Эрика

      Чонгук просыпается рано. Плотно прижатый к Чимину со спины, он держит его в объятиях поперек живота, жарко дыша в шею. Чтобы не будить омегу, он осторожно целует его в затылок и аккуратно поднимается с матраса, чтобы наскоро умыться и приступить к готовке. Он разогревает остатки риса, раскладывает кимчи и остальные закуски, а в дополнение жарит мясо и делает не сильно жирный бульон, замечая, что запах горячей еды будит Чимина. Выключив плиту, Чонгук, успев подловить момент, валится обратно в кровать и сгребает омегу обеими руками, чтобы не смел от него удрать.       — Давай поговорим, — хрипит он ему в шею, шумно вдыхая сладкий аромат барбариса.       — М-м-м… — Чимин спросонья не сразу понимает, что происходит, тут же обвивая альфу коалой и утыкаясь носиком в железу. Он начинает тихо урчать, улыбаясь в горячую кожу и щупая пальчиками крепкую спину. — Альфа-а…       — Да, детка, я здесь, — улыбается Чонгук, прижимая крепче к себе мягкое тело.       — Доброе утро, — тихо шепчет Чимин, целуя горячую кожу. Он просыпается медленно, упиваясь вкусным феромоном, а когда, наконец, распахивает глаза, вспоминает, что вчера было. И тут же резко отстраняется.       — Что такое? — хмурится Чонгук, откинувшись на подушки, когда омега оставляет его.       — Я с тобой не разговариваю, — обиженно сопит Чимин, откатываясь на другой край. — Иди со своим дружком обнимайся.       — Чимин, что происходит? Я не спал с Тэхеном, ты и сам это можешь понять по запаху.       — Ты бросил меня и ушел к нему! — омега стучит кулачком по матрасу, громко хлюпая носом. — После всего, что он со мной сделал!       — Чимин, — глубоко вздыхает Чонгук, зачесывая примятые во время сна волосы. — То, что он сделал с тобой, бесспорно ужасно, и я не поддерживаю его действий, но пойми меня тоже. Я не могу отвернуться от него после всего того, через что мы прошли. Он не просто мой друг. Он — все, что у меня было всю мою жизнь, пока родители занимались саморазрушением и пропивали остатки денег, которые могли бы использовать на своего ребенка или обустройство квартиры. Он единственный, к кому я мог прийти и открыть свое сердце, и я для него — то же самое место, куда он может прийти за помощью. И она нужна была ему вчера. Я уже говорил о том, что я не стану выбирать между вами. Ты — моя омега, моя пара. Человек, с которым я буду строить будущее. А Тэхен мое прошлое. И я не могу вычеркнуть его из жизни в одночасье.       Чонгук поджимает губы и поднимается с пола, поправляя одежду. Пока он разогревает еду, в голове вертятся разом навалившиеся воспоминания.       Первое избиение от его невменяемой матери, когда Чонгуку просто-напросто негде было ночевать. Первая госпитализация отца, которая прошла в вечном ожидании и четырех стенах, потому мать шлялась не пойми где, даже не зная о том, что происходит дома. Первое исключение из школы за прогулы, потому что у Чонгука не было денег, чтобы добраться туда, не говоря уже о новой одежде или учебниках, которые были необходимы для каждого из учеников.       Тэхен для него больше, чем семья. Потому что семья по крови, к сожалению, для Чонгука не больше, чем одно сухое слово, которое отдает на губах горьким привкусом соли и разочарования.       — А я не буду терпеть его в своей жизни, — безапелляционно отвечает Чимин, громко хлопая дверью ванной.       Он не шутит. Стоит тонкой двери отделить его от альфы, и Чимин наваливается всем весом на раковину, вглядываясь в свое отражение. Глаза уже начинает щипать, в горле формируется ком, а все тело дрожит от переполняющей его обиды.       Почему?       Что с ним не так?       Почему все вокруг выбирают этого Тэхена, плюя на его чувства? Почему ставят в приоритет невоспитанного дикого альфу, а не его? Чем Чимин хуже?       Хлюпая носом, он открывает кран, обмывая лицо прохладной водой, но это совсем не помогает сдержать хлынувшие из глаз слезы.       Чимину до трясучки обидно. И мысль о том, что это не изменится, что он должен будет терпеть это животное рядом со своим альфой, сжирает его изнутри, заполняя сердце тревогой, что превращает сладкий феромон в едкую горечь.       Чимин с таким просто не справится.       Чонгук рычит, когда дверь за омегой закрывается, и сдерживает себя от того, чтобы не вынести ее к чертям собачьим.       В животе разливается неприятное чувство очерняющей жижи, что липкими лапами обхватывает все нутро. Он не намерен никого выбирать. Что Чимин, что Тэхен дороги его сердцу, и выбрать одного — значит бросить другого.       Поставив на стол тарелку с едой, Чонгук, не заботясь о своем внешнем виде, идет завтракать к Хану, после которого держит путь в бар к Мо. Если Чимин выбрал игнорировать его, то кто он такой, чтобы настаивать и давить?       Когда Чимин выходит из ванной, в квартире уже никого нет. Нахмурив брови, он тут же переводит взгляд на входную дверь и понимает, что Чонгук его бросил.       Снова.       Горестно ухмыльнувшись, он убирает тарелку с едой в холодильник, не желая прикасаться к еде, что для него оставили, как для какого-то домашнего питомца, и начинает методично заправлять постель.       А после приводит в порядок и себя, глуша беззвучные слезы легкой уборкой, после которой открывает крышку ноутбука и начинает искать работу.       Чимину страшно.       И страх его так плотно сплетается вместе с болью и обидой на альфу, что он, не глядя, оставляет отклики на все, что хоть немного ему подходит, стараясь не думать о том, где искать силы на собеседования.       Теперь Чимин знает, что может на них случиться. Вот только надеяться, что кто-то ему поможет, не приходится.       Он совершенно один.       У Мо Чонгук с самого утра проходит небольшой экскурс о том, что от него требуется за барной стойкой. Большинство коктейлей он знает и так, а те, что не знает, методично записывает себе на бумажку, чтобы в нужный момент не наделать ерунды. Хоть посетители здесь не разбалованы изысками, что-что, а в напитках они разбираются хорошо.       Когда у него более-менее получается справиться с любимым коктейлем Мо, тот оставляет его за стойкой и отправляется по делам. Чонгуку везет, потому что добрая часть посетителей знает его, как облупленного. Кто-то помнит его совсем маленьким ребенком, с кем-то он пил, разделяя несчастье, а с кем-то познакомил Тэхен на своих тусовках после концертов. Во всяком случае, на его работу никто не жалуется. Да и какие жалобы могут быть в захудалом баре на окраине города, в этом богом забытом месте?       Примерно так и чувствует себя Чимин. Богом забытым.       Чонгук не появляется дома к обеду. Нет его и к вечеру.       Когда все резюме разосланы, а квартира сияет от чистоты, Чимин бросает заплаканный взгляд на часы и приходит к неутешительному выводу.       Альфа снова его променял на своего дружка. Наверняка трахается там направо и налево, пока Чимин тонет в собственной боли.       Чем больше времени проходит, тем сильнее он разгоняет в себе эти мысли, пока не падает от бессилия на матрас, сгребая под себя одеяло и заходясь в удушающей истерике.       Чонгук его предал.       Его отпускают к десяти часам. Он натирает последний бокал, намывает барную стойку, прощается с последним пьянчужкой, а затем передает бар вернувшемуся Мо, который сразу рассчитывает его за первую неполную рабочую смену («обучение» в счет не идет) и сообщает, что теперь его график работы будет начинаться в три часа дня и заканчиваться в одиннадцать вечера.       Шагая уже по темной улочке, Чонгук заходит в магазин, покупает продукты, чтобы приготовить еду на завтрашний день, и докуривает сигарету уже у дома, возвращаясь в квартирку с в миг осевшим настроением.       Тишина, гробовой плитой задвинувшая все хорошее, нервирует его сильнее, чем если бы он открыто с кем-то ругался.       Однако он не оставляет попыток вновь разговорить омегу.       — Как день прошел? — спрашивает он, водрузив пакеты с покупками на стол.       Чимин, успевший заснуть, слыша шебуршание, тут же просыпается. И снова бесшумно принюхивается, пытаясь уловить мерзкий запах второго альфы, но не чует ничего подозрительного.              Это еще ни о чем не говорит, решает он, затаив дыхание и игнорируя вопрос. Отсутствие запаха не меняет того факта, что уже второй день подряд альфа его бросает.       — Чимин, я со стеной разговариваю? — уже строже спрашивает Чонгук, теряя всяческое терпение. Оставив на столе все необходимые для готовки продукты, он сначала моет руки, а уже потом приступает к их распаковке, то и дело поглядывая в сторону матраса.       — Отстань, — через силу хрипит омега, накрывая голову одеялом. — Я сплю.       Единственным желанием Чонгука является перевернуть этот матрас к чертовой матери и заставить Чимина сказать хоть что-то внятное, но он понимает, что это не выход, а потому поджимает губы и отворачивается к плите, на ходу поджигая сигарету. Глубоко затягиваясь, он курит сначала в вытяжку, а потом снова курит, когда идет в ванную, и лишь готовый ко сну он ложится в кровать и натягивает до подбородка одеяло, отворачиваясь от омеги.       Чимин, внимательно прислушиваясь все это время к чужим действиям, расстраивается еще сильнее.       А на что он рассчитывал? Что Чонгук будет пытаться решить проблему до последнего? Прижмет его к себе, успокоит и объяснит, где торчал весь этот день?       Как бы не так. Очевидно, что ему на Чимина все равно.       И из-за этого хрупкое истерзанное сердце омеги окончательно трещит по швам и он засыпает долгим беспокойным сном.

***

      Так проходит день. Два. Вот только Чонгук его больше ни о чем не спрашивает. Молча оставляет завтраки на столе и уходит до вечера. Возвращается без единого лишнего запаха на себе.       На третий Чимин не выдерживает. Накуксившись, ожидает Чонгука у входа, и стоит тому появиться в дверях квартиры, тут же нападает:       — Тебе совсем до меня нет дела?       Чонгук вздрагивает от резкого голоса омеги, которого не слышал уже несколько дней, а потом вытаскивает изо рта чупа-чупс, скосившись на Чимина.       — С чего ты это решил? — хмыкает он и разувается, направившись сразу к кухонной зоне.       — Ты меня игнорируешь! — Чимин, выплакавший за эти дни все слезы подчистую, всплескивает руками, семеня за ним. — Я для тебя пустое место? Может, мне вообще съехать?       — Это я тебя игнорирую? — не удерживает смешка Чонгук, круто развернувшись. Несмотря на смех в голосе, выражение лица его тотчас становится суровым, а взгляд острым, точно бритвенное лезвие. — Это я тебя игнорирую? — еще раз переспрашивает он, однако на этот раз тон его голоса понижается на несколько октав, а руки сами собой скрещиваются на груди, пока он поясницей упирается в гарнитур.       — Ты! — голос Чимина, наоборот, несется ввысь, как и его накопленная несколькими днями обида. — Променял меня на своего дружка, не извинился, не объяснился! — он возмущенно топает ногой, морща лоб до образования нескольких складочек. — Так ты заботишься обо мне?!       Чонгук резко отталкивается от столешницы, в два счета оказываясь прямо перед носом омеги. Его лицо все так же перекошено суровостью, а взгляд полосует наживую.       — А ты хоть раз пытался меня выслушать? Хоть раз ответил на мой вопрос, а? Или это я для тебя пустое место?       — Ты меня обидел! — взвизгивает Чимин и со всей дури бьет его ладошкой по груди.       — А язык сказать об этом где был с самого начала? — рыкает Чонгук, инстинктивно напрягая все тело.       — Это и так очевидно! — Чимин снова шлепает его по груди, прищуривая мечущие молниями глаза. — Как ты мог так со мной поступить? Променять меня на него! После всего, что он сделал!       — Я сказал, что я не буду выбирать между вами! — срывается Чонгук, переходя на низкий альфий рык, и тут же отворачивается, крепко вцепившись в столешницу. Он глубоко дышит, выпуская через нос всю ярость, и снова оборачивается, но на этот раз лишь головой. — Тебе придется смириться с тем, что он мой друг. Не друг, больше — он — моя семья. Единственный человек, который был рядом со мной всегда, когда не было никого. Когда сдохли мои никчемные родители, оба сгнившие в алкоголе, когда мне нечего было жрать и нечем было платить за свет. Я не говорю, что Тэхен — ангел, но каким бы он ни был, он — моя семья. От семьи не отказываются, — отвернувшись, Чонгук дергает носом, чувствуя, как в нем начинает свербеть, и часто моргает, чтобы не подпускать к глазам проснувшиеся слезы.       Ему больше не пять лет. Большие мальчики не плачут.       — Ясно! — Чимин, не замечая его состояния из-за широкой спины, точно так же разворачивается и пулей шмыгает в ванную, громко хлопая дверью. Там он выворачивает все краны на полную мощность и плюхается на сидушку унитаза, шмыгая носом и срываясь на тихий плач.       Он не ожидал, что Чонгук будет так груб. Чимин думал, что альфа извинится и все решит, но вместо этого тот снова начал говорить, как дорого ему это чудовище. За что?       Силой Чонгук берет себя в руки. У него нет другого выхода — впрочем, как и не было никогда. А потому, поджигая сигарету в дрожащих пальцах, он туго затягивается и подходит к ванной, лишь чудом удерживая себя от того, чтобы не снять чертову дверь с петель.       — Выйди, — рычит он, пыша ядреным феромоном. Он и сам в нем задыхается, и лишь сигаретный дым держит его на плаву.       — Чего тебе? — пыхтит Чимин, утирая запястьем слезы. Нос забит соплями, поэтому он не чувствует густой феромон, проникающий под дверь, но его омега уже ощущает недовольство альфы по ту сторону тонкого дерева.       — Я сказал выйди, — давит Чонгук, альфа в нем, заставляя с каждым разом затягиваться все глубже и глубже. Это уже привычка.       Насыщая организм табаком, пропитывая им все окружающее пространство, Чонгук тем самым подводит черту между здравым смыслом и безумием, которое с каждой секундой выедает его собственный барьер.       — Выйди.       Чимин подчиняется.       Не сразу, но до его ушей доходит чужой тон, а легкие все же забивает горчащий подавляющий феромон.       Альфа не просит, приказывает.       И Чимин не может не подчиниться, ведь уже принадлежит этому самцу полностью.       Когда он поднимается с сидушки, его ноги дрожат, а сердце с каждым стуком все сильнее ударяется о грудную клетку. Как зомби он доходит до двери и трясущейся рукой щелкает замком, пытаясь набрать в грудь как можно больше спасительного воздуха, но лишь сильнее пропитывает себя чужим приказом.       Стоит только светлой макушке показаться из проема, Чонгук шумно тянет носом воздух и хватает Чимина за запястье, дергая на себя.       Долгожданная близость пьянит, и он закрывает глаза, едва не закатывая их от того, как сладко пахнет омега.              Такая же громкая. Такая же шумная.       Чонгук топит нос в его золотых волосах и дышит, позабыв и о тлеющем бычке, и о собственной ярости, что грозилась пробить его судно.       — Чимин, я люблю тебя, — хрипит не своим голосом Чонгуком, никак не найдя способа надышаться. — Я люблю тебя, — снова повторяет он, на этот раз оторвав от себя тело, въедливо вперившись в заплаканные глаза.       Внутри все клокочет. Пузырится и шипит, он не может вынести вида плачущей омеги, но держится, пока дышит сладким воздухом вперемешку с горечью табака. Держится, потому что знает, что сильнее прошлого.       — Чонгук, ты чего? — Чимин весь замирает, подбирается, чувствуя, что что-то не так. С его альфой что-то не так.       Чонгук никогда не говорил ему этих слов.       Почему говорит сейчас? Почему таким голосом? Почему так сильно и так странно пахнет?       — Альфа?.. — робко спрашивает он, тут же растеряв всю спесь. — Все хорошо?       — Да, — тут же хрипит Чонгук, устроив крупную ладонь на нежной щеке. Он ласкает ее, рассматривает в глазах напротив потрескавшиеся капилляры, обводит большим пальцем еще влажные от слез места, и стирает их окончательно, одним ладным движением зачесывая пятерней золотистые кудри назад.       Громоздкие руки на фоне головы Чимина выглядят комично. Он фиксирует ее обеими и склоняется ниже, перед поцелуем в последний раз крупно затягиваясь. Едкий дым жжется в легких, жжется в горле, и пока он целует Чимина, сизые струйки выходят наружу, призрачными балеринами порхая по воздуху.       Чимин растерянно пищит, не сразу осознавая, что происходит, а когда до него доходит, отзывчиво раскрывает пухлые губы навстречу, тихо попискивая в чужой рот, что обжигает его удушающим табаком.       Он хватается маленькими ладошками за альфью футболку, скользит ими выше, на автомате привставая на носочках, пока целиком не приникает к крупному телу, обхватывая Чонгука за шею.       Довольная омега внутри урчит, начиная интенсивно выделять сладкий барбарисовый запах, стремящийся заполнить собой все вокруг и перебить чужую горечь.       Самка отчаянно хочет успокоить своего самца, и делает это так, как может лучше всего — игрой феромона.       Чонгук ведется.       Его альфа ведется. То ли на прогорклый табак, то ли на приторную сладость, но Чонгук чувствует, как мышцы тела разом ослабевают, а сам он лишь сильнее напирает на Чимина, прижимая его мягкое тельце к стене. С каждой секундой тягучий поцелуй превращается в жадный, а руки, до того судорожно подрагивающие, вновь обретают силу и ползут по мягким изгибам, сминая все на своем пути.       — Чонгук… — Чимин отзывчиво выгибается, отлично понимая, к чему все идет.       Он не против.       Господи, как же сильно он соскучился.       — Я тоже тебя люблю, — тихо шепчет он в чужие губы, наслаждаясь силой альфьих касаний. — Хочу, чтобы ты всегда был моим альфой, — искренне выдыхает он, вздрагивая от мысли, что это может стать реальностью.       Что Чонгук всегда будет его.       Маленькой фантазии хватает, чтобы Чимин громко рыкнул и несдержанно прикусил чужую губу, а после тут же зализал выступившую капельку крови.       Он не отдаст Чонгука Тэхену. Никому не отдаст. Это его волк. Его альфа. Его мужчина. И Чимин хочет принадлежать ему полностью.       Чонгук рычит в ответ на причиненную боль, но это ничто по сравнению с тем, что бушует в его теле. Подхватив ничего не весящее для него тело, он по памяти движется к ложу, опрокидывая Чимина спиной на него.       — Я — единственный твой альфа, — хрипло рычит Чонгук перед тем, как стянуть с себя футболку и вновь накрыть своим телом Чимина, вгрызаясь в его рот голодным поцелуем.       Конечно, единственный. Разве другие с ним сравнятся?       Чимину безумно сильно хочется сказать это вслух, но Чонгук не дает сделать ему и вдоха.       Как хорошо, что его тело говорит не хуже рта. Послушно выгибаясь навстречу, оно готовится снова принять своего истинного хозяина.       Пышные бедра раздвигаются, толстые сиськи разваливаются по бокам, киска, познавшая взрослое удовольствие и успевшая соскучиться по нему, послушно мокнет. И пахнет. Так ярко, что запах легко проникает через слой ткани и заполняет собой все вокруг.       Успокаивающая альфу омега начинает пахнуть желанием.       И Чонгук идет у нее на поводу, сбитый с толку. Жадно дышит и порыкивает от ответного вожделения, огнем охватившего все тело.       Вклинившись Чимину между ног, он притирается к липкой промежности вставшим членом сквозь джинсы. Активно толкаясь, он опирается на один локоть, а второй рукой помогает себе расстегнуть ширинку, чтобы освободить возбуждение.       Проехавшись пару раз ладонью по мокрому горячему стволу, он с рыком переворачивает их наоборот, падая на спину. Голый член оказывается зажат толстой попкой Чимина, и Чонгук не тратит времени на то, чтобы избавить его от одежды.       Лишь задирает собственную футболку и рвет очередные несчастные трусики, сверкая голодным взглядом.       — Прокатись на мне, детка, — хрипит Чонгук, сминая роскошные тяжелые сиськи прямо сквозь ткань.       — Такими темпами у меня не останется белья, — ворчит Чимин, но послушно выполняет чужой приказ. Попробовав член однажды, он уже не может от него отказаться, мечтая чувствовать это сносящее крышу наполнение снова и снова.       Аккуратно опираясь ладонью о сильную альфью грудь, он нащупывает рукой ствол, приставляя его к дырочке текущей головкой, но снова не рассчитывает вес своего тела, плюхаясь до основания.       — О-ой… — пухлые щечки тут же покрываются румянцем, пока Чимин, закусив губу, справляется с накрывшим его ощущением. — Так приятно, — довольно выдыхает он, перекидывая липнущие к шее волосы за спину. — Хотел бы я всегда чувствовать тебя в себе, альфа.       — Ты будешь, — хрипло обещает Чонгук, крепко вцепившись в мясистые бедра. Он тянет омегу наверх, а затем давит на него, чтобы с силой опустить, и сам мычит от удовольствия пленительной узости киски, что захватила его член, точно в тиски.       Он позволяет Чимину привыкнуть на нем, позволяет пристроиться и выстроить аплитуду, но все идет крахом, когда он чуть примоднимает бедра и, зафиксировав Чимина прямо на весу за шею, начинает отбойно долбить его киску, упершись ступнями в матрас.       Звонкие шлепки кожи о кожу тонут в какофонии звуков: хлюпающей смазке, сорванных криках омеги и его собственных рыках, в оглушающих ударах крупных ладоней по жирной заднице, с силой тискающих упругие ягодицы. Чонгук ни на секунду не останавливается — кажется, что с каждым толчком силы его только растут, вынуждая трахать омегу будто в последний раз.       Чимин голосит на всю комнату, но с каждым толчком горло сипит все больше, пока крепкие пальцы сжимаются на нем все туже.       Чонгук никогда не брал его так. Не перекрывал кислород, не лупил со всей силы по попке, не был так… Так… Чимин от нехватки воздуха и ошеломляющего чувства в киске соображает все хуже, и уже не может подобрать правильное слово.       Он ничего не может.       Стоны переходят в надсадные хрипы, киска с попкой горят, а сам он, кажется, удерживается в сознании исключительно благодаря толстому члену, что безжалостно таранит его дырочку.       Ни один секс с Чонгуком не был похож на этот. И никогда еще Чимин так сильно не хотел продлить эти ощущения как можно дольше.       На что еще способен этот альфа в постели? Он хочет познать все. Испытать на себе все, что Чонгук может на него обрушить.       Чонгук не думает ни о чем.       Единственная цель, бьющаяся в мозгу алым сигналом — накачать омегу спермой, довести его до полнейшей отключки, чтобы он свалился на матрас с отупевшим взглядом, не в силах даже пошевелиться.       Громко рыча, Чонгук не обращает внимания ни на вибрирующую грудь, ни на то, с какой силой он таранит чужую пизду. Член отбойным молотком бьется прямо в мокрую жирную щель, и Чонгук скалится, крепче ухватывая омегу за его тонкую шею. Сломать ее — ничего не стоит. Одной его руки достаточно, чтобы полностью придушить, но Чонгук на инстинктивном уровне удерживает чужое сознание на плаву, не позволяя ни отключиться, ни полноценно вздохнуть.       Чимин хрипит, цепляясь пальцами за крепкое запястье альфы, и тратит все силы на то, чтобы его колени окончательно не разъехались и он не оказался подвешен на чужих пальцах.       Можно ли так задохнуться?       Выяснять он однозначно не собирается.       Громко всхлипывая, он закатывает глаза от силы удовольствия, что дарит ему Чонгук и, кажется, хочет, чтобы их секс всегда был таким. Диким. Необузданным. На грани.       Это потому, что они поссорились? Или потому, что Чонгук вышел из себя? Может, все вместе? Будет ли он трахать его так в обычные дни, или Чимину придется подталкивать?       Вот это это точно выяснит.       Когда Чонгук уже не чувствует ни пальцев, ни руку, он валит омегу на спину, грубо распихивая его ноги в стороны. Не прекращая рычать и выделять густой подавляющий феромон, он вновь врывается в растраханную пизду, глядя на место их соединения.       Румяная дырка вся раскраснелась, точно девица на первом свидании, покрылась слизью и как бы невзначай поблескивает, будто подмигивая.       Будто намекая на то, что его усилий все еще мало, чтобы ее уничтожить.       Крепко вцепившись пальцами в омежьи коленки, он держит его ноги хорошо открытыми и ебет без промедления течную дыру, наблюдая за тем, как жирный, покрытый сверху донизу слизью член вспенивает смазку. Звонкие шлепки оглушают его, и он добавляет новых, когда начинает хлестать ладонью по чавкающей мокрой пизде.       Чимин, наконец-то получивший возможность дышать во все легкие, тут же снова ее лишается. Мощь, с которой на него обрушивается Чонгук, заставляет его орать до срыва глотки и молотить кулачками по скомканной от их тел постели.       Он закатывает заплывшие от слез удовольствия глаза, поджимает пальчики на маленьких стопах и бурно кончает, обоссав альфу тугой струей кончи.       Чонгук заканчивает мгновением позже: долбит сквозь оргазм тугую содрогающуюся дырку, врываясь внутрь сквозь чужие спазмы, и лишь тогда кончает, крепко закупорив всю сперму толстым узлом. Свалившись рядом, он переворачивает Чимина на бок, крепко прижимая к себе. Тяжело дыша, он смотрит прямо перед собой, но ничего не видит, чувствуя, как постепенно к нему возвращаются способности мыслить ясно.       — Ч-что это было? — отдышавшись, сипло спрашивает Чимин. Он касается пальчиками распухшей шеи, а после скользит ими вниз, аккуратно трогая такую же измученную растянутую киску. — Ты никогда не брал меня… Так.       — Извини, — хрипит Чонгук, пытаясь отдышаться. — Этого больше повторится. Я был слишком груб.       Принюхавшись, Чонгук интуитивно опускается ниже и лижет горячую кожу шеи.       — Мне понравилось, — хихикает Чимин, жмурясь от приятной ласки. — Можешь всегда так делать, альфа, — он крепче прижимает закинутую на литое бедро ножку и начинает тихо урчать, благодаря альфу за подаренное наслаждение.       — Ты не знаешь, о чем просишь, омега, — усмехается Чонгук. Закончив с шеей, он целует мягкие волосы, прижимая чужую голову к своей груди.       — О классном сексе? — смеется Чимин, слизывая капельку пота с крепкой груди. — М-м-м… Это было восхитительно…       Чонгук не отвечает. Лишь мерно дышит и поглаживает чужие волосы, успокаиваясь окончательно. А затем начинает говорить серьезным голосом. Сейчас Чимину никуда от него не сбежать.       — Никогда больше так не делай, омега, — начинает он. — Не держи в молчании и неведении. Ничего хорошего из этого не выйдет.       — Ты сам виноват. Нечего было меня бросать ради этого чудовища.       — Я не виноват в твоем молчании. Это твое решение, которое никак не способствует развитию отношений. Если тебя что-то не устраивает или ты обижен — говори прямо, омега, чтобы не дать этой проблеме разрастись. Чем дольше ты носишь это в себе, тем глубже в твое сердце проникает яд.       — Я был обижен, — дует губы Чимин. — Ты меня обидел, Чонгук. Это было очевидно. Если ты в отношениях со мной, то я должен быть приоритетом. Никуда бы твой дружок не делся.       — Ему нужна была помощь. Моя. Друзей в беде не оставляют, — приговаривает Чонгук, не прекращая расчесывать золотистые локоны. — Ты — мой омега. Никто не будет стоять выше тебя. Но это не значит, что я должен выбирать между тобой или семьей. Дай ему шанс. Вы поладите. Тэхен своеобразный, но он не плохой человек. Он извинится перед тобой. Как и я приношу тебе свои извинения.       — Ну вот сначала пусть извиняется, а потом я подумаю, — фыркает Чимин, ерзая на крепком узле. — Хочу такой же секс завтра.       — Спи, Чимин, — смеется Чонгук, обнимая омегу крепче и накидывая на них одеяло. Удобно устроившись, он и сам закрывает глаза, проваливаясь в липкую дрему.