окно, на серое небо. Разговор был окончен.       05:45       В коридоре дверь закрылась с глухим щелчком. Мацусима повернулась к Саэко. Она держала катану в руках, не отдавая.       Саэко стояла, не двигаясь. Ее глаза были прикованы к ножнам. Хикари видел, как тонкие мышцы на ее челюсти напряглись, как дрогнул кадык, когда она сглотнула.       Мацусима протянула катану. Саэко взяла ее. Ее пальцы обхватили ножны ниже обвязки — точно, уверенно, как будто всю жизнь только и делала, что брала меч. Она пристегнула пояс к своей узкой талии. Ткань блузки натянулась, на миг обозначив изгиб тела под кружевом.       Меч висел сбоку, вертикальная черная линия на фоне фиолетовых волос и белой блузки.       Мацусима смотрела на это, ее лицо ничего не выражало. Она кивнула в сторону выхода.       — Пошли. Проверка машины. У нас тридцать минут.       Она развернулась и пошла. Хикари и Саэко двинулись следом, уже не как двое растерянных подростков, а как часть механизма. Механизма со своей тайной смазкой из страха, договора и теперь — официального разрешения на насилие.              05:45. Внутренний двор участка.       Дверь во двор отворилась, и на них обрушилась стена звука. Не хаотичный гам, а сконцентрированный, металлический ад: рёв непрогретых дизелей джипа, резкие, сорванные крики сержанта, строящего людей у автобуса, и под всем этим — тонкий, неумолчный плач ребенка, доносящийся из распахнутых дверей «Хино». Где-то лязгнуло железо — грузили ящики с припасами. Хлопали двери, топали бегущие ноги. За забором, в городе, хлопнул одинокий выстрел. Близко. Очень близко. Потом второй. Потом тишина.       Хикари зажмурился на секунду — не от страха, от перегрузки. Воздух во дворе был едким от выхлопов и пыли, смешанным с запахом пота от столпившихся людей.       В сером предрассветном свете фары машин горели жёлтым, выхлопы подсвечивались сзади, делая людей похожими на тени. Мацусима не останавливалась. Она вела их к их вчерашней Мазде, которая всё ещё была на ходу, даже после всех вчерашних задавленных мертвецов. Хорошая машина для убийств.       В свете фар лицо Мацусимы казалось вырезанным из старой кости — ни грамма лишнего, только жёсткие линии и профессиональная собранность. Ружье за спиной поблёскивало стволом.       У соседнего, более нового внедорожника уже стояли свои. Рей прислонилась к капоту, скрестив руки на груди. Увидев их, она распрямилась. Её взгляд — быстрый, дружеский — скользнул по Хикари, задержался на катане у пояса Саэко, на её распущенных волосах, которые трепал ветер, бросая на лицо и на рукоять меча. На чулках, поблёскивавших в свете фар.       Рей чуть поджала губы, кивнула Хикари. В этом кивке было всё: и понимание, и принятие, и лёгкая грусть.       Хисаси стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он лишь тихо кивнул им, пряча глаза.       Такаси стоял в полуметре от них, вполоборота. Он не смотрел на подходящих. Его взгляд был прикован к Саэко. Он смотрел на её волосы, спадающие на спину, на тонкую шею над воротником, на рукоять катаны, лежащую на её бедре. Смотрел несколько секунд, лицо неподвижное. На скулах заходили желваки, кадык дрогнул, когда он сглотнул.       Потом его глаза, будто обжегшись, резко дернулись в сторону и встретились с взглядом Хикари.       В этом взгляде не было злости. Не было обиды. Была холодная, чистая констатация факта: «Они никто друг для друга. Что до, что после апокалипсиса».       Такаси молча развернулся, открыл дверь своего внедорожника, сел внутрь. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, заглушив на миг дворовый гам.       Хикари перевёл дыхание. Рядом стояла Саэко, положив ладонь на рукоять катаны. Мацусима уже открывала дверь Мазды — металл скрипнул, из салона пахнуло старым пластиком и её духами.       — Садитесь, — бросила она через плечо. — Время пошло.       Дверь Мазды скрипнула, открываясь.       Мацусима села за руль, швырнула рюкзак на заднее сиденье. Ружьё воткнула в щель между сиденьем и дверью, приклад упёрся в пол. Короткие чёрные волосы растрепались после бешеной гонки — она поправила их тыльной стороной ладони, не глядя.       Хикари сел спереди, отрегулировал сиденье так, чтобы видеть правое боковое зеркало и часть заднего через салонное зеркало. Трость поставил между ног, придерживая коленом. Головная боль после сотрясения пульсировала где-то в затылке — он старался дышать ровно, чтобы не провоцировать.       Саэко села прямо за ним. Её колени почти упирались в его спинку. Она положила катану на сиденье рядом, но правая рука легла поверх ножен, пальцы обхватили рукоять. Фиолетовые волосы рассыпались по плечам — в тусклом свете приборов они казались почти чёрными.       Никто не говорил. Договорились раньше. Слова теперь были лишним весом.       Мацусима вставила ключ, повернула. Стартер взвыл, мотор взревел — громко, с хрипотцой, будто протестуя против раннего утра. Звук заполнил салон, выдавив наружный шум до приглушённого гула. Теперь был только этот рёв, вибрация через сиденье и их собственное дыхание.       В рации на приборной панели хрипло зашипело, потом голос:— Колонна выживших, построение завершено. Арьергард, ждите команды на выдвижение. Держите дистанцию пятьдесят метров.       Хикари проверил свой блочный лук — тетива натянута, стрелы под рукой. Саэко хрустнула пальцами — коротко, нервно.       Рация снова ожила:— Арьергард, выдвигаемся. Дистанция — пятьдесят. Не отставать.       Мацусима бросила взгляд в зеркало заднего вида, включила первую передачу. Мотор взвыл, резина взвизгнула, вышвыривая гравий из-под колёс. Хикари и Саэко вжались в сиденья от крена.       Мазда рванула вперёд.       Их встретила тишина.       Не мирная. Не спокойная. Глубокая, гнетущая, мёртвая тишина, в которой рёв их колонны впереди звучал как кощунство, как вызов.       Улица была пустой в самом страшном смысле. Брошенные машины стояли криво, некоторые с открытыми дверцами, будто люди испарились на ходу. Витрины магазинов — разбитые, чёрные глазницы. На асфальте — тёмные, неуклюжие пятна, которые даже в сером свете утра нельзя было принять ни за что, кроме крови, давно впитавшейся в дорогу.       И ни души. Ни живых, ни мёртвых. Только ветер гонял по тротуару обрывки газет и пустой пластиковый пакет.       Мацусима прибавила газу, сокращая дистанцию до джипа впереди. Её голос прозвучал в салоне ровно, без эмоций, заглушаемый рёвом мотора:— Икута — правая сторона. Бусудзима — левый борт и зад. Тишина в эфире. Видите движение — сразу предупреждаете. Количество и кучность.       Хикари кивнул, не отрывая взгляда от улицы за своим окном. Саэко за его спиной чуть сместилась, чтобы лучше видеть в левое боковое стекло. Её дыхание стало чуть слышнее.       Серый внедорожник нёсся по мёртвой улице, держась в хвосте колонны, чей шум расходился кругами по спящему городу. Они были внутри этого шума. Они были его частью. Они были приманкой, одетой в сталь и стекло.       В зеркале заднего вида медленно уменьшался силуэт полицейского участка — последнего рубежа, где ещё пытались что-то регистрировать, учитывать, спасать. Теперь его не было. Оставалась только дорога, тишина впереди и грохот сзади, в котором они и были.       Хикари посмотрел на спидометр. 20 километров в час. Медленно, но безопасно.       Колонна двигалась.       Спидометр показывал 30. Улица раздвигалась, пропуская колонну, как нож разрезает студень. Тишина впереди была теперь не пустой, а настороженной.       Первым пришёл звук. Не крик. Скрежет. Металлический, ритмичный, как маятник. Хикари повернул голову к правому окну. Звук лился из переулка — узкой щели между бетонными коробками.       — Один мертвец, — его голос был тише работы двигателя. — Правый квартал. Далеко.       Мацусима кивнула, не сводя глаз с дороги. Её пальцы слегка сдвинулись на руле.       Хикари смотрел не в переулок. Он смотрел в боковое зеркало. В его выпуклом стекле мир съёжился, искривился. И в этом искривлённом мире, в тёмном прямоугольнике подъезда, что-то шевельнулось. Не вышло. Замерло. Будто ждало.       Саэко за его спиной перевела дыхание. Она видела то же, но слева. На тротуаре, прислонившись спиной к фонарному столбу, стояла фигура в растерзанном комбинезоне. Стояла неподвижно, лицом к стене. Колонна пронеслась в десяти метрах. Фигура не повернулась.       — Один. Слева. Без реакции, — доложила Саэко. Голос ровный, почти механический.       — Принято, — откликнулась Мацусима.       Частота росла. Градусом.       Через двести метров — двое. Они шли посреди проезжей части, волоча ноги по разметке, спина к спине, будто потеряв друг друга. Расстояние сокращалось: сто метров, восемьдесят, пятьдесят.       Рация хрипло ожила:— Голова колонны — хвосту. Препятствие по центру. Обходим справа. Не снижать скорость.       Впереди, у джипа, замигал правый поворотник. Колонна плавно, как змея, сместилась, оставив левую полосу пустой.       Мацусима повторила манёвр. В момент, когда их машина поравнялась с мертвецами, Хикари увидел детали. У одного отсутствовала нижняя челюсть. Другой нёс в окоченевших пальцах портфель. Стекло отделяло мир запахов, но Хикари всем телом помнил вчерашнюю вонь.       Они проехали. В зеркале заднего вида двое фигур медленно поворачивались, начиная неуклюжий разворот, чтобы пойти на звук.       — Два. Остались позади, — сказал Хикари. — Поворачиваются на нас.       Мацусима бросила короткий взгляд в зеркало. Её глаза сузились.       Она надавила на газ. Мотор взревел. Спидометр пополз к 40. Дистанция до джипа впереди сократилась до тридцати метров.       Но этого было достаточно. Мертвецы сзади уже были просто тёмными точками.       Новый участок. Брошенные машины стояли чаще, образуя хаотичный слалом. Колонна петляла, как раненый зверь. Впереди снова раздался глухой удар, потом сразу ещё один. Джип таранил и отбрасывал в сторону то, что выползало между автомобилей. На асфальте оставались тёмные, размазанные полосы.       Правило работало. Не снижать скорость. Давить. Очищать путь.       И тогда всё пошло не по плану.       Справа, из распахнутых ворот гаража, выкатилась, подпрыгивая на колёсах, тележка супермаркета. А за ней, спотыкаясь о неё, повалились сразу трое. Они не шли — их вынесло на дорогу потоком, будто из прорвавшейся канализации. Один в разорванном костюме, другой — полуголый, с животом, вспоротым от пупа до грудины, третий — подросток в спортивной форме, с неестественно вывернутой ногой.       Джип впереди не успел скорректировать путь. Он врезался в тележку, отшвырнул её в стену, смял первого мертвеца. Но второй и третий оказались сбоку. Один из них, полуголый, шлёпнулся на капот, его раздувшееся тело накрыло половину лобового стекла. Водитель джипа дёрнул руль влево.       Это была ошибка.       Борт джипа задел фонарный столб. Столб, с жутким скрежетом, накренился и начал падать — не на дорогу, а на тротуар, прямо на группу уже выходящих из подъезда мертвецов. Те замешкались, часть попятилась, часть была придавлена. Но шум — лязг металла, треск бетона — был оглушительным. Он ударил по улице, как молоток по колоколу.       И город ответил.       Из балконов второго и третьего этажей напротив начали выпадать тела. Не все долетали до земли. Одно зацепилось за козырёк подъезда и повисло, беспомощно дёргаясь. Другое шлёпнулось на крышу легковушки, смяв её. Третье упало прямо перед колёсами следующего за джипом внедорожника.       Водитель внедорожника рванул руль вправо. Его машина врезалась боком в припаркованный фургон, застряла на секунду, вырвалась, потеряв боковое зеркало и оставив на металле длинную царапину.       Хаос. Именно хаос. Не организованная угроза, а кипящая каша из металла, тел и непредсказуемого движения.       Мацусима, ведя Мазду, уже не следовала слепо за колонной. Её глаза метались: просчитывая щель между разбитой легковушкой и фонарным столбом, затем экстренный манёвр влево, чтобы объехать дёргающееся тело на асфальте. Машину бросало из стороны в сторону. Резина визжала.       За спиной Хикари раздался резкий звук — щёлк. Саэко, неосознанно, сорвала предохранительную скобу с ножен катаны. Её дыхание стало частым, поверхностным.       — Бусудзима! — голос Мацусимы прорвался сквозь грохот, стальной и резкий. — Оружие в ножны! Сейчас!       Раздался второй щелчок — скоба вернулась на место. Саэко молчала, но Хикари видел в салонном зеркале, как её рука, лежащая на ножнах, дрожит мелкой, частой дрожью.       Рация, полная помех, прошипела голосом, близким к истерике:— Всем… Всем! Въезжаем на проспект Мидоригаока! Сужение! Здесь их… Здесь их орда! Держать строй! Не останавливаться!       Проспект оказался не просто каньоном. Он был воронкой. Шестиэтажные дома сходились клином, дорога сужалась с двух полос до полутора. И он был не пуст.       Сначала показались силуэты в дальнем конце — десяток, может, два. Они стояли, качались на месте, будто пьяные. Но когда грохот колонны, многократно усиленный стенами, обрушился на проспект, они пришли в движение. Не просто повернулись. Они, словно по команде, начали брести навстречу — нестройной, но плотной толпой.       Одновременно с этим из всех щелей полезли новые. Из открытого метро на углу повалила серая масса тел, спотыкающихся на ступенях. С балконов на вторых этажах начали падать вниз, не обращая внимания на высоту, отдельные фигуры. Одно тело упало прямо перед капотом Мазды. Мацусима, не сбавляя скорости, объехала его, но колесо на мгновение наехало на что-то мягкое — машину подбросило.       Окна в домах теперь не просто «шевелились». В них кишело. Тёмные силуэты толпились в проёмах, как зрители в ложах перед кровавым спектаклем. Некоторые, теряя равновесие, вываливались наружу. Дождь из тел. Медленный, но непрерывный.       — Плотность заражённых… критическая, — сквозь стиснутые зубы выдавил Хикари. Его мозг пытался считать, но цифры сливались. Сотня? Больше? — Они спереди и… везде.       Он посмотрел в боковое зеркало. Вид сзади был хуже любого кошмара. Перекрёсток, с которого они свернули, теперь был забит двигающейся массой. Она не просто шла за ними. Она затекала на проспект со всех прилегающих улиц, сливаясь в один медленный, но неостановимый поток. Расстояние в двести метров, которое было минуту назад, сократилось вдвое.       Мацусима вдавила газ в пол. Мотор взревел в ответ, но ускорение было уже не таким резким. Машина была перегружена, двигатель перегревался от постоянной работы на пределе.       Они влетели в сужение. Справа и слева стены домов пролетали в сантиметрах от зеркал. Впереди колонна, ломая строй, давила и таранила идущих навстречу мертвецов. Звук был чудовищным: рёв моторов, скрежет металла, хруст костей, слившийся в один непрерывный гул агонии.       Раздался не хлюпающий удар, а оглушительный грохот.       С крыши пятиэтажки, прямо на середину колонны, свалился не один труп — свалился целый рой. Тела падали с балконов, срывались с карнизов, одно за другим, как гнилые фрукты с ветки. Они глухо шлёпались на капоты, на крыши, на асфальт перед колёсами. Водитель микроавтобуса, ехавшего сразу за джипом, в панике дёрнул руль влево, пытаясь объехать месиво из тел. Его занесло на разбитой машине, он врезался задним бортом в фонарный столб, и тот, с жутким скрежетом, рухнул прямо поперёк дороги, перегородив проезд бетонной глыбой и натянутыми проводами.       Джип, пытаясь уйти от столкновения, рванул вправо, смял бок автомобиля на обочине и встал поперёк узкого прохода между машинами почти под прямым углом. Теперь путь был заблокирован не просто машиной, а настоящей стеной из искореженного металла, бетона и натянутых, искрящих проводов.       Цепная реакция стала необратимой. Мазда осталась в каменном мешке. Мацусима ударила по тормозам. Машину развернуло, её зад чирканул о стену, посыпалась штукатурка. Они остановились в пяти метрах от аварии.       Тишина после грохота была оглушительной. Но длилась она секунду.       Потом на неё накатил шелест. Шелест тысячи ног, волочащихся по асфальту. Шарканье, скрежет, тихое, похожее на ветер бормотание. Этот звук шёл со всех сторон: сзади, откуда они приехали, спереди, из-за груды металла, и даже сверху — с крыш, с балконов.       Хикари посмотрел в бок. Тот поток, что был в двухстах метрах, теперь был в пятидесяти. И он не остановился. Он медленно, неумолимо заполнял проспект от стены до стены, превращая его в движущийся коридор из плоти.       Он перевёл взгляд вперёд. Из-за разбитого джипа и рухнувшего столба уже выползали, обтекая препятствия, первые фигуры. Их было немного. Пока.       Мацусима резко повернула голову. Её лицо было бледным под слоем пыли и пота, но глаза горели холодным, яростным светом. В них не было места страху. Только расчёт и ярость.       Машина дёрнулась, сорвалась с места, когда первая из медленно наступающей стены рук упала на багажник со скрежетом когтей по металлу. Мацусима вывернула руль до упора вправо. Колёса взвыли, срываясь в занос. Они пронеслись в сантиметре от застрявшего джипа, его огромный бок на миг заполнил всё окно — рваный металл, стёкла, тень. Затем — удар. Левое зеркало с хрустом снесло о бетонный обломок. Правое врезалось в столб, и машину повело, но Мацусима выровняла руль.       Мазда, визжа колёсами, протиснулась в узкую щель.       И они выскочили. Проскочили. За спиной осталась стена из машин и бетона, а за ней — надвигающийся шелест тысяч ног.       — Куда? — хрипло спросил Хикари, вцепляясь в сиденье. Его мозг, отринув страх, пытался строить маршрут. Они уходили от центра, но не к спальным районам. К старой, богатой части. Сады. Высокие заборы.       — На улицу Накура, — сквозь зубы ответила Мацусима.       Она рванула руль влево, выскочила из переулка на широкую, обсаженную платанами улицу. Улицу Накура.       Контраст был ошеломляющим. После хаоса и тесноты проспекта здесь была почти гробовая тишина и порядок. Ровный асфальт. Дорогие особняки за каменными оградами. И — почти никого. Лишь несколько одиноких фигур вдалеке, бредущих посреди дороги, как потерянные гуляки после долгой ночи.       Мацусима резко затормозила, выключила двигатель у тенистого перекрёстка. Ей нужна была передышка от этого «аттракциона смерти». Тишина обрушилась, как вакуум, высасывая звук из ушей. В ней было слышно только их тяжёлое, неровное дыхание и отдалённый, чумной гул города где-то позади.       Хикари огляделся. Путь к дому Миямото казался пустым. Но это была иллюзия. В тени вековых платанов, у фонтана с зелёной, мутной водой, медленно брели фигуры. Пять. Семь. Всё больше с каждой минутой. Одежда — дорогие костюмы, вечерние платья, теперь изорванные и запачканные. Они ещё не видели машину, скрытую тенью, но уже начинали поворачивать головы в сторону скрипа тормозов. Их движения были неестественно плавными, как у манекенов на скрытых подшипниках.       Саэко смотрела на них, не мигая. Её пальцы сжимали рукоять катаны так, что сухожилия выступили белыми верёвками на тыльной стороне ладони. В горле стоял ком, мешающий дышать. Она чувствовала не страх перед ними. Она чувствовала парализующую ясность: холодный ужас не от угрозы извне, а от той пустоты, что зияла внутри.       Она медленно повернула голову к Мацусиме. Голос, который выдавила из себя, был не громче шёпота, хриплый, будто её душили изнутри:— Мне нужно... выйти.       Мацусима не оборачивалась, изучая дом в бинокль. Её голос был плоским, как лезвие ножа:— Отказ. Сиди.       Хикари видел всё. Не просто готовность Саэко к действию — видел пружину, сжатую до предела, и одновременно — ледяной паралич воли, шедший из самых глубин. Это был не страх смерти. Это был страх стать инструментом снова, осознанно. Если не снять этот блок сейчас, в доме она замрёт в самый критический момент. И они умрут не от когтей мертвецов, а от её нерешительности.       Его голос был лишён эмоций, чистый анализ ситуации:— Ей нужно проверить свои навыки и готовность к сражению. Ей это нужно. Это не займёт много времени.       Пауза повисла густым, тяжёлым сиропом. Мацусима медленно опустила бинокль. Её лицо оставалось каменной маской, но в глазах мелькнуло холодное понимание.— Не давай те им подобраться к машине. Дверь не закрывай. Я заведу по первому звуку паники. Или если их станет больше десяти.       Саэко вышла. Звук захлопывающейся двери громыхнул в тишине улицы, как выстрел сигнального пистолета. Все бродячие фигуры у фонтана разом прекратили своё бесцельное движение. Головы повернулись на скрип тормозов и этот хлопок. И началось — неспешное, синхронное движение к источнику звука. Не бег. Не атака. Неотвратимое стекание, как вода в слив.       Она отшагнула на метр от машины, встала лицом к ближайшему — мужчине в дорогом, но разорванном смокинге, из-под которого виднелись тёмные, обвисшие внутренности. Её тело автоматически встало в стойку. Правая рука на рукояти катаны — идеальный хват. Ноги устойчиво, вес распределён. Всё, чему учили годы тренировок. И... ничего. Мышцы не отвечали на команды мозга. Мозг выдавал лишь чистый, белый шум паники. «Если я сделаю это сейчас, холодно, осознанно... я стану этим навсегда. Не жертвой обстоятельств. Не оружием в руках Хикари. Исполнителем. Убийцей. По своей воле.»       Она начала дрожать. Мелкой, высокой частотой, как перегруженная струна. Дрожь шла из самого центра, билась в бёдрах под тонкой тканью юбки, вибрировала в кистях рук, сводила скулы. Ближайший зомби был уже в трёх метрах. Время кончалось. Её пальцы онемели. Она не могла вытащить меч.       Дверь со стороны пассажира хлопнула. Хикари вышел. Не побежал. Пошёл быстрым, чётким шагом, оценивая дистанцию, углы. Сначала он со всей силой разбил голову ближайшего мертвеца, а затем перешел к он подошёл к Саэко сзади, вплотную. Его грудь прижалась к её спине, живот — к её пояснице. Тепло двух живых тел через тонкие слои ткани, резкий контраст с холодом страха внутри неё.       Его действия были быстры, резки, физиологичны до жестокости:       Левая рука молнией проскользнула под её рукой, грубо обхватила её левую грудь сквозь белую блузку и кружевной лифчик. Он не ласкал. Он сжимал — с такой силой, что грудные мышцы деформировались под давлением пальцев, а сосок вдавился в ладонь, превратившись в твёрдую, болезненную точку. От неожиданности и острой боли она издала короткий, подавленный стон, больше похожий на всхлип.       Правая рука опустилась ниже, впечаталась ей в низ живота, прижимая так плотно к себе, что она всем телом почувствовала жёсткое давление сквозь ткань трусиков на самую чувствительную, скрытую плоть. Он говорил прямо в ухо, его губы касались мочки, голос был низким, хриплым, выжженным дотла, лишённым всего, кроме фактов и приказа:       — Мертвец в десяти шагах. Твои красивые, ухоженные волосы, твоя тонкая, белая шея — через секунду будут в его зубах. Я не смогу тебя оттащить. Ты умрёшь не потому, что слабая. Ты умрёшь потому, что слишком сильно боишься самой себя. Себя настоящую.       Саэко вздрогнула всем телом, будто её ударило током. Острая боль в груди и это интимное, властное давление между ног пробили белый шум в голове, заменив его острой, животной, неоспоримой реальностью. Хикари продолжал, его слова теперь были не утешением, а приговором и разрешением одновременно, вбиваемыми в сознание:       — Твой холод, твоя тихая ярость, твоя жажда — всё это разорвать на куски... Мне не нужно, чтобы ты её прятала. Она — часть тебя. Как эти кости и плоть, которые я сейчас чувствую под пальцами. Как эта влажность на твоей коже. Я принимаю её. Я принимаю тебя ВСЮ. С кровью, с грязью, с этим ужасом в глазах. Теперь прими это и ты. Прими или сдохни.       Он убрал левую руку с её груди — на белой, теперь помятой блузке остался мокрый от пота отпечаток его ладони. Затем он накрыл своей правой рукой её правую руку на рукояти катаны. Его пальцы впились поверх её пальцев, костяшка к костяшке, сухожилие к сухожилию. Его дыхание было горячим в её фиолетовых волосах, пахло пылью, потом и озоном чистого, неразбавленного страха.       — Вытаскивай. Или мы умрём. Вместе. И я буду последним, что ты почувствуешь в этой жизни.       Их совместное движение — её отчаяние, прорвавшее плотину, и его железная, направляющая воля — вырвало клинок из ножен. Звук был не мелодичным звоном, а скрежетом расходящихся металлических краёв и рвущегося шёлка тугой обвязки.       Мурамаса-тоу вышел в мир. Саэко замерла на долю секунды, увидев в полированной стали клинка своё отражение — глаза огромные, почти чёрные от расширенных зрачков, губы приоткрыты, на бледной щеке яркий, красный след от его пальцев.       Мысль Саэко, ясная и короткая, как удар хлыста: «Я должна. Я хочу.»       Зомби в смокинге протянул руку, пальцы с искривлёнными ногтями были в сантиметрах от её лица.       Саэко сделала выпад. Не с криком — с коротким, резким выдохом «кха!», вырвавшимся из самой диафрагмы, из самого нутра. Меч описал неширокую, смертоносную дугу.       Звук: сначала глухой, влажный «чпок» — лезвие вошло в плоть чуть ниже уха, рассекая кожу и мышцы с пугающей лёгкостью. Затем сухой, отчётливый щелчок — шейные позвонки лопнули, как переломленная ветка, разрывая спинной мозг. Голова отделилась от туловища не сразу — на долю секунды она ещё держалась на лоскуте кожи, а потом тяжело рухнула вниз, покатилась по асфальту с мягким, глухим стуком, оставляя за собой тёмный, маслянистый след. Из обрубка шеи хлынуло — не фонтан, а густая, тягучая волна чёрно-красного, которая залила грудь падающего тела. Тело осело, как пустой мешок, колени подломились, и оно рухнуло лицом вниз, даже не выставив руки.       Саэко неуловимым движением отступила на полшага — и тёмная волна крови растеклась у её ног, не коснувшись даже подошв сапог. Ни одной капли.       Щелчок в сознании. Дрожь не исчезла — она сменила частоту. Теперь она вибрировала изнутри, превращаясь в чистую, нефильтрованную энергию, которая бежала по мышцам, заставляя каждое волокно дрожать в предвкушении следующего удара.       Она повернулась к следующим двум.       Они шли бок о бок — мужчина в разорванном дорогом костюме и женщина в окровавленном халате, когда-то белом. Женщина тянула к ней руки с обломанными ногтями, из её открытого рта текла тёмная слюна. Мужчина хромал, волоча ногу, которая была вывернута в колене в обратную сторону.       Саэко шагнула к ним. Движения теперь были не фехтованием, не искусством — рубкой мяса. Первый удар — женщине. Лезвие вошло точно в левую глазницу, глаз лопнул с тихим, почти музыкальным «пфф», выплёскивая стекловидное тело и чёрную жижу. Клинок прошёл дальше, пробивая тонкую кость черепа, и вышел с другой стороны, вынося с собой ошмётки мозга. Тело женщины дёрнулось, руки ещё раз взмахнули в воздухе, и она рухнула на колени, застыв в позе молящейся. Саэко уже развернулась к следующему, даже не взглянув на упавшую.       Мужчина был уже рядом. Саэко ушла вниз, уходя от его хватающих рук, и рубанула по ногам. Клинок перерубил правое колено — кость хрустнула, нога отделилась, брызнув чёрным фонтаном. Мужчина завалился на бок, но продолжал ползти, скребя асфальт обрубком. Она шагнула к нему, поставила ногу ему на грудь, прижимая к земле, и коротким, точным движением вонзила меч ему в висок. Лезвие вошло легко, как в масло, пробило черепную коробку и вышло с другой стороны, пригвоздив голову к асфальту. Тело дёрнулось в последний раз и затихло.       Она чувствовала каждый удар от кончиков пальцев на рукояти до пяток, вбитых в асфальт. Каждый хруст костей, каждый разрыв плоти отзывался в теле мелкой, сладкой судорогой. Кровь хлестала, разбрызгивалась веером, но Саэко двигалась в этом кровавом дожде с грацией танцовщицы — уклоняясь, уходя, разворачиваясь так, чтобы ни одна капля не коснулась её кожи, её одежды. Тёмные струи рассекали воздух в сантиметрах от неё, оставляя на асфальте чёрные лужи, но сама она оставалась безупречно чистой.       Она зачистила всех десятерых за полторы минуты. Последний — подросток, почти мальчик, в разорванной школьной форме. Он нёсся на неё с неожиданной для мёртвого скоростью, но Саэко даже не сдвинулась с места. В последний момент она присела, пропуская его над собой, и, разворачиваясь на пятке, рубанула сзади по затылку. Лезвие вошло точно в основание черепа, раскроив голову до переносицы. Тело по инерции пробежало ещё пару шагов и рухнуло, разбрызгивая мозговое вещество.       Саэко остановилась. Тяжело дышала, рот был открыт, из него шёл пар в холодном утреннем воздухе. Грудь вздымалась часто, под тонкой тканью блузки угадывался каждый вдох, каждый толчок сердца. Клинок был закапан чёрно-красным — от острия до самой гарды по нему стекали тяжёлые, густые капли, срываясь на асфальт.       Она опустила меч, посмотрела на свои ладони в перчатках — безупречно чистые. Провела рукой по лицу — ни крови, ни грязи. Опустила взгляд на одежду — ни пятнышка. Ни одна капля не коснулась её. Меньшего от себя она и не ожидала — тело двигалось с идеальной, отточенной точностью, словно она всю жизнь только и делала, что убивала, уворачиваясь от фонтанов чужой крови.       Но она была вся мокрая.       Пот от дикого напряжения пропитал блузку насквозь, ткань прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб. Под мышками расплылись тёмные пятна, между грудей скопилась влага, стекала вниз по животу, оставляя на коже солёные дорожки. Блузка, мокрая и полупрозрачная, облепила её тело, и сквозь тонкую ткань проступили очертания кружевного лифчика, тёмные круги сосков, вставших от холода и возбуждения.       И там, ниже, где сходились бёдра, было особенно горячо, тесно и откровенно мокро сквозь тонкую ткань стрингов. Влажность растекалась по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с потом, и каждое движение отдавалось там липким, сладким трением.       От этой гремучей смеси боли — чужой, разлетающейся брызгами, — унижения — своего, пережитого, — абсолютного принятия — того, что она есть, — и выпущенного наружу насилия, внизу живота пульсировало, ныло, требовало разрядки. Каждый удар сердца отдавался там сладкой, тянущей болью. Мышцы таза непроизвольно сжимались, и от каждого такого спазма по позвоночнику пробегала дрожь, не имеющая ничего общего ни со страхом, ни с холодом.       В голове плавал лёгкий, пьянящий туман, в ушах звенело. Мир сузился до пульса в висках, до этого влажного жара между ног, до тяжести меча в ослабевших вдруг пальцах.       Она стояла посреди кровавого месива, среди тел, разбросанных конечностей и луж чёрной крови, и её тело жило своей собственной, отдельной от сознания жизнью. Соски, твёрдые как камешки, терлись о влажную ткань блузки, посылая новые импульсы вниз. Бёдра слегка дрожали — не от усталости, а от того сладкого, запретного напряжения, которое искало выхода. Влажность между ног стала почти невыносимой, каждое движение причиняло сладкую муку.       И когда Хикари подошёл к ней, когда его пальцы сомкнулись на её подбородке, поворачивая её лицо к себе, она не просто позволила — она подалась вперёд, ища этого прикосновения, этого якоря, который вернёт её в реальность. Или, наоборот, утопит ещё глубже в этом пьянящем, кровавом, тёплом тумане.       Его пальцы были сухими, тёплыми, такими живыми на её разгорячённой коже. Она прикрыла глаза, вдыхая запах пота, металла и чего-то ещё — его запах, единственный якорь в этом море безумия.       Мысль Саэко, смущённая, животная и предельно правдивая: «Я взмокла. Как же приятно.»       Хикари подошёл. Медленно. Он взял её за подбородок — его пальцы были скользкими от её пота. Повернул её лицо к себе, заставив встретиться взглядом. Он смотрел в её глаза — зрачки были огромны, но в их глубине, сквозь остатки тумана, горела неистовая, очищенная ясность, жёсткий, холодный огонь. Он не улыбался. Не хвалил. Кивнул. Один раз, коротко. Всё было сказано.       Он поднял ножны с земли. Она, всё ещё дрожа от отдачи в мышцах предплечья, вложила очищенный клинок в устье ножен.       Они вернулись в машину. От Саэко несло — железом, смертью, кислым потом и резким, животным, сладковатым запахом её возбуждения. Оба решили сесть назад. Саэко рухнула на заднее сиденье, прижалась к Хикари боком, не в силах и не желая держать дистанцию. Её бедро дрожало о его бедро той же частой, мелкой дрожью, что была и раньше, но теперь в ней была не паника, а остаточное, разряжающееся напряжение. Он не отстранился. Его рука лежала на колене, и он отчётливо чувствовал исходящее от неё тепло даже через ткань своих брюк.       Мацусима смотрела на них в зеркало заднего вида. Её лицо было непроницаемой маской профессиональной оценки. Ни осуждения, ни одобрения. Констатация факта. Она повернула ключ зажигания, и двигатель рыкнул, нарушая тишину улицы.       Мысль Мацусимы, простая, усталая и лишённая иллюзий: «Ну вот. Теперь она точно машина для убийства. Что не подросток, то жуткий тип. Теперь нужно следить за ними втройне внимательнее.»       Воздух в пределах улицы Накура снова сгустился, но теперь это была не давящая тишина элитного квартала, а глухая, подозрительная пустота спальных районов. Мазда двигалась призраком. Мацусима выключила всё, что могло шуметь: климат-контроль, радио, даже подсветку приборной панели. Мотор на первой передаче урчал едва слышным, больным кошачьим мурлыканьем. В салоне стоял густой запах — кровь, пот, страх, — который теперь разбавлялся струйкой холодного уличного воздуха из приоткрытого окна.       Хикари сканировал окружение не глазами, а слухом и периферическим зрением.       Саэко сидела, прижавшись к нему боком. Её дрожь почти утихла, сменившись странной, гиперосознанной неподвижностью. Она смотрела на пустую улицу, её пальцы медленно сжимались и разжимались, будто вспоминая хватку на рукояти. Она была здесь, в машине, но часть её сознания всё ещё была там, на асфальте, где сталь встречалась с плотью.       И тогда из-за угла впереди, метрах в пятидесяти, появилась фигура.       Женщина. Бежала нестройной, спотыкающейся рысью, постоянно оглядываясь через плечо. Она бежала молча — самое страшное. Заглушала в себе всё, даже крик. А за ней, отставая на десяток метров, нёсся зомби. Его бег был неровным, с пошатыванием на левый бок, но он был быстрее. Значительно быстрее тех, что они видели. Бегун.       Мацусима не сбавила хода. Её лицо в свете приборов было как изваяние. Она лишь слегка сместила хватку на руле. Женщина увидела машину. В её глазах мелькнул не свет надежды, а новый, ещё более глубокий ужас перед дилеммой: незнакомцы в металлической коробке или верная смерть сзади. Она сделала отчаянный рывок не к ним, а к бетонному забору, прижалась к нему спиной, подняв руки в инстинктивном, бесполезном жесте защиты.       Мацусима не тормозила. Она прибавила газу.       Мазда рыкнула и сделала резкий, короткий бросок вперёд, словно хищник, бьющий лапой.       Зомби-бегун, не меняя траектории, врезался левым боком прямо в переднее правое крыло. Раздался оглушительный металлический вой и сразу за ним — влажный, хрустящий щелчок, как будто кто-то разломил толстую сырую ветку. Ноги твари подломились, тело по инерции перевалилось через капот, ударилось о лобовое стекло с глухим стуком, оставив новую, густую паутину трещин, и свалилось на асфальт прямо перед радиаторной решёткой.       Машина резко встала. В салоне на секунду воцарилась абсолютная тишина, которую тут же нарушил новый звук. Хриплый, булькающий звук и тихое, но отчётливое царапанье — когти или кости по металлу капота. Оно ещё шевелилось.       Двери открылись почти синхронно. Хикари и Саэко вышли. Никакой команды не потребовалось. Их тела действовали сейчас на отлаженной, интуитивной волне.       Зомби — молодой парень в разорванном спортивном костюме, одна нога вывернута под немыслимым углом — полз, волоча за собой раздробленные конечности. Его руки тянулись к ближайшей движущей цели — к ногам Саэко.       Хикари подошёл сбоку, оценив угол. Не размахиваясь, коротким, резким движением он ударил ломом в основание черепа, чуть ниже затылочной кости. Хрип оборвался, сменившись тихим бульканьем. Тело обмякло.       Они повернулись к женщине у забора. Та сидела на земле, поджав ноги, и обеими руками прижимала правую ладонь к левой груди. Лет тридцати, длинные каштановые волосы, собранные в небрежный, сползающий на плечо хвост, из которого выбивалась упрямая прядь, падающая на лицо. Простая серая домашняя кофта, тёмные тренировочные штаны. Грудь — заметно крупная, даже в мешковатой одежде — тяжело вздымалась при каждом судорожном вдохе. Лицо серо-белое от боли и шока, губы плотно сжаты. Видно было, как она пытается сдержать стон.       Хикари подошёл первым, оценивая. Его взгляд, чистый от всякого вожделения, зафиксировал тактическую информацию: «Большая мишень. Центр тяжести смещён, влияет на баланс при беге. Помеха в узком проходе, за что можно зацепиться. Уязвимость.»       — Можете встать? — спросил он ровно, не предлагая руки.       Женщина кивнула, закусив нижнюю губу. Попыталась подняться, опираясь на забор, и снова схватилась за грудь, глухо кряхтя.       — Кажется, ушибла… о забор, — прошептала она, голос сорванный. — Спасибо… я думала, конец.       Из машины донёсся резкий, шипящий шёпот Мацусимы:— В машину. Быстро. Шум был как выстрел.       Она была права. В тёмных прямоугольниках окон ближайших домов начали маячить силуэты, прилипать к стёклам. Приглушённый стук, скрежет.       Хикари на этот раз протянул руку, помог женщине подняться. Она опёрлась на него, её пальцы вцепились в его рукав.       — Вы как, в порядке? — спросил он, ведя её к машине, глаза продолжали сканировать окна. — Как вас зовут?       — Я… я Сето, — ответила она, с трудом переводя дыхание. — Живу вон в том сером доме. … В мой дом проник монстр, и я начала бежать… Ха… Ха…       Сето посадили на заднее сиденье, втиснув между Саэко и дверью. Тесное пространство теперь наполнилось новым запахом — слабым, но стойким парфюмом с нотками лаванды и мыла, который вступал в противоестественный, сюрреалистичный конфликт с вонью крови, пота и сексуального напряжения.       Через две минуты медленного, ползущего движения впереди они увидели баррикаду.       Это не было укрепление. Это была паника, материализованная в мебели. Диваны, комоды, книжные шкафы, детская коляска, старый велосипед — всё это было сцеплено верёвками, скотчем и какими-то проводами, образуя хаотичную стену от одного тротуара до другого. За ней виднелась короткая, тупиковая улочка с несколькими домами. И среди них — аккуратный двухэтажный особняк с тёмно-синей черепичной крышей и голубыми ставнями. Дом Миямото.       Машина остановилась в двадцати метрах от баррикады — её путь преградил брошенный фургон, вмерзший в хаос мебели боком. Тупик. Воздух был неподвижен, холоден и спёрт. Тишину нарушал только шелест разорванной упаковки, гонимой по асфальту призрачным ветерком.       Мацусима заглушила двигатель. Звук умирающего мотора показался оглушительно громким.       — Слишком шумно подъехать ближе. Пешком. — Она оглянулась. — Икута, ты остаёшься. Прикрывай машину и Сето.       Её взгляд скользнул по трости у его ног. Не упрёк. Констатация факта: в быстрой, бесшумной вылазке он — фактор риска. Хикари кинул короткий взгляд на Саэко. Их глаза встретились на долю секунды. Она ответила почти незаметным кивком.       Мацусима и Саэко вышли, притворяя дверцы с приглушёнными щелчками. Их шаги по мелкому гравию раздались в тишине как серия выстрелов. Они приблизились к баррикаде метров на десять.       Из-за спинки дивана, служившей импровизированным бруствером, раздался резкий, напряжённый мужской голос:— Стой! Кто вы такие? Чего надо?       Мацусима замерла, её руки слегка отвела в стороны в уставном жесте «без угрозы». Голос, чёткий и негромкий, резанул тишину:— Старший инспектор Мацусима. Полиция Токио. Мы проводим объезд сектора, чтобы сообщить выжившим о точке сбора — начальная школа в Синтоко. Также ищем Кирико Миямото. Её муж, инспектор Миямото, передал для неё информацию.       За баррикадой послышался приглушённый шёпот, шорох перемещения. Голос, уже менее враждебный, но всё ещё полный недоверия:— Ждите. Не двигайся.       — Проще сказать, чем сделать. — Мацусима осмотрелась по сторонам.       — Не волнуйтесь, я прикрою тыл, — сказала Саэко, готовая в любую секунду выхватить меч из ножен.       — Всё ещё непривычно взваливать на ребёнка защиту своей жизни. — Мацусима криво усмехнулась. — Ты уж прости, Бусудзима-кун.       — Ничего. Я уже привыкла защищать людей рядом с собой, — Саэко слабо улыбнулась в ответ.       Мацусима кивнула, и в этом кивке было что-то тёплое, почти материнское. Она не хотела спрашивать о случае с ней и Хикари, но ей нужно было знать, с какими «демонами» ей придётся работать.       — Бусудзима-кун, скажи мне, что происходит между тобой и Икута-куном? — Мацусима говорила тихо, чтобы не слышали за баррикадой. — Это не личный интерес, а необходимый допрос для безопасности группы.       Саэко стояла к ней спиной, продолжая сканировать окружение. Так было легче говорить.       — Я понимаю вашу озабоченность моим состоянием. Я не стану скрывать от вас то, о чём вы сами догадываетесь. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Мне нравится причинять боль и убивать. Первое было у меня ещё до дня мертвецов, второе я поняла после этого дня. Я не горжусь этим. Ещё вчера я чуть не потеряла волю к борьбе и к жизни, но Хикари не самым правильным образом вернул мне страсть к жизни, приняв и дав принять мне моё желание к крови.       — Что не новость, то мрак и смерть… — Мацусима вздохнула. — Хотя бы нет желания убивать живых?       — Нет. Мне хватает мёртвых.       — В безопасном месте отдаёшь мне катану, а возвращаешь лишь при шухере.       — Хорошо. — Саэко на секунду обернулась. — А можно отдавать меч Хикари?       — У него тоже с головой не всё в порядке. — Мацусима покачала головой. — Отдаёшь мне и точка. И ещё. При возможности обратись к психологу. Вы оба. Да и мне тоже не помешает. Хотя сейчас и самим психологам, наверное, нелегко.       — Я поняла, что вы имеете в виду, Мацусима-сан. Я поговорю с кем-то ещё, помимо вас и Хикари.       — Вот и славно. — Мацусима помолчала, потом добавила, чуть тише: — Надеюсь… тот «ритуал» Хикари с тобой не будет обязательным… Это было странно… У тебя ведь ещё нет парня? Это было бы ещё и неловко.       — Нет. И у Хикари тоже нет, чтобы мы испытывали излишнюю неловкость.       — Мне было бы спокойнее, если бы были. — Мацусима хмыкнула. — Это шутка, если что. Мне нравятся ромкомы.       Саэко на секунду обернулась, удивлённо подняв бровь, и снова отвернулась к улице.       — Ну… Хорошо?       Она не поняла, к чему последняя часть, но была рада, что разговор прошёл так просто и без лишних расспросов.       Через пару минут, которые показались вечностью, в узком проходе между комодом и книжным шкафом появилась фигура.       Кирико Миямото была одета в полицейский тёмно-синий комбинезон, поношенный, но чистый. Комбинезон, хоть и свободный, не мог скрыть её подтянутой, тренированной фигуры. Светло-каштановые волосы, медового оттенка, собранные в тугой пучок, открывали длинную шею с маленькой родинкой у ключицы. В ушах — жемчужные серёжки, единственное напоминание о прежней жизни.       Она держала в руках копьё, и держала его не как случайный предмет, а как продолжение своего тела — уверенно, привычно. Когда она сделала шаг вперёд, комбинезон натянулся на бедре, обрисовав стройную, сильную ногу. Движения были экономными, точными — чувствовалась выучка.       Мацусима, увидев её, на мгновение замерла. В памяти всплыл образ той самой девчонки-байкерши с фотографии — дерзкой, уверенной. Теперь перед ней стояла зрелая женщина, но в ней всё ещё чувствовалась та же внутренняя сила. И атлетическая, подтянутая фигура, которую не скрывала даже форменная одежда.       Кирико подошла, и ветер слегка шевельнул выбившуюся прядь волос у её виска. Она улыбнулась, но в этой улыбке было больше усталости, чем радости.       — Аяко-кун! — голос низкий, спокойный, без тени истерики. Голос не испуганной домохозяйки, а бывшего офицера отряда особого назначения и бывшего наставника Мацусимы. — Рада тебя видеть! Хоть какое-то новое знакомое лицо за эти дни!       Кирико протянула руку.       — А я как рада видеть вас, Кирико-сан. — Мацусима ответила на рукопожатие.       — Ой, ну к чему «-сан»? — Кирико поморщилась. — Старушкой себя чувствую. Ха-ха. Уж лучше как в старые добрые — «-семпай». Не настолько старой буду себя чувствовать.       — Конечно. Просто отвыкла немного после стольких-то лет, Кирико-семпай.       — Вот и славно, Аяко-кун.       Мацусима кивнула на копьё:— Это копьё Миямото-сана у вас?       — Да. — Кирико перехватила древко, показывая. — Неплохо держит удар против мёртвых.       Её взгляд перешёл на Саэко, бегло, но со скрытой профессиональностью сканируя: катана у пояса, стойка, распущенные фиолетовые волосы.       — А это твоя напарница?       — Саэко Бусудзима. — представилась мечница, коротко кивнув.       — Заходите. — Кирико махнула рукой в проход. — Но тихо. У нас тут нервы у всех на пределе. Хотя на первый взгляд и не скажешь.       За баррикадой открылась картина вынужденного, отчаянного лагеря. Несколько выживших — человек семь-восемь — прятались в палисадниках соседних домов, их лица бледные, глаза выпученные от страха и недосыпа. Все вооружены чем попало: ломами, кухонными ножами, одним охотничьим ружьём. Они смотрели на новых пришельцев не как на спасителей, а как на новую, непредсказуемую переменную.              Кирико ведёт их в свой дом.       Та, не тратя времени, выдаёт краткую, сухую сводку: эвакуационный пункт, колонна, их роль как арьергарда. А затем — главное:— Тадаши-сан жив. Он держит участок. Рей-тян тоже, она в колонне с другими школьниками. Они в безопасности и двигаются к точке сбора.       Кирико на секунду закрывает глаза. Делает глубокий, почти судорожный вдох. Её плечи, которые несли на себе непосильную тяжесть суток неизвестности, опускаются на сантиметр. Это единственная видимая эмоция. Больше никаких слёз, объятий, восклицаний.       — Спасибо. Это… это главное. — Её глаза снова открываются, в них уже нет и тени слабости, лишь горячий огонь материнства. — Школа Синтоко… знаю её. Логичное место. Согласна ехать хоть прямо сейчас. Когда?       И тут возникает проблема. Из тени, от двери, выходит пожилой мужчина в помятом пиджаке. Его шаги по паркету — скрип-скрип — нарушают тишину комнаты.       — А нас как? — его голос дрожит от страха и злости. — Нас тут восемь человек, не считая Кирико-сан. На одной машине не увезти.       Мацусима холодно смотрит на него. Она понимает. Её приказ — доставить Кирико. Не спасать квартал. Мест в Мазде и так нет для всех. Но сказать это вслух — значит спровоцировать бунт, который похоронит миссию.       — Колонна движется медленно, — говорит она, тщательно подбирая слова, как сапёр мину. — Дорогу мы вам обозначим. У вас есть транспорт?       Выясняется, что у них ничего нет. Обсуждение мгновенно заходит в тупик. Время тикает. Взгляды становятся всё более враждебными. Кирико стоит, сжимая копьё, её глаза мечутся между Мацусимой и соседями. Она знает, что должна уйти. Но бросить их — значит оставить без хорошего бойца ближнего боя.       Тем временем в Мазде царит тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Сето и отдалённым гулом города за стенами. Хикари наблюдает через паутину трещин на лобовом стекле за замершей сценой у баррикады. Его мозг анализирует позы, расстояние, потенциальные угрозы. Сето сидит рядом справа, сжавшись в комок на заднем сиденье, одна рука по-прежнему прижата к ушибленной груди. От неё пахнет лавандовым мылом и страхом — резким, кисловатым.       Внезапно, с правой стороны машины, буквально в метре от окна, проплывает фигура.       Медленная, волочащая ноги. Пожилая женщина в цветном фартуке поверх домашнего платья. Шарканье её тапок по асфальту слышно даже сквозь закрытое стекло. Она не смотрит на машину. Она движется параллельно, бормоча что-то несвязное, бессмысленное, как заглушённое радио. Её лицо серое, рот полуоткрыт.       Сето, сидящая у правого окна, замирает. Её глаза расширяются, наполняясь чистым, немым ужасом. Звук — сдавленный, хриплый вскрик — рвётся из её горла, прежде чем она успевает его сдержать.       Хикари действует на рефлексе, выработанном за три дня ада. Он резко наклоняется к ней, его левая рука грубо хватает её за лицо, ладонь накрывает её рот и часть носа, глуша любой звук. Движение настолько резкое, что он по инерции тянет её на себя.       Сето в панике отталкивается от дверцы и падает прямо на него, зарываясь лицом в его плечо, прижимаясь всем тёплым, мягким телом, чтобы оказаться как можно дальше от страшного окна. Она дрожит крупной, неконтролируемой дрожью. Её пальцы вцепляются в его куртку, ногти царапают ткань.       Хикари оказывается в странном, неловком положении. Он полусидит-полулёжит, прижатый к спинке сиденья, а к нему прижалась взрослая женщина. Её тело — не тощее, не мускулистое. Оно пышное, мягкое, невероятно тёплое даже через слои одежды. Полная противоположность худощавой, напряжённой собранности Саэко. Его рука всё ещё на её лице, он чувствует под ладонью горячее, прерывистое дыхание, влажность её полуоткрытых губ. Правая рука инстинктивно обхватывает её за спину, чуть ниже лопаток, чтобы удержать равновесие, и он чувствует под пальцами упругий, живой объём её груди, прижатой к его боку — мягкой, тяжёлой, пульсирующей в такт испуганному сердцу.       Зомби-старуха проходит мимо, даже не замедлив шаг, увлечённая своим бессмысленным маршрутом. Её бормотание затихает в отдалении. Опасность миновала.       Но Хикари не отпускает. В этом внезапном, вынужденном, интимном объятии есть что-то гипнотически приятное, грешное и опасное. Это тепло не бойца, не союзника по выживанию. Это тепло просто живого, просто испуганного человека — тепло. Забыты баррикада, миссия, Саэко. Есть только это тёплое, пахнущее лавандой и чистым потом тело, вжавшееся в него, и его собственная рука, сжимающая её лицо чуть менее грубо.       Он чувствует, как её грудь расплющивается о его бок при каждом вздохе, как под тканью кофты угадывается тяжёлая, полная форма. Её бедро прижимается к его бедру — мягкое, тёплое. В ноздри бьёт запах лаванды, смешанный с женским потом и чем-то ещё, неуловимо домашним, уютным — запахом нормальной жизни, которой больше нет.       Сето тоже не вырывается. Её первоначальный страх перед внешней угрозой сменяется смущённым, горячим осознанием этой близости. Его рука сильная, тело под ней — твёрдое, молодое, мужское. Запах его — пыль, сталь, чужой пот — странным образом не отталкивает, а заземляет. Она закрывает глаза, позволяя этой иллюзии защиты, этой краже нормальности длиться лишнюю секунду, две, три.       Проходит десять, двадцать, тридцать секунд. Тишина в машине стала иной. Густой, плотной, наполненной невысказанным.       Хикари наконец шепчет ей прямо в ухо, его губы почти касаются мочки, голос приглушённый, неестественно низкий и хриплый: — Ушла. Всё спокойно.       Но он не сразу ослабляет хватку. Его рука на её спине медленно разжимается. Ладонь на её лице отстраняется, оставляя на коже отпечаток тепла — влажный след от его пальцев.       Сето медленно открывает глаза. Её лицо пылает румянцем смущения — даже в полумраке салона видно, как горят щёки. Она осторожно, как будто боясь спугнуть что-то, отодвигается, избегая его взгляда, поправляя сбившуюся кофту на груди. Пальцы дрожат, когда она одёргивает ткань.       — Простите… я… я так испугалась. Совсем растерялась.       Хикари откидывается на своё сиденье. Внутри него остаётся неловкий, тёплый, липкий след и чувство, отдалённо напоминающее вину. Он смотрит в лобовое стекло, но уже не видит баррикады и фигур у неё. Он видит отражение своего лица в тёмном стекле и чувствует на левой ладони остаточное тепло и влажность её кожи, её дыхания, а в ноздрях — стойкий, чистый запах лавандового мыла, который теперь, он знает, будет преследовать его.       В салоне повисает неловкая тишина.       Воздух у баррикады стал тяжёлым, как свинец. Мацусима стояла перед полукругом выживших, но не как спаситель — как хирург перед ампутацией. Её голос, лишённый колебаний, резал тишину точнее любого ножа.       — Ваши координаты и состав будут переданы на командный пункт школы Синтоко. Эвакуация изолированных групп является задачей командования. Ваша текущая задача — удержание этого периметра и ожидание. Я не могу взять вас. В машине пять мест, включая водителя. Дополнительный вес, давка, нехватка воздуха — это невыносимый риск для всех, включая вас. Вы остаётесь. Это приказ по обстановке.       В её глазах не было жестокости. Только глубокая, минеральная усталость, как у машины, просчитавшей миллион вариантов и выбравшей наименее катастрофический. Кирико — переменная с высшим приоритетом. Приказ. Связь с Миямото. Остальные — цифры в колонке статистики, долг, который, возможно, никогда не вернут.       Кирико молча приняла этот расчёт. Она стояла чуть в стороне, копьё — вертикальная черта у её ноги. Её лицо было маской профессиональной солидарности. Она не оправдывалась, не просила прощения. Просто кивнула соседям — коротко, резко, как офицер, сдающий неудержанный участок фронта. Накинула на плечо армейский вещмешок. Ни слёз, ни прощаний. Только действие.       Саэко шла последней, прикрывая отход. Она чувствовала на спине взгляды. Не просто взгляды — тяжёлые, колючие снаряды, заряженные немой ненавистью, завистью и обречённостью. Они жгли её кожу через ткань блузки сильнее, чем чужая кровь. Она не оборачивалась. Её рука лежала на рукояти катаны, но это не была угроза — это был якорь, единственная твёрдая точка в море чужого немого осуждения.       В машине.       Кирико первой полезла в машину. Заднее сиденье было забито до отказа. Она взяла копьё, примерилась, как бы его втиснуть, и в этот момент комбинезон натянулся на ягодицах, обрисовывая упругие, тренированные формы. Саэко, сидевшая с краю, посторонилась, и Кирико буквально вжалась между ней и Сето.       — Извините, тесно, — пробормотала она, поправляя копьё, которое упёрлось в потолок.       Сето, пышногрудая женщина, и без того занимавшая много места, попыталась сдвинуться, но куда там. Кирико оказалась зажата между ними. Её бедро плотно прижалось к бедру Саэко, и она чувствовала тепло молодого тела. Сама Кирико, несмотря на тесноту, держалась с достоинством, но когда машина тронулась, её грудь качнулась, и ткань комбинезона на мгновение натянулась, обрисовав упругий контур.       — Дорога будет тряская, — предупредила Мацусима с переднего сиденья.       Кирико только кивнула, стараясь сохранять равновесие. Её рука, лежащая на колене, чуть дрогнула, когда Мазда подпрыгнул на кочке. Саэко краем глаза заметила, как напряглись мышцы на её предплечье — сухие, жилистые, такие бывают только у тех, кто годами держит оружие.       Взгляд Кирико, тёмно-янтарный, острый как лезвие её собственного копья, скользнул на переднее сиденье, на затылок Хикари. Сначала бегло — оценка обстановки. Потом задержался. Что-то в линии скулы, в угле наклона головы… Мышечная память лица, увиденного давным-давно.       Хикари почувствовал этот взгляд-скальпель у себя в затылке. Он медленно, будто преодолевая сопротивление сгустившегося воздуха, повернул голову. Их взгляды встретились в потрескавшемся салонном зеркале.       И в его памяти, поверх вонючего коктейля смерти, пота и лаванды, всплыл образ: потрёпанная фотография, засунутая в старый альбом. Две девчонки лет восемнадцать на рёвном мотоцикле. Одна — его мать, Ёсико, с диким, до слёз, смехом, заливающим кадр. Вторая — с уверенной, озорной ухмылкой и теми самыми карими глазами, которые сейчас смотрели на его отражение.       Голос Кирико потерял стальную оболочку. В нём проступила старая хрипотца и лёгкое, едва уловимое колебание, как трещина в граните:— Ты случаем не сын Ёсико Икута? Хикари, вроде бы.       В салоне наступила ошеломлённая тишина, которую не мог нарушить даже рёв двигателя. Мацусима на мгновение оторвала взгляд от дороги, её глаза в зеркале сузились до щелочек. Саэко замерла, её дыхание стало тише. Сето перестала теребить кофту.       Хикари медленно кивнул. Его собственный голос прозвучал для него странно ровно, отстранённо:— Да. А вы… Кирико-сан? Мать Рей.       В его голове с глухим, почти физическим щелчком встал на место последний пазл. Теперь было ясно, чьи волевые скулы, чьи острые углы бровей и тот самый стальной, оценивающий взгляд он видел в чертах Рей.       Кирико издала короткий, низкий звук — не смех, а выдох горькой, циничной иронии, за которым стояла целая жизнь.— Чёрт возьми. Не думала встретить сына моей школьной подруги при таких обстоятельствах. Да ещё и ты, похоже, уже знаешь Рей. Не при таких обстоятельствах я представляла встречу детей двух подруг. Ёсико ржала бы до слёз, будь она здесь.       Хикари тоже был удивлён таким совпадением. Он слышал пару раз рассказы матери о юношеских деньках и Кирико-тян, самой страшной байкерше города, но о фамилии и нынешнем положении дел ничего не знал.       Саэко и Мацусима молча наблюдали за этой сценой, как за взломом чужого шифра. Их маленький, замкнутый мирок, скреплённый болью, договором и необходимостью, внезапно оказался пронзён невидимой нитью из другого времени. Нитью, которая связывала Хикари с этим новым, опасным и до неприличия знакомым человеком. Саэко инстинктивно напряглась, её пальцы сжались на рукояти катаны. Мацусима лишь оценивающе прищурилась, в её взгляде мелькнуло холодное любопытство.       Машина тронулась, увозя их от баррикады и немых обвинений. Кирико смотрела теперь прямо на Хикари, её тон утратил офицерскую скорлупу. В нём проступило что-то личное, ранимое, почти материнское.       — Как она? Ёсико. Где она сейчас?       Хикари смотрел в окно, где проплывали тени былой, умершей жизни. Разбитые витрины, брошенные игрушки, одинокий ботинок на тротуаре.— С самого начала трагедии она заперлась в хирургическом кабинете в первой городской больнице. С позавчера связь с ней потерял.       Молчаливый кивок Кирико был красноречивее любых слов. «Значит, скорее всего, мертва.» Но она не произнесла этого вслух. Вместо этого сказала другое, и в её голосе прозвучала странная, древняя нежность:— Она была крепким орешком. В нашей банде — самая хрупкая и мелкая, но не менее рискованная штучка. Ещё и очень полезная — обрабатывала лёгкие раны и синяки после драк. И немного пришибленная была: мечтала найти свежий труп и посмотреть, как он меняется со временем. Без обид, но многие считали её чокнутой.       Хикари улыбнулся — впервые за долгое время уголки губ дрогнули.— Она и сейчас с придурью. Хотя ограничивается анекдотами про трупы и смерть. — про недавнее увлечение его матери шутками про инцест он решил промолчать. — Кстати, Рей… она похожа на вас. Не только лицом.       Усмешка Кирико была горькой, с прожилками немой печали.— Надеюсь, не всеми моими дурацкими тараканами, что были в юности. Но да… она крепкая. — Она помолчала. — Ещё раз спасибо, Мацусима-тян, что сказала, что она жива. Ты, случаем, Хикари-кун, не с моей дочкой и её друзьями выбрался из школы?       — Технически — да. Я, Саэко, ещё два ученика и медсестра Марикава. Ну и ваша дочь с двумя её друзьями, Такаси и Хисаси.       — Не удивлена, что с ними моя Рей. Они оба хорошие ребята. Хорошо, что и они живы.       Сето сидела, вжавшись в сиденье, пытаясь стать невидимкой. Она наблюдала за этим обменом, чувствуя себя космонавтом, случайно забредшим на чужую, интимную сцену. Её рука всё ещё машинально поглаживала ушибленную грудь, но взгляд был прикован к говорящим.       Хикари же, напротив, впервые за три дня кошмара ощутил призрачное, но острое чувство связи с миром «до». С миром, где у людей были матери, друзья детства, общее прошлое. Это было одновременно щемящее облегчение и новая, более острая и сложная боль.       Улицы вокруг менялись. Появились свежие следы колонны: чёрные, блестящие полосы от резкого торможения на асфальте, пустые гильзы, один брошенный школьный ранец с плюшевым брелоком.       И вот они выехали к школе Синтоко.       Это была уже не просто школа, а пункт временного пребывания и сбора всех выживших с этого района. Палатки, караулы, коробки с припасами. Люди сновали туда-сюда — кто-то нёс воду, кто-то помогал раненым.       Машина остановилась перед воротами. Мацусима не стала вылезать из машины.       — Кирико-сан, можете передать координаты ваших соседей за меня? Мне необходимо сразу вернуться в участок.       — Без проблем. — Кирико повернулась к Сето. — Сето-сан, можно уже выходить. Можете открыть глаза…       — А монстров нет вокруг? — голос Сето дрожал.       — Нет. Шевелите уже своей задницей. — Кирико была слегка раздражена трусостью пышногрудой соседки, но в её голосе проскользнула усталая усмешка.       Когда они вывалились из тесного, душного салона, растягивая затекшие мышцы и вдыхая холодный воздух, Кирико посмотрела на Хикари и Саэко. Это был не просто взгляд — вопрос.       — А почему эти двое не выходят?       — Они едут со мной как прикрытие. — Мацусима говорила ровно, без тени сомнения. — Не волнуйтесь, они вызвались добровольцами и умел в самообороне.       Кирико с подозрением посмотрела на свою бывшую коллегу и двух подростков. Ей было бы спокойнее держать сына своей подруги рядом с собой. Это было свойственно ответственному взрослому. Но сейчас не было времени на споры, и тем более перед ней были уже не маленькие дети, а окрепшие подростки, прошедшие самые опасные и тревожные дни за последнее время. И сама Кирико была из тех женщин, что даёт молодым людям самим решать проблемы, если те уверены в своих силах.       — Берегите себя. — Она посмотрела на Хикари, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти родное. — Присматривай за ними, Аяко-кун.       Мацусима кивнула.       Они покинули школу Синтоко, оставив за её воротами строгий профиль Кирико и потерянный взгляд Сето. И снова нырнули в пасть города.       Город кишел. Одиночные, волочащие ноги тени теперь встречались на каждом перекрёстке. У подъездов копошились стайки по три-четыре человека. В разбитых витринах магазинов мелькало движение — не живое, а та бесцельная, упрямая активность мясного муравейника. Улицы стали похожи на аквариум с мутной, застоявшейся водой, где плавают дохлые, но всё ещё шевелящиеся рыбы. Большая толпа, что собралась вокруг аварии, практически рассосалась, но Мацусима всё равно выбрала объездной путь, который тоже был не из чистых, но приемлемым для езды.       Мазда, облегчённая на двух пассажиров, двигалась быстрее. Задание формально выполнено.       Саэко сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, но её правая рука лежала на спинке переднего сиденья. Пальцы были в сантиметрах от плеча Хикари. Не касались. Не искали утешения. Они просто отмечали присутствие. Тактильный маяк, якорь, брошенный в бурлящее море её внутреннего хаоса — остаточного тремора, ясности после убийства и смутной, влажной теплоты между ног, которая не желала уходить.       Хикари сканировал улицы. Его мозг, освобождённый от конкретной, сиюминутной задачи «найти-доставить-выжить», переключился в режим стратегического сбора данных и анализа. Он видел не отдельных зомби. Он видел закономерности, потоки, точки кристаллизации угрозы.       «Их притягивает звук. Магнитом. Громкий, резкий, продолжительный. Места аварий, открытые двери с воющей сигнализацией… Они не бродят случайно. Они накапливаются. Стекаются. Как жидкость в воронку. Ветер? Нет, не корреляция с ветром. Просто заполняют пустоты. Идут по пути наименьшего сопротивления. Нужно изучить это течение. Научиться им управлять. Перенаправлять.»       Мацусима вела машину в гробовом, давящем молчании. Её лицо в зеркале заднего вида было непроницаемой маской, но под ней булькало глухое, ядовитое раздражение. Она только что была нянькой, дипломатом, перевозчиком и — что хуже всего — судьёй, молча подписавшей смертный приговор целому кварталу взглядом и одним сухим приказом. Теперь она снова просто солдат, возвращающийся с докладом.       Хикари постоянно думал, потом его осенило. Голос нарушил тишину салона, звуча ровно, без эмоций, как чтение показаний с диагностического датчика:       — Мацусима-сан.       Она не ответила, лишь слегка наклонила голову, показывая, что слушает.       — Если в будущем потребуется отвести угрозу от конкретного объекта… или сконцентрировать её в предсказуемом, контролируемом месте… можно использовать их же поведенческую логику. Включить сигнализацию на разбитой машине.       Он повернул голову к ней. Его глаза не горели фанатизмом изобретателя, не сверкали от жестокой догадки. Они были холодными, плоскими, как экраны аналитических приборов.       — Звук громкий, пронзительный, с большой дистанцией обнаружения. Должен сработать как акустический маяк. Собрать их в одну точку. Создать управляемую кучу.       Мацусима бросила короткий, чисто профессиональный взгляд на него. Её мозг, выдрессированный годами тактической оценки, проверил гипотезу на реализуемость. Пауза длилась ровно полторы секунды — время, за которое она смоделировала сценарий.       — Интересная мысль. Но штатная сигнализация срабатывает на цикл. Полминуты, максимум одна. Потом отключается. Для быстрого, точечного отвлечения на короткой дистанции — может сработать. Для создания долговременной ловушки, точки длительного притяжения… недостаточно. Они подойдут, а шум уже кончится. Разойдутся.       Она вернула взгляд на дорогу, объезжая брошенный мусоровоз. Но её сознание уже подхватило ядро идеи и понеслось дальше, по инерции. Следующий комментарий прозвучал уже не как отказ или сомнение, а как техническое уточнение, развитие концепции, поиск более эффективного решения.       — Если уж создавать долговременный, автономный источник приманки… — её голос стал чуть тише, будто она разговаривала сама с собой, проверяя логику. — …эффективнее найти автомобиль с рабочим аккумулятором и магнитолой. Вставить в приёмник любой аудиодиск. Включить проигрывание на максимальную громкость. Заблокировать двери изнутри, оставив ключ в замке зажигания. И уйти.       Она сделала микропаузу, мысленно добавляя детали.       — Музыка может играть часами. Пока не сядет аккумулятор. Но даже тогда — инерция уже будет создана. Они соберутся.       Хикари слушал. Его внутренний «инженер» мгновенно оценил доработку. Преимущества были очевидны: долговременность, полная автономность, минимальный риск при установке. Подкрасться, завести, включить, уйти. Эффект — максимальный и предсказуемый. Идея из просто хорошей превратилась в элегантную своей простотой.       Он медленно кивнул, его взгляд был прикован к дороге, но сфокусирован где-то внутри, на ментальных чертежах этой адской звуковой машины.       — Да. — произнёс он, и в его всегда ровном, отстранённом голосе впервые за эти три дня ада прозвучала не обречённость или усталость, а лёгкое, почти интеллектуальное любопытство. То самое чувство, когда сложная задача вдруг обретает ясное, пусть и пугающее, решение. — Почему бы и нет? Стоит запомнить. На следующий раз, когда понадобится очистить периметр для штурма или создать контролируемую диверсию для отрыва от погони.       Саэко сзади прислушивалась к каждому слову. Её мозг не тратил энергию на сложную стратегию. Он мыслил категориями практики, выживания, эффективности действия здесь и сейчас. Если эта идея даст им пространство, время, снизит риск для них, для него… то она верна. Её рука на спинке сиденья непроизвольно сжалась, пальцы впились в ткань обивки, ощущая под ней жёсткий каркас. Она согласна. Полностью, безоговорочно. Его разум прокладывает путь в этом хаосе. Её тело, её меч — пройдут по этому пути, куда бы он ни вёл.       На горизонте, над линией крыш, проступили знакомые белые флаги, которые реяли над восточным полицейским участком.       Мацусима, не отрывая глаз от дороги, нарушила тишину. Её голос вернулся к сухому, уставному тону, но в нём теперь вибрировала неуловимая, ледяная нотка признания.       Двор участка был похож на выдохнувшие лёгкие. Гул моторов, крики, металлический лязг — всё это ушло вместе с колонной, оставив после себя гнетущую, выжженную тишину, тяжёлую, как свинец. В этой тишине каждый звук становился оглушительным: далёкий скрип половицы в здании, гул ламп дневного света над входом, собственное дыхание. Горстка оставшихся — двое полицейских на страже, ещё несколько теней мелькали в глубине коридоров. Всего в участке осталась лишь дюжина полицейских, треть от тех, кто был утром.       Мазда, вся в свежих царапинах, вмятинах на заднем бампере и тёмных, липких подтёках на дверях, с глухим стуком остановилась у главного хода. Они вышли не как победители, а как призраки, выброшенные обратно из пищеварительного тракта ада. Саэко, от которой несло застарелой кровью, потом и едким, сладковатым амбре её собственного недавнего возбуждения. Хикари — с лицом цвета мокрого пепла, опирающийся на трость, которая превратилась из временной опоры в постоянный ярлык его новой, искалеченной действительности. Рука на трости мелко дрожала от усталости. Мацусима — с глазами, остекленевшими от внутреннего пожара, в которых плавилось всё: долг, решение, тихое предательство семерых у баррикады.       Их встретил всё тот же молодой полицейский у двери. Его взгляд — профессиональный, тусклый, как у выключенного монитора — скользнул по ним, зафиксировал данные: живы, явных ранений нет, миссия, судя по отсутствию паники и наличию всех членов группы, выполнена. Он не сказал ни слова. Просто пропустил их внутрь. Никаких вопросов. Никаких «добро пожаловать назад».       Коридор, ещё утром полный суеты, теперь лежал в пустынной, гулкой тишине. Шаги Мацусимы гулко отдавались от стен пока она не скрылась за поворотом, направляясь к кабинету Миямото.       Хикари и Саэко остались в холле перед главным входом. Скамья у стены была холодной, металлической — даже через ткань брюк чувствовался этот холод. Они сели рядом, почти касаясь друг друга плечами. Саэко всё ещё была напряжена, как натянутая тетива. Её постоянно терзали мысли о самой себе и её роли в этом мире. Она приняла свою животную сторону убийцы, но она не верила Хикари. Не тому, что он принимает все её недостатки — в это она спокойно верила и была рада. Но её сомнения были направлены на его восприятие мира. Вчера он рассказал ей, что какой-то частью разума считает всё окружение и события своим долгим кошмаром и сном. Вдруг он принял восприятие сна и считает её просто частью своего воображения? Вдруг он лишь формально принял её дикую сторону, чтобы просто продолжить сюжет своего сна? Был ли он искренен? Воспринял ли он её проблему серьёзно, а не как простую шутку своего разума? Она не хотела об этом думать, но мысли сами лезли в голову.       Хикари думал не о бытии и моральных рассуждениях, а о более практических вещах — о выживании. Но всё же он заметил задумчивое лицо Саэко.       — Тебя что-то беспокоит?       Саэко помолчала, глядя в пол. Потом подняла глаза. В них была не боль — вопрос.       — Скажи честно: ты веришь во весь этот мир с ожившими мертвецами?       — Трудно верится. — Он тоже смотрел в пол, на стыки линолеума. — Но сегодня утром я решил, что не буду обременять себя философскими размышлениями. Этот мир реален, хоть и безумен. Моё воображение богатое, но не настолько, чтобы придумать всё это. Твою историю я точно бы не придумал.       — Значит, твои слова сегодня были искренними? — Она говорила тихо, почти шёпотом. — И ты не считаешь меня пустым воображением?       Хикари повернулся к ней. В сером свете, падающем из окна, её лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, с синевой под глазами, но живое. Такое живое.       — Жаль, что сейчас нам приходится сомневаться в словах друг друга. — Он протянул руку и положил свою ладонь на её ладонь, лежащую на колене. Его пальцы были холодными, она вздрогнула от этого холода, но не убрала руку. — Раньше мы понимали друг друга с полуслова. Я бы хотел, чтобы это время вернулось.       Он нежно сжал её пальцы. Её кожа была тёплой, живой, и под его ладонью чувствовала, как тепло медленно перетекает в него, согревая ледяные пальцы.       — Ты тёплая. — сказал он просто. — Значит, настоящая. Вот так я и решил воспринимать мир. Всё, что тёплое и горячее — реально. Ну, а ты… очень горяча телом. Особенно перед опасностью.       Он слегка смутился, вспоминая свои «объятия» с ней утром — как сжимал её грудь, как прижимал к себе, чувствуя жар её тела даже сквозь одежду. На её шее, там, где были его пальцы, всё ещё розовели слабые следы.       Саэко тоже вспомнила тот момент. Её лицо слегка порозовело — не только от смущающих воспоминаний, но и от слов Хикари, от тепла его ладони на своей руке. Она почувствовала, как по коже побежали мурашки.       Она всё ещё не могла полностью доверять словам своего… друга. Она понимала, что человек может лгать или в одночасье сойти с ума. Ей нужно было лишь ждать и наблюдать за ним, чтобы понять, каким человеком он стал сейчас. Но одно она могла сказать точно — она не отвернётся от того, кто помог ей принять свои грехи.       Они сидели так, держась за руки, в тишине пустого холла. Где-то далеко хлопнула дверь. Шаги Мацусимы, возвращающейся, ещё не были слышны.       После доклада офицеру Миямото в полумраке пустого коридора Мацусима сделала первый за много часов глубокий, неконтролируемый вдох, в котором слышалось сбрасывание чудовищного напряжения. Её плечи опустились на целый сантиметр, и в этой микро-слабости была видна вся тяжесть только что совершённого выбора, всей моральной арифметики, которая легла на её душу. Она провела рукой по лицу, стирая невидимую пыль — или то, что осталось от её прежней жизни. Она окончательно приняла выбор, который не понравится некоторым людям, бывшим на её ответственности.       — Икута, Бусудзима, — её голос теперь был просто усталым, человеческим, лишённым стального стержня приказа. — Едем.       В этих словах звучал окончательный, бесповоротный разрыв. Участок, полиция, цепь команд, устав — всё это стало прошлым, отжившим институтом, трупом с символикой. Их маленькая, странно слепленная группа, их стихийно сложившийся союз выживания, скреплённый кровью, страхом и молчаливыми договорами — вот что теперь было единственной реальной силой и единственным шансом. Приказ сменился необходимостью. Долг — инстинктом стаи.       Саэко, которая всё это время стояла как изваяние из напряжённых мускулов и засохшей крови, наконец шевельнулась. Мышцы ныли после долгого сидения и перенесённого напряжения. Её рука, не глядя, нашла запястье Хикари. Не сжала. Не вцепилась. Коснулась тыльной стороной пальцев — сухой, шершавой кожей, испачканной в том, что уже стало их общей историей. Физическое, тактильное подтверждение связи.       Хикари почувствовал это прикосновение — шершавое, тёплое, живое. Он чуть повернул руку, накрывая её пальцы своими. Ответил.       Мацусима уже сидела за рулём. Ключ повернулся, двигатель вздрогнул и завёлся с первого раза — верный, уставший зверь, готовый к последнему рывку. Перед тем как тронуться, она на секунду задержала взгляд на отражении здания участка в потрескавшемся зеркале заднего вида. Трещины на стекле разбивали отражение на куски — символ того, что осталось от её прежней жизни. Это был её пост. Её жизнь. Её идентичность на тридцать с лишним лет. Всё, чему она училась, чем гордилась, что защищала. Теперь она добровольно покидала его, чтобы превратиться во что-то вроде офицера-наёмника, приставленного к племени травмированных, опасных подростков. Она смотрела, и в её каменном лице на миг проступила трещина тоски, прежде чем снова сгладиться в маску решимости. Рука на руле сжалась сильнее — костяшки побелели. Она сглотнула ком в горле.       До ТЦ они доехали без лишних проблем, лишь изредка останавливались, чтобы убить мертвецов, которые преграждали дорогу, и перетащить трупы на обочину. Салон наполнился новыми запахами крови и разложения, но к этому уже привыкли — просто открывали окна, чтобы проветрить.       Машина остановилась перед запасным выходом прямо рядом с Хамви группы «Мертвяка».       Мацусима взяла в руки рацию, что была на частоте с рациями из ТЦ.       — Офицер Мацусима — офицеру Накаоке. Приём.       — «ПРИЁМ! АСАМИ НА СВЯЗИ!» — слишком громко ответила Асами. Динамик рации захрипел, выдавая искажённый голос.       — Тише, Асами. Я хорошо тебя слышу. Откройте запасной вход, у которого Хамви. Мы прибыли.       — «Так точно!»       Через пару минут дверь со скрежетом открылась. Мацусима с подростками быстро вошли в здание. Внутри пахло иначе, чем на улице — здесь был запах чистящих средств, извести, жидкого мыла, которым засыпали трупы, и под всем этим — живой, тёплый запах людей, пота, еды. Гул голосов доносился из глубины торгового центра — приглушённый, но живой.       Их встретила офицер Накаока с детской радостью на лице и Кота с арбалетом и с более скромным удовлетворением выполненным заданием. Асами чуть не подпрыгивала на месте.       — Нужно собрать всех в мебельном отделе. Надо обговорить дальнейшие действия. — отдала указания Мацусима. — Но сначала мне нужно обговорить всё с вами наедине, офицер Накаока.       — Так точно.       — Вы же, подростки, делайте то, что считаете полезным.       — Поняли. — ответил Хикари.       Мацусима и Накаока ушли в сторону, их голоса стихли за поворотом. Трио подростков пошло к остальным.       В том самом подсобном помещении сидели Сидзука и Сая, играя в карты на драгоценности из ювелирного. Стол был завален золотом и блестящими камешками — странный, сюрреалистичный контраст с серой реальностью выживания. Выигрывала, видимо, Сая — перед ней лежала небольшая кучка колец и цепочек.       Реакция на их возвращение была скромнее, чем ожидал Хикари. Сидзука вместо диких объятий Хикари и Саэко, обняла лишь Саэко с таким энтузиазмом, что та чуть не задохнулась в пышной груди медсестры. Саэко на мгновение напряглась — не привыкла к таким проявлениям, — потом расслабилась, позволяя себя обнимать.       — Хорошо, что вы вернулись, — сказала Сидзука, отпуская Саэко, и посмотрела на Хикари. Её взгляд задержался на нём дольше, чем нужно — в нём было что-то, чего он не мог понять. Тёплая улыбка, но без порыва.       «Мертвяк» же получил лишь скромную улыбку и слова. Он не ожидал такой сдержанности от Сидзуки. Ещё вчера она точно так же, как Саэко сейчас, душила бы его в объятиях, прижимая к своей мягкой груди. Возможно, теперь у неё было больше уверенности в их возвращении.       — Офицер Мацусима вчера и сегодня связывалась с нами по рации и сообщала, что все живы. — ответила на его немой вопрос Сая, откладывая карты. — Так что мы не особо волновались.       — Хм. О рации я и забыл, а она нам не напомнила.       — Ещё по рации удалось поговорить с офицером Миямото. — продолжила Сая. — И он очень чётко и доходчиво передал всем живым в ТЦ, что лучше будет организовать временный пункт пребывания прямо здесь и ждать спасательных вертолётов на крыше. Некоторые хотели поспорить, но аргументы отца Рей были весомее их недовольства. В общем, нужно просто сделать из ТЦ неприступную крепость на несколько дней. Многие приняли этот факт, но некоторые всё ещё недовольны и даже пальцем не повернули, чтобы укрепить здание.       — Что нового и интересного сделали без нас?       Сая начала перечислять, загибая пальцы:— Засыпали сверху трупы чистящими средствами и негашёной известью, чтобы избавиться от запаха и попробовать ускорить разложение. До первого дождя падальщики не притронутся к этим трупам. — Она поморщилась: — Воняет, конечно, химией, но лучше, чем гнилью. Ещё на каждом входе и эскалаторе поставили ёмкости с жидким мылом. К этому же натянули растяжки там, где это удобно. Баррикады из тележек с грузами. Даже стеклянные шарики нашли. Попробуем, как в «Один дома», использовать простые ловушки, чтобы просто замедлить мертвецов, если они прорвутся. Перенесли на крышу припасы на несколько дней и подготовили спальники и большие зонты. Подготовили мешки со всем, что попало под руку, чтобы прикрыть ими двери на крышу. В общем, если не тормозить и не паниковать — все успеют закрыться на крыше и прожить до эвакуации. Оружие для самообороны многие уже присмотрели и даже немного потренировались.       — Круто вы устроили всё. — Хикари покачал головой. — В принципе ТЦ уже был отличным местом, чтобы пережить первые дни, но теперь это точно лучшее место, чтобы дождаться эвакуации. Ещё бы на крыше краской написать «SOS» — вообще шикарно будет.       — Уже сделали сегодня утром. — усмехнулась Сая.       — Тогда больше не о чем беспокоиться. Теперь можно и готовиться к отъезду.       — Мацусима едет с нами или «задание» провалено?       — Она вроде с нами, но это если ничего не случится сегодня во время разговора с выжившими здесь. — ответил Хикари. — Пока неясно.       Саэко всё это время молчала, стоя чуть поодаль. Она слушала, смотрела на лица, и впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на покой. Здесь пахло известью и мылом, а не кровью. Здесь были живые люди, которые не смотрели на неё как на убийцу. Здесь был он. Рядом. Тёплый. Настоящий.              9:47. Мебельный отдел.       Большой зал тонул в полумраке — из всех ламп горела едва ли треть, чтобы экономить электричество. Свет падал неравномерно, выхватывая из темноты то угол дивана в упаковочной плёнке, то спинку кровати с этикеткой, то стеллаж с подушками. Длинные тени тянулись по полу, пересекались, создавая причудливый узор. Пахло новой мебелью — деревом, тканью, клеем, полировкой, — и этот "запах нормальности" вступал в странный, тревожный контракт с тем, что происходило снаружи.       Люди сидели кто на диванах, кто на пуфиках, кто просто на полу, привалившись спиной к стене. Никто не расслаблялся — все сидели на краешках, напряжённые, готовые вскочить. Было прохладно — отопление тоже экономили, и некоторые ёжились, потирая руки.       Мацусима стояла чуть поодаль, на небольшом возвышении у стола, чтобы её видели и слышали все. Её форма была мятой, грязной, с тёмными пятнами на рукавах и коленях. От неё пахло дорогой, кровью, выхлопами — она принесла с собой запах внешнего мира в этот стерильный, безопасный уголок.       Голос её звучал гулко, отражаясь от стен и мебели, но в нём не было истерики — только холодная, усталая решимость.       — Таковы обстоятельства. Я приняла решение отправиться в старшую школу Фудзими и взять с собой офицера Накаоку. Надеюсь, что вы сможете без лишних конфликтов продержаться здесь самостоятельно до прибытия вертолётов эвакуации.       — Вы бросаете нас здесь?! — офисный работник в очках вскочил с дивана, его голос сорвался на фальцет. — Мы вообще-то тоже граждане Японии, и вы обязаны защищать нас! Хотя бы довезите нас до полицейского участка или до школы Синтоко!       Несколько голосов поддержали его нестройным гулом. Кто-то закивал, кто-то забормотал. Где-то в углу закашлялся старик.       Мацусима выждала паузу, давая им выговориться. Её пальцы сжимали край стола — костяшки побелели. Потом она заговорила снова, и её голос перекрыл шум:       — Ехать колонной очень опасно. Одна авария — и придётся останавливать все машины и рисковать всей колонной. Сегодня утром во время эвакуации в школу из-за мертвецов разбилась машина. Все в машине были съедены. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — К тому же Синтоко — это не неприступная крепость. Там ненамного безопаснее, чем здесь. И это с учётом полицейских. Чем больше людей, тем больше риск. А в Синтоко намного меньше припасов и воды, чем здесь. Хотите ехать в участок — пожалуйста. Но я думаю, что офицер Миямото вчера объяснил все аргументы в пользу ТЦ. Вам нужно просто мирно и тихо посидеть здесь, следя за крышей, чтобы не пропустить вертолёты. Даже в Синтоко вам придётся сидеть и ждать.       Она перевела дыхание. В зале стало тихо — только где-то в глубине отдела мерно капала вода из прорванной трубы, и этот звук казался неестественно громким.       — А ещё добавлю, что эвакуация из Синтоко будет проходить по стандартному регламенту: сначала дети и беременные, потом старики, а уже после — остальные. И скажу, что в Синтоко очень много живых детей, к моей радости. К тому же вертолётов ограниченное количество, так что придётся ждать несколько заходов. А если начнётся ураган или ещё что хуже, то ждать эвакуации придётся уже несколько дней. К этому времени припасов может и не остаться. Ну, а если вертолёт во время разведки первым найдёт дюжину выживших на крыше ТЦ, то они незамедлительно, если нет другого задания, возьмут на борт всех, кого смогут унести, и вернутся за оставшимися. На это уйдёт максимум два захода. — Она обвела взглядом притихшую толпу. — Теперь скажите, какое место для вас сейчас лучше всего подходит для выживания?       Тишина стала плотной, как вата. Слышно было только капающую воду, чьё-то нервное дыхание и лёгкий скрип дивана под тяжестью тела. Ни у кого не нашлось ответа. Только нервный смешок фрика, сидевшего в углу на пуфике — он крутил в руках какую-то железку, и смех его был похож на икоту. Да тихое дрожание школьника, который сидел, обхватив себя руками, и мелко трясся, глядя в пол.       Мацусима продолжила, и её голос стал жёстче, почти грубым:       — У вас есть всё, чтобы спокойно продержаться несколько дней, даже месяц. Вам нужно лишь не собачиться друг с другом и следить за входами. А лучше намертво запереть их и забаррикадировать. Вам это так сложно? Или вам нужен офицер, чтобы протирать задницу, если обосрётесь при любом виде мертвецов-людоедов?       По залу прокатился сдавленный вздох. Офисный работник открыл рот, закрыл, снова открыл — и промолчал, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Пожилая пара на диване переглянулась, женщина прижала ладонь к груди. Асами Накаока, стоявшая чуть позади Мацусимы, дёрнулась, будто её укололи, и вытянулась по стойке смирно, но на лице её читался неподдельный шок.       Мацусима выдержала паузу, давая всем переварить её слова. Потом заговорила чуть тише, но от этого не менее твёрдо:       — Я решила поехать в школу Фудзими не для того, чтобы спрятаться там от ответственности и спасти свою жизнь. Путь туда будет намного опаснее, чем до школы Синтоко. Но это необходимо, чтобы сохранить порядок среди подростков до времени эвакуации. Вы знаете, как неустойчивы подростки в экстремальных условиях. Особенно при мыслях о родителях, с которыми они потеряли связь, и которые скорее всего мертвы. — Она обвела взглядом зал. — Многие из вас уже взрослые, и я думала, что вы сможете самостоятельно организоваться в своей небольшой группе в этом ТЦ. Но вижу, что некоторым из вас даже это сложно. Надеюсь, что хоть кто-то возьмёт ответственность за свою жизнь.       Она провела рукой по лицу, стирая невидимую пыль — или то, что осталось от её прежней, "официальной" маски.       — Я всё сказала вам. Ваша безопасность сейчас на приемлемом уровне. Поэтому я снимаю с себя ответственность за вашу безопасность и переключаю своё профессиональное внимание на более приоритетную группу выживших в лице школьников из Фудзими. Те, кто хочет самостоятельно уехать в участок, могут взять те четыре машины, что мы с подростками и медсестрой завели вчера. Спасибо за содействие во вчерашней операции и укреплении безопасности ТЦ всем причастным. Надеюсь, вы сможете продержаться пару дней. — Она повернулась к Асами. — Офицер Накаока, нам пора собираться.       — Д-да! Так точно! — Асами дёрнулась, будто очнувшись, и выпалила это слишком громко — её голос эхом отразился от стен.       Мацусима уже шла к выходу из отдела. Её шаги гулко отдавались по плитке. Асами, бросив быстрый взгляд на оставшихся, поспешила за ней.       В зале повисла тяжёлая, давящая тишина. Кто-то выдохнул — так, будто держал воздух всё это время. Кто-то завозился на диване. Офисный работник всё ещё стоял, сжимая и разжимая кулаки, его лицо пошло красными пятнами.       Хиро и Симада сидели на одном из диванов в стороне. Симада смотрел вслед уходящим офицерам, и в его взгляде не было паники — только спокойная, немного усталая решимость. За эти дни он научился здесь укрываться, защищать свою жизнь. Ещё вчера он бы, наверное, спорил с офицером, но сегодня он был уверен: это хорошее место, чтобы переждать весь ужас на улице. Много места, широкая крыша, много еды и воды. Единственное, о чём стоит беспокоиться — психически нестабильные или просто конфликтные персоны среди их группы.       Он скользнул взглядом по залу, оценивая, раскладывая по полочкам.       Хмурый, постоянно курящий старик в углу. За весь день и пальцем не пошевелил для обустройства — только дымит, как паровоз, и смотрит исподлобья. Опасен? Скорее бесполезен, но если психанёт — может и натворить дел.       Фрик, помешанный на зомби. Этот, в отличие от того паренька со страшным взглядом, Хикари, кажется, не хладнокровный аналитик, а просто надоедливый, бесполезный псих, который вот-вот может свихнуться окончательно. Сейчас он сидел на пуфике, нервно теребил край футболки и бормотал что-то себе под нос. За ним нужен глаз да глаз.       Хлюпкий школьник в углу. Сидит съёжившись, обхватив себя руками, мелко трясётся. От таких тихонь можно ждать любой глупости — в любой момент может сорваться, закричать, побежать куда глаза глядят.       К числу просто бесполезных, но не опасных Симада отнёс пожилую пару на диване — им уже не нужно переливание крови, по крайней мере несколько дней продержатся, но в случае чего помощи от них не дождёшься. И офисного очкарика, который всё ещё не может взять свои яйца в кулак — сейчас он стоял, пунцовый от злости и бессилия, но явно не знал, что делать дальше.       На остальных уже можно положиться. Нормальные люди, которые понимают: если не мы сами, то никто.       Симада поднялся с дивана, откашлялся, привлекая внимание. Встретился взглядом с самыми агрессивными — с офисником, со стариком, с фриком. Потом заговорил, и голос его звучал ровно, без истерики:       — Ладно, ребята. Мы остались на самих себя. Давайте не будем лишний раз спорить и тратить наше время на организационные моменты. Просто спокойно посидим в ТЦ, постоянно следя за крышей, намертво заперев все выходы. Я отчасти согласен с офицером: у нас уже есть всё, что нужно, чтобы дождаться помощи.       Практически все молча согласились с ним. Кто-то кивнул, кто-то просто опустил глаза. Отчасти это было благодаря энергичности и организованности подростков, которые своей хладнокровностью и спокойствием успокоили многих людей. Но были и те, кто встретил его слова с недовольством — офисник всё ещё стоял с красным лицом, старик выпустил струю дыма в потолок и отвернулся, фрик нервно хихикнул, но ничего не сказал.       Ещё не пришло время. Но Симада знал: конфликт зреет. Вопрос только в том, когда он прорвётся наружу.       А пока он просто кивнул сам себе и сел обратно на диван, жестом подзывая к себе тех, на кого можно было положиться. Начиналась новая жизнь — без офицеров, без приказов, только с собственным умом и волей к выживанию.