Эрика

Tommee Profitt, Sam Tinnesz, Beacon Light - Enemy      

      Он ничего не видит, но точно знает, что стоит ему раскрыть крепко зажмуренные глаза, наткнется на сгущающуюся темноту. Ощущения до боли знакомы — что-то подобное он уже испытывал раньше в самые яростные бури, в самые тяжелые моменты. И теперь, сгорбившись из-за роста, он ощущает, что ко всему прочему добавилась теснота. Ему мало места, со всех сторон его сдавливают стены и мебель, а голову приходится пригибать, чтобы не удариться о столешницу.       Его убежище, единственное место, где она никогда не могла его достать. На фоне слышно чью-то ругань и звон разбитых бутылок.       Картина смывается, растягивается и искажается, в жилах бьется горячий адреналин, из-за чего он не успевает поймать ход собственного воображения.       Воздух плотный и удушающий, словно смесь озона после грозы и прибитой к асфальту пыли. В этот раз он бежит. Ноги ватные, каждое движение дается с трудом, будто он преодолевает сопротивление воды, как бывает, если во сне бежишь по морскому дну, и каждый рывок требует нечеловеческих усилий.       Перед ним вырастает дверь. Она не имеет четкой формы, расплывается перед заплывшим взглядом черным пятном. Он тянется к ручке, и в этот момент неожиданный звук обрушивается на него, как лавина. Это не грохот, не крик, а низкочастотный гул, который заставляет вибрировать каждую клетку изможденного тела. Гул перерастает в оглушительный звон, разрывающий тишину изнутри головы. В висках пульсирует, бьется горячим потоком вскипевшая кровь, и ему хочется содрать с себя мясо, лишь бы избавиться от этой противной щекотки по всему телу.       Сердце дико и беспорядочно колотится где-то в горле. Он оборачивается, и в смазанном мраке проступают силуэты. Это не люди, не тени, а сгустки тревоги и страха, что трансформируются в уродливые обличья с оскалившимися пастями. У них нет клыков — они не могут причинить физический вред. Гораздо страшнее их взгляд. Черный, пустой, как две глубокие воронки, через которые они всасываются в голову, где им вкуснее всего. Воспаленный, распухший от чувств мозг самый лакомый кусок в его теле. Большего им не надо.       Они не двигаются, не приближаются к нему, лишь стоят позади, как надзиратели, и ждут, когда он окончательно сойдет с ума из-за страха и сдастся. Чонгук знает их лица. Видел тысячи раз в подобных кошмарах, смотрел им прямо в глаза, сражался с ними, бежал прочь, но продолжал смотреть, будто боясь упустить из виду.       Он пытается крикнуть, но голос не слушается, превращаясь в беззвучный шепот, который теряется в этом оглушительном гуле. Он не слышит самого себя.       Пространство вокруг вновь начинает искривляться. Стены, обшарпанные и ветхие, смыкаются, пол уходит куда-то из-под ног. Он падает, и падение это длится вечность — проваливается в липкую, бездонную пустоту. В ушах концентрируется нарастающий пронзительный визг, смешанный с приглушенными, искаженными голосами, которые говорят что-то важное, что-то ужасное, но он не может разобрать слов. Только интонация впивается в мозг крючками — паника, беспомощность, страх. Он не понимает, кому принадлежат эти голоса. Матери? Чимину? Кому-то другому? Или это он сам визжит, моля о спасении?       Спустя бесчисленное количество растянутых до часов минут сквозь этот хаос пробивается одно ясное, отчетливое ощущение — чувство полной, абсолютной потери. Потери чего-то, что было частью его самого. Оно острое, точно тонкое лезвие, и жжет изнутри, как если порезаться канцелярским ножом. Он пытается зацепиться за это чувство сознанием, понять, что именно он потерял, но то утекает, словно вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь леденящую пустоту и всепоглощающий ужас.       Он снова пытается закричать, и на этот раз из его горла вырывается хриплый, сорванный сип.       Дрожь не унимается. Она исходит изнутри, из самого позвоночника, заставляя зубы стучать в такт бешеному ритму сердца. Он сжимается, клонится к земле, падает на колени, пытаясь стать меньше, незаметнее, но чувство собственной уязвимости лишь нарастает, обнажая каждый нерв.       Он знает, что здесь ему спасения нет. В собственных кошмарах он может лишь пытаться сражаться — правила игры давным-давно написаны за него. Тут он не хозяин своей судьбе.       Оголодавшие демоны пришли за новой порцией, и не отпустят его, пока не выжмут до последней капли все то, что они сразу же выпьют до дна, оставив от него пустую выпотрошенную оболочку.       Перед глазами вспышками мелькают обрывочные кадры, лишенные четкости, но наполненные острыми ощущениями. Чонгук не знает, кому принадлежат эти воспоминания. То ли ему самому, то ли его надрессированному воображению, которое давно поддалось чужому вмешательству. Демоны давно посадили его на поводок. Стоит им махнуть рукой, и оно, как послушный зверек, склонив голову, насылает Чонгуку новые вспышки иллюзий, страшных картин, которые он хочет забыть навсегда.       Вспышка.       Ночная улица. За спиной фонарь, отбрасывающий его длинную искаженную тень на мокрый асфальт. Холод. Он пробирается внутрь костей, вытесняя тепло, делая тело чужим и хрупким. Он стоит под безжалостным моросящим дождем, и каждая капля ощущается, как укол тонкой иглы. Фонарь через дорогу мерцает, дрожит, его свет расплывается в бесчисленных лужах, превращая асфальт в черное, бездонное зеркало. В отражении он видит не себя. На него смотрит посеревшее очертание собственного тела, гипертрофированно-худое, с ободранной кожей, со струящейся по оголенным кускам мяса кровью — сгорбленное, испуганное. А за спиной, возвышаясь над головой, черные тени с глазами-дырами. И вместо слюнявых пастей он видит их кровавые улыбки. Они явно довольны им.       Самая высокая тень с холодной морщинистой лапой гладит его по плечу, как ласкающая ребенка мать. Безмолвно хвалит, подбадривает, пока он трясется от парализующего душу ужаса.       Он знает, что произошло что-то страшное, плохое, но не может вспомнить событий. Только горячую кровь на холодных руках, и реки воды, обрушивающейся с неба омовением или позором. Этого ему неизвестно. То ли небеса сжалились, то ли прятали чужие грехи, чтобы о них никто не узнал.       Вспышка.       Звук. Резкий, короткий, как хлопок. Не громкий, но от него сжимается все внутри, перехватывает дыхание. А затем они повторяются. Набирают силу, скорость, ритм. Чонгук успевает понять, что это сыплются удары — то ли на него, то ли от его стиснутых кулаков. Черное пространство сжирает каждый проблеск воспоминаний, намертво стирая полноценную картину, будто играясь. Звуки слышатся не через уши, а возникают прямо в мозгу, отзываясь болезненным звоном в висках. И следом за ними возникает гулкая, оглушительная тишина. Такая, будто мир замирает в ожидании чего-то неминуемого.       Вспышка.       Запах. Сначала мокрого асфальта и затхлого похмелья. А потом его сшибает ударной волной, от которой хочется блевануть. Едкой, сладковато-металлической. Запах меди, ржавчины, железа. Запах крови. Он чувствует ее во рту, ощущает грязной кожей — липкую, теплую, ужасающе живую. Он смотрит на свои ладони, как те дрожат, лихорадочно трясутся, будто у него припадок, и он с остервенением начинает тереть их о простынь, об одежду, но ее становится только больше, будто она сочится из его оголившихся ран, прямиком из тела.       Вспышка.       Озноб, сотрясающий все тело, судорожная дрожь, которую невозможно остановить. И сквозь этот сводящий с ума хаос он ощущает внезапное обжигающе-горячее прикосновение. Хлесткий удар пощечины. Чувство надежды, теплящееся где-то глубоко внутри него, рухнуло в тот же миг.       Дыхание. Оно хрипло, порывисто вырывается из груди с усилием, как будто кто-то тупым ножом дырявит ему легкие. Каждый вдох короткий, обрывистый, не приносящий кислорода, а лишь распаляющий и без того тлеющий внутри пожар. Он ловит ртом воздух, но кажется, что комната заполнена не им, а густой, вязкой субстанцией, затхлой водой, в которой он продолжает тонуть.       И когда та доходит до головы, покрывает его целиком, он понимает, что это тошнотворно-сладкая тягучая кровь.       Легкие стянуты невидимой проволокой, причиняя нестерпимую боль, и с каждым движением грудной клетки эта боль лишь нарастает, напоминая, что он в западне собственного разума, откуда ему не выбраться, не вздохнуть, не освободиться.       И сквозь этот леденящий ужас, сквозь парализующий страх, сквозь воспоминания о крови на руках и запахе дождя пробивается нечто иное. Глубокое, темное, пульсирующее. До боли родное, горячее, крепкое, точно феникс, восстающий из пепла и тухлых останков его давно омертвевшего тела.       Ярость.       У нее никогда нет лица и нет цели. Это слепая, животная сила, которая поднимается из самого нутра, из того места, где когда-то жила его воля. Она бьется в его сдавленной груди, рвется наружу, требует выхода, едва не вспарывая нутро.       Теперь Чонгука, перебитого тревогой, измученного страхом и болью, колотит от животного гнева.       Это не похоже на обычную злость. Сначала это всего лишь резкая вспышка в груди, но с каждой секундой она разрастается, заполняя изнутри пустоту, выжигая все, что осталось от пережитого кошмара. Дробит кости, перемалывает внутренности, путается в кишках и раздирает их, стремится наружу, чтобы обрушиться на обидчиков.       Он позволяет ей расти.       Та растекается по венам вместо крови жидкими алыми потоками. Заполняет мышцы, и те наливаются силой, становятся упругими и послушными. Он снова возвращает над телом контроль. Та дрожь, что осталась от ужаса, трансформируется в тряску от сдерживаемой мощи. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и он чувствует в них уверенность. Каждый сустав, каждое сухожилие наполняется жгучей энергией, которая жаждет возмездия.       Он знает эту ярость. Она его старый, проверенный друг. Он не боится ее, потому что она — часть его. Та тревога, что сковывала горло, теперь растворяется в низком, едва слышном рыке, что исходит из его груди.       Он сливается с ней. Дышит ей. Насыщается, точно его голодные монстры, жрущие остатки его души.       В его ушах больше нет того оглушительного звона. Там слепая пустота и бурлящий поток силы. Он чувствует, как его демоны, колыхаясь от испускаемой энергии, отступают. Они корчатся перед его пламенем, пузырятся, шипят, воют, сопротивляясь, но не могут выдержать и растворяются, расползаясь по темным углам.       Он поднимает голову. Взгляд, еще недавно затуманенный ужасом, теперь становится твердым и острым, как у ястреба. Он больше не бежит. Не прячется.       Он чувствует себя всемогущим. Непобедимым. Эта жгучая ярость — его щит и меч. И в этот миг, сжимая кулаки и чувствуя, как адреналин и сила пульсируют в теле, он абсолютно уверен, что теперь правила изменились. Он больше не добыча. Теперь он охотник на своих собственных демонов. И сегодня он готов дать им бой.       Преисполненный, он изо всех сил старается взять себя в руки, чтобы сделать последний рывок, и уже почти достигает пика своей силы, когда внезапно все прекращается. Сгустившаяся наэлектризованная атмосфера вокруг него ослабевает, тускнеет, цвета утекают, оставляя после себя черно-белые пятна.       Сначала он не может понять, что происходит. Неужели демоны снова его обыграли? Неужели картинка снова сменится, и ему придется пройти этот путь заново?       Но чем яростнее он пытается зацепиться за образы, тем сильнее от них отдаляется.       Далекий, навязчивый звук пробивается сквозь стену его безумия. Его кто-то упорно зовет, и голос этот просачивается извне.       — Чонгук-а! Чонгук!       Кто-то трясет его. Трясет по-настоящему. Это не из кошмара. Руки теплые, настоящие, это он понимает сквозь темное марево сна.       Кошмар лопается, как мыльный пузырь, с болезненным, оглушительным щелчком в ушах. Адреналин, что секунду назад был его единственным топливом, превращается в яд, заставляя сердце бешено колотиться уже не от силы, а от животного испуга. Он резко дергается всем телом, едва не свалившись с кровати, а глаза широко распахиваются.       Он тяжело дышит, как если бы бежал долгую дистанцию без еды и воды.              Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь щели на занавесках, отдает резью в глазах после густой темноты его сновидений. Он моргает, пытаясь понять, где находится, и лихорадочно трясется. От холода и липкого пота его колотит в ознобе. Промокшая футболка стесняет движения, а в ушах шумит из-за бурлящей крови.       Когда воспаленное сознание окончательно убеждается, что теперь он в безопасности, Чонгук падает обратно на подушку и зачесывает прилипшие к лицу волосы назад, пытаясь восстановить дыхание.       Голова трещит, будто он с похмелья, хотя перед сном он ни капли не выпил.       И когда дышать становится легче, он снова открывает глаза, упираясь взглядом во встревоженное омежье лицо, нависшее сверху.       — Чонгук, что с тобой? — перепуганный скулеж наполняет комнату, пропитавшуюся тяжелым древесным запахом альфы.       Понимая, что тот наконец-то проснулся, Чимин ластится к нему, на инстинктах пытаясь успокоить собственным мягким ароматом и нежными касаниями.       Застигнутый врасплох чужими метаниями, он испугался не на шутку. Привыкший, что ночи под боком любимого альфы проходят спокойно, он никак не ожидал проснуться от чужого беспокойства и громких рыков.       Чонгук не просто метался во сне и издавал грозные звуки, казалось, что он с кем-то боролся. По телу альфы текли липкие капли пота, руки его сжимались в кулаки, а феромон стал настолько тяжелым, что Чимин не сразу смог сообразить, что к чему.       А когда наконец-то понял — бросился будить.       Вот только Чонгук никак не желал просыпаться. Несколько минут Чимину пришлось его трясти, слезно умоляя вернуться в сознание, в тепло их спальни, и только когда из глаз его хлынули соленые слезы, альфа, наконец, проснулся.       — Чонгук, что с тобой? — скулит он, гладит его по лицу и откидывает со лба мокрые пряди волос. — Плохой сон, да?       — Просто кошмар, — сипло выдыхает альфа, а сам смаргивает пелену, окончательно возвращая себе контроль над происходящим. На всякий случай он приподнимается и осматривается: в темных углах тихо, а квартира остается такой же, какой была, когда он засыпал.       Воспаленное сознание то и дело возвращается к воспоминаниям, но он блокирует их, запрещая фокусироваться на них.       Демоны только этого и ждут — зазывают, как долгожданного гостя, манят, а сами только и ждут, когда снова смогут устроить пир на его обглоданных костях.       Вместо того, чтобы снова копаться у себя в голове, Чонгук переводит взгляд на Чимина. Тот хнычет, на лице видно соленые дорожки.       — Я напугал тебя, да? — хрипло спрашивает Чонгук, как если бы долго надсадно кричал. Он надеется, что все это осталось лишь во сне. Подняв трясущуюся ладонь, он зачесывает золотистые волосы омеги назад. — Извини.       — Что тебе снилось? — Чимин и правда напуган, но не за себя. Он впервые видит, чтобы кто-то вел себя во сне настолько беспокойно. Но страшно ему именно из-за того, что это Чонгук. Что такого видел его альфа, чтобы так встревожиться?       — Просто кошмар, ничего особенного, — отмахивается Чонгук, приподнявшись. Он чмокает Чимина в лоб и встает. — Ложись. Я покурю и тоже лягу, — он идет к окну, чтобы впустить внутрь свежий воздух, а затем садится на подоконник и щелкает зажигалкой. Легкие тут же наполняются спасительным дымом, и Чонгук, прикрыв глаза, делает несколько глубоких затяжек, чувствуя, что тело наконец-то перестает дрожать.       Чимин не ложится. Поднимается, идет следом, а после забирается на подоконник, занимая противоположную сторону.       — Разве кошмары снятся просто так? — тихо спрашивает он, стараясь не давить. Лишь тихо урчит, мягкой вибрацией наполняя воздух вокруг них успокаивающими барбарисовыми нотками.       Чонгук усмехается, глядя в беспроглядное синее небо. Конечно, не снятся. Но углубляться в это и дальше он не имеет никакого желания.       Чонгуку давно не снились эти кошмары. Липкие, черные, грязные.       Поэтому ему самому интересно, что послужило катализатором на этот раз. Что запустило процесс и подтолкнуло его снова провалиться в пучину давно забытых страхов?       Ему казалось, что все давно закончилось. Что эти кошмары больше не властны над ним, что их он больше никогда не увидит. Несколько лет он жил, как в вакууме — все было хорошо. Но теперь…       Теперь эта уверенность испаряется, как дым от тлеющей сигареты в его пальцах.       — Это просто сон. Не стоит ему придавать особое значение, — жмет он плечами, убеждая и Чимина, и заодно самого себя.       Это просто сон. Никто нигде его не достанет. Потому что он уже не ребенок.       — Почему мне кажется, что ты недоговариваешь? — грустно спрашивает Чимин, подбирая колени к груди и опираясь на них локтями.       Ему не кажется. Чимин чувствует, что есть что-то, о чем Чонгук ему не рассказывает, и снова чувствует себя лишним. В голове сразу же мелькает образ Тэхен, и Чимин уверен, что будь он тут, на его месте, уже бы знал, что именно приснилось Чонгуку.       Потому что Тэхену Чонгук доверяет. А своему омеге нет. И сколько бы раз Чимин не сталкивался с этой простой истиной, легче ему не становится.       — Просто не хочу вспоминать, — выдыхает Чонгук сизый дым, а затем поджигает еще одну сигарету.       Табак въедается ему в кожу, в одежду и волосы, но ему все равно придется помыться, чтобы лечь в постель. Наверняка придется сменить и постельное — к брезгливости Чимина он почти успел привыкнуть.       — Хорошо, — Чимин послушно кивает, а после, будто читая его мысли, мягко соскальзывает с подоконника и идет менять простыни, пропитанные остатками вчерашнего секса и кошмаром Чонгука.       До утра у Чонгука уснуть больше не выходит.       Когда он выходит из душа, ополоснувшись, Чимин уже дремлет, поэтому он пристраивается сзади и обнимает его поперек талии, но глаз сомкнуть не может — боится.       И лежит так до самого рассвета, вслушиваясь в чужое дыхание, пока наконец-то не звенит мелодичный омежий будильник.       — М-м-м… — Чимин сонно ворочается, причмокивая пухлыми губами. А когда чувствует, что дыхание Чонгука далеко не сонное, разворачивается в его руках, тут же касаясь маленькой ладошкой красивого лица. — Доброе утро, альфа.       — Доброе утро, — улыбается он в ответ, ластясь к ладони.       Стремительно светлеющее утро разгоняет остатки ночи. В темных углах угадываются очертания мебели, а вскоре и вся квартира вновь обретает четкие контуры. Чонгук чмокает Чимина в лоб и поднимается, потягиваясь, чтобы размять затекшее тело, а затем распахивает шторы, впуская внутрь яркий солнечный свет.       — Ты не спал? — всматриваясь в лицо Чонгука, Чимин замечает мешки под его глазами, бледность губ и усталость во взгляде. — Может, останешься сегодня дома?       Чонгук заваливается обратно в кровать, кутаясь в еще теплое одеяло. Может быть, у него выйдет урвать пару часов сна до обеда?       — Попробую поспать перед работой, может, получится.       — Может, тебе вообще туда не ходить? — давит Чимин, осторожно присаживаясь рядом. — От одной смены ничего не изменится. Не нужно насиловать организм. Поспи весь день, а я куплю что-нибудь вкусное на ужин, м?       — Я собью режим, — вздыхает Чонгук. — Но от вкусненького я бы не отказался, — он подмигивает, а затем щипает омегу за попку, заставив пискнуть.       — Чонгук! — Чимин тут же подскакивает, грозно помахивая пальцем перед его носом. — Спи давай. И если все же пойдешь в бар, не задерживайся. Я буду ждать тебя дома с ужином, хорошо?       — Хорошо, — урчит Чонгук, ерзая в мягкой постели. При дневном свете она больше не похожа на бездонную пасть монстра.       — Хорошо, — вторит ему Чимин, уходя в душ. Он тоже не выспался, но быстро смывает утреннюю сонливость водой. А когда выходит назад, Чонгук уже сладко сопит в подушку.       Улыбнувшись от вида наконец-то умиротворенного альфы, Чимин мягко целует его в щеку и, стараясь лишний раз не шуметь, быстро одевается и покидает квартирку, надеясь, что совсем скоро вновь вернется в цветочный.       Кто бы мог подумать, что эта идея так сильно будет его радовать?

***

      Просыпается Чонгук почти сразу, как дверь за Чимином закрывается. Сон слишком чуткий, урывистый, поэтому он никак не может поймать фазу глубокого сна, из-за чего раздраженно ворочается и не может как следует выспаться. До обеда он бесполезно пытается себя усыпить, но тело, все еще помнящее зыбкий ужас кошмара, наотрез отказывается поддаваться.       Поэтому на работу Чонгук идет хмурым и раздраженным, а когда нет клиентов и он предоставлен самому себе, потихоньку закладывает за воротник.       Вообще-то, он не собирался напиваться. Даже не думал об этом. Но так выходит, что в побеге от липких назойливых мыслей он обнаруживает себя в конце смены с еле ворочающимся языком в обнимку с бутылкой, пока местный пьянчуга составляет ему компанию.       — Это пиздец, — вздыхает вернувшийся в бар Мо, приподнимая голову Чонгука прямо за волосы. — Минтук, звони Тэхену, пусть забирает его.       Перед глазами Чонгука смазанные очертания. Он совсем не чувствует боли, а потому поддается любым манипуляциям, как тряпичная кукла.       И только сейчас его голова очищается, а назойливый гул мыслей-мух стихает окончательно. Если бы он только воспользовался этим лайфхаком ночью… Кажется, у него были где-то подаренные кем-то бутылки с алкоголем, если он не прикончил их…       Захмелевший, но все еще пребывающий в сознании, Минтук роется в карманах, чтобы найти свой телефон, а затем нажимает на вызов, когда видит имя Тэхена в списке контактов. Их обоих он знал еще пацанами.       — Сколько? — поднимает трубку Тэхен, сходу спрашивая сумму, которую на этот раз хочет занять Минтук. Больше ему звонить в такое позднее время незачем.       — За кого ты меня принимаешь, малец? — наигранно оскорбляется Минтук, громко икая. — А сколько есть? — елейно спрашивает он под неодобрительным взглядом Мо. Попытка не пытка, а похмелиться ему завтра явно лишним не будет. Жаль, Чонгук второй раунд точно не выдержит. Не дорос еще пацан, и слава богу. А то кончил бы, как она.       — Столько, что ты до конца жизни мне не вернешь, — хмыкает Тэхен. — Говори конкретно, пока я добрый, ты не очень вовремя позвонил.       — Да ладно, не ворчи, — хмыкает Минтук, зачем-то хлопая Чонгука по спине. — Я не занимать звоню. У меня для тебя информация. Не бесплатная, конечно, — хихикает он, делая знак второму бармену, чтобы обновил его стакан.       — Сукин ты сын, какая еще информация? — Тэхен, судя по звукам, поднимается, а затем выходит на улицу, чиркая зажигалкой. — Че надо?       — Прикинь, захожу я к Мо, а тут твой дружочек ненаглядный! Какой-то мерзавец споил его, да был таков. Ну, ты же меня знаешь, не мог я его просто так тут оставить! А сил тащить до дома нет, все же, не молод я уже. Я его тут покараулю, а ты приедь да забери. Ох, и еще! — быстро тараторит он, пока Мо отходит в подсобку. — Тот подлец даже счет не оплатил! Так что тебе, наверное, придется. Ох, и что за люди нынче пошли, — цокает Минтук, мысленно ведя подсчеты, как много он успеет выпить, а затем ретироваться, до приезда Тэхена.       — Ты Чонгука, что ли, споил? — тут же рычит Тэхен, втирая окурок в перила.       Дело дрянь. Чонгук без повода не набухивается, а если прижало, значит точно что-то стряслось. Либо этот старый черт на уши ему присел, зубы заговорил, да залил в глотку, пока тот не заметил.       — Я тебе глаз на жопу натяну, Минтук, побухать не с кем, что ли? Какого хрена?       — В смысле, я?! Я с детьми не пью! — кряхтит тот, бегая взглядом по бару так, будто Тэхен объявится на пороге в эту же минуту. — Говорю, я пришел, а он уже такой и был тут! У кого хочешь спроси! Че я врать буду, меня тут все знают!       — Че ты пиздишь мне, черт старый, — Тэхен хлопает дверью, заходя обратно в квартиру, и под вопросительным взглядом Джина спешно обувается, кивая тому на ключи от машины. — Не дай Бог я приеду и ты кинул его! Прячься по канавам тогда, — рыкает он для верности, накидывая на плечи косуху.       — Как не стыдно на пожилых людей наезжать, Тэхен-а, — удрученно вздыхает Минтук. И тут же притворно хватается за сердце. — Ах! Из-за тебя сердце прихватило! Давление падает, поднимать нужно. Довел деда! Что за молодежь нынче пошла, — под ошарашенным взглядом новенького бармена он переходит на торопливый бубнеж, стараясь вызвать к себе хоть немного сострадания.       — Так тебе и надо, нехер было Чонгука спаивать! Бог все видит! — Тэхен хватает свою барсетку, а затем раздраженно оборачивается на Джина, который все еще лежит, растянувшись на диване. — Жди короче! — завершив вызов, он размахивает руками. — Ты херли разлегся? Вставай давай, пока я твою тачку не угнал!       — Че? — Джин отрывает взгляд от телефона, хлопая своими до невозможности красивыми глазами. — Мы куда то собирались разве?       — Теперь собрались, вставай давай, — Тэхен швыряет ему на живот связку ключей, топчась на пороге. — Чонгука забрать надо, он напился.       — А мы тут при чем? — тут же недовольно морщится Джин. Как же его заебал этот Чонгук и его вонючий запах, пропитавший собой всю квартиру! — Такси пусть вызывает и едет в свою халупу.       — Тебе, блять, напомнить, че со мной сделали, когда я нажрался? — рычит Тэхен, тыча себе на обритую голову. — Вставай и не пизди, я благодаря ему жив остался.       — Ты остался жив благодаря врачам, — Джин нехотя поднимается, понимая, что ему никак не отвертеться. Если вопрос касается Чонгука, Тэхен перевернет весь мир, но сделает то, что нужно. — Меня уже заебал твой Чонгук.       — Он тебя еще не ебал, — хмыкает Тэхен, помогая Джину одеться, придерживая ему куртку. — Советую, хер у него что надо.       — Какая жалость, что я уже занят, — парирует Джин, внешне не подавая виду, что шутка его задела.       Но она задела. Не потому, что у него маленький член, на размер он никогда не жаловался. Тэхен, впрочем, тоже. Просто слышать о Чонгуке в таком ключе… Неприятно. Джин устал делить своего альфу с другим.       — Не волнуйся, как только мне станет легче, засажу так, что неделю еще на задницу сесть не сможешь, — порыкивает довольно Тэхен, схватившись крупной ладонью за альфью ягодицу, пока тот выходит из квартиры.       — Детка, засаживать тут будут только тебе, — усмехается Джин, а сам дергается от того, как приятно руки Тэхена ощущаются на его теле. Они так ни разу и не потрахались. Даже не целовались. Поэтому давно забытые прикосновения табуном мурашек отдаются в напряженном позвоночнике. А после выбрасываются в воздух густым облаком эвкалиптовой свежести.       Тэхен вдыхает ее, пока они идут до машины, но как только мотор заводится, мыслями возвращается к другу.       Какая муха его укусила? Он опять поссорился с Чимином? Из-за него он сорвался?       Какие еще могли быть причины тому, чтобы Чонгук напился прямо на работе? Все это он надеется выяснить в баре, да только еще не подозревает о том, в каком состоянии обнаружит Чонгука. Навряд ли тот вообще сможет его узнать.       И он, ожидаемо, не может. Что-то мыча себе под нос, он сладко пускает слюни из приоткрытого рта, пока Минтук выслушивает нотации от Мо.       — Ты зачем напоил его, пройдоха старый? — гневно спрашивает тот, запретив новенькому мальчишке наливать пусть и доброму, но крайне злоупотребляющему пьянчуге.       — Та кто ж его трогал-то, пацана твоего! Я ж там сидел, культурно отдыхал! — он машет куда-то в сторону зала, где из-за полумрака тяжело разобрать присутствующих. — А потом смотрю: хрясь! Стопка за стопкой! Ну я и подумал, что негоже его одного оставлять в трудный час, и составил ему компанию! Где ж это видано, чтоб одному средь бела дня напиваться? Это он еще днем начал, ты спроси кого угодно, я не при чем. Зуб даю!       — Минтук, хватит, — Мо устало трет переносицу, то и дело бросая полный нетерпения взгляд на вход. Тэхен должен явиться с минуты на минуту, чего он ужасно сильно ждет. Негоже посетителям видеть работника в таком состоянии. — Ты бы о судьбе его подумал. Знаешь же, что и так им тяжело. Зачем усугубляешь? Хочешь, чтобы Чонгук по стопам родителей пошел? Не жаль пацана? У него вся жизнь впереди, не тяни его за собой.       Минтук тут же горбится и взгляд стеклянный стыдливо отводит.       — Да я ж не со зла… — Бурчит он под нос, почесывая лысеющий затылок.       Через десять минут в бар врывается Тэхен, тут же сканируя пространство. Чонгука он находит за считанные секунды, и сразу же идет к нему, понимая, что тот уже в отключке.       По пути взгляд его цепляется за Минтука. Тэхен, рыкнув себе под нос, хватает мужчину за потрепанный воротник куртки и дергает на себя.       — Это че за хуйня, Минтук? — рычит он, растеряв остатки своего дружелюбия, стоило ему увидеть состояние друга. — Не мог мне позвонить бабок занять? Решил за его счет набухаться? Совсем крыша протекла уже?       — Да он сам споил меня! Не при чем я, кого хочешь спроси! — тут же начинает тараторить чуть ли не самый известный на районе алкаш. — Случилось у него чего, а я просто компанию составил! Жаль его одного было, поговорить он хотел, да не смог из себя выдавить ни слова. С омегой, может, чего, мне почем знать? С него и спрашивай, как очухается!       — Исчезни с глаз моих, — качает головой Тэхен, понимая, что толку с ним разговаривать нет. Он за бутылку водки разве что мать родную еще не продал.       Отпустив чужую куртку, Тэхен тут же заходит за барную стойку, подходя к Чонгуку.       — Эй, ты слышишь меня? — он присаживается перед ним, придерживая тело, чтобы не накренилось в сторону. Чонгук вяло качает головой и что-то мычит, но слов разобрать не получается. Тэхен вздыхает и подзывает Джина, так как одному ему в послеоперационном состоянии будет справиться сложно.       Расслабленное тело альфы весит чуть ли не вдвое больше, но когда до него доносится знакомый табачный запах, он немного оживает, тычась Тэхену в шею.       — Опять со своей сучкой поругался наверное, — вздыхает Тэхен, пока они ведут Чонгука к машине. — Переночует у нас, ладно?       — А что, от моего ответа что-то зависит? — зло цедит Джин, пока чужой альфа бесцеремонно трется о Тэхена.       Мерзко. Как же ему, сука, мерзко от всего этого. Быстрее бы забрать Тэхена в Америку и забыть Чонгука и это место, как страшный сон.       — Нет, но я даю тебе, как это… Иллюзию выбора. Он все равно поедет с нами. Не хватало еще, чтоб его вырвало и он захлебнулся в блевотине. Чимин и с места его сдвинуть не сможет, пусть у нас отлежится. Заодно, блять, расскажет, че его принцесса в этот раз учудила, что он так нажрался.       — Может, дело вообще не в нем, — рычит Джин, с трудом запихивая Чонгука на заднее сиденье. Хотя про себя думает, что версия с Чимином очень даже похожа на правду. Этот омега выводить из себя точно умеет. Но Чонгука Джину не жалко. Пусть выводит сколько влезет, лишь бы за пределами из с Тэхеном жизни.       — Очевидно, что в нем. Больше нет ни одной причины, по которой Чонгук мог бы чувствовать себя так хуево. Все было нормально, пока не появился… Этот. Откуда он, блять, вообще взялся, этот Чимин? — Тэхен, устроив Чонгука на кресле, обходит машину и садится рядом на случай, если того укачает, но по итогу пьяный альфа заваливается ему на колени, урывками проваливаясь то в сон, то в алкогольный бред, во время которого он пытается что-то сказать. Тэхен вздыхает и похлопывает его по спине.       — Ну и надрался ты…       — Мхм, — невнятно бурчит что-то в ответ Чонгук, а после сгребает Тэхена руками, обнимая за талию, и утыкается лицом в живот, глубоко дыша.       — Очевидно, сами небеса послали Чимина твоему дружку. Заслужил, видать, — коротко хмыкает Джин, пытаясь скрыть собственное напряжение. В присутствии другого альфы его обуревает лютая ревность, справиться с которой попросту невозможно.       — Интересно, какую хуйню в таком случае вытворил ты, раз тебе послали меня, — хмыкает Тэхен, а сам кладет руку Чонгуку на спину, перебирая длинные отросшие волосы на затылке.       — Родиться богатым уже преступление, — губы Джина растягиваются в мимолетную улыбку, пока злой взгляд внимательно следит за ночной дорогой. Слава Богу, ехать им не долго, и спустя всего несколько минут они паркуются у многоэтажки Тэхена. — Слушай, может, в больничку его закинем? Там под присмотром побудет, откапают. У меня недалеко от дома есть неплохая клиника, а мы с тобой у меня переночуем, м?       — Какая больничка? — Тэхен бросает на него гневный взгляд, нахмурившись. — Совсем, что ли? Иди давай, принимай его, — он открыаает дверь со стороны Чонгука, а сам пытается его растолкать, приподнимая. — Давай-ка, бычок, немного осталось.       — А по лестнице его я, что ли, тащить буду? — кряхтит Джин, выволакивая тяжелую тушу на улицу. — Блять, он же нищеброд, хули такой тяжелый?       — Ты за словами следи, пока я твою золотую ложку в задницу тебе не засунул, — Тэхен идет сзади, чтобы если что подстраховать. И следит, чтобы никто из этих двоих не навернулся. На удивление, Чонгука иногда даже хватает на то, чтобы нормально переставлять ноги, что очень упрощает задачу провести его в квартиру без переломов и ушибов.       — На диване пусть валяется, — сразу же говорит Джин, рывками дотаскивая его внутрь квартиры и роняя на потертую обивку дивана. — Фу, блять, всю хату нам провоняет.       — Не нравится — уебывай, — с раздражением указывает Тэхен на дверь. — Сколько можно гундеть? — потеряв весь интерес к Джину, он разувается и снимает верхнюю одежду, а затем то же самое проделывает с Чонгуком. Приносит тазик, ставит на пол рядом с диваном бутылку с водой и кладет пачку таблеток. А затем на всякий случай подсовывает Чонгуку под нос пальцы, чтобы убедиться, что он дышит.       И лишь тогда спокойно садится на кровать, глядя на то, как Джин нервно бренчит на кухонном островке посудой.       Тэхен тяжело вздыхает.       — Ты специально, да? До утра не подождет? Прижми свою жопу и перестань действовать мне на нервы, пока у меня давление не поднялось.       — Мне нужно выпить, — зло выплевывает Джин, сдерживая порыв не разнести тут все к чертовой матери. — Не очень, знаешь ли, приятно видеть, как ты опять с ним нянчишься. Хотя раз бы подумал о моих чувствах, Тэхен.       — Мне надо было бросить его там? — тот выгибает бровь, растянувшись на кровати. — Если это норма в вашем мире, то в моем друзей не бросают. Если бы Чонгук не приехал тогда в больницу, меня могло бы не быть здесь, — серьезно говорит он, обернувшись к альфе, — меньшее, что я могу для него сделать, — предложить сраный диван для ночевки. А ты дальше можешь сидеть хныкать над своими задетыми чувствами. Пока ты из раза в раз посылал меня, Чонгук всегда был рядом. И я не о его члене, как ты мог бы подумать. Поэтому признайся уже самому себе — тебя бесит не Чонгук, а ты сам. Сам себя не можешь простить за то, что однажды сделал неправильный выбор, а теперь спихиваешь все на него, будто он виноват во всех твоих бедах.       — И все же, его член тоже всегда был рядом, да? — щедро наливая себе какое-то дешманское пойло, Джин разом осушает стакан, и тут же наполняет второй. — Может, Чимина еще позовем? А то че он там один сидит страдает, а?       — Да иди ты в задницу, — Тэхен выключает телевизор и накрывается одеялом, хотя знает, что не сможет уснуть еще долгое время — будет прислушиваться к движениям на диване.       — В твою? Хоть сейчас, — вальяжно ухмыляясь, Джин стягивает с себя одежду, забираясь следом.       — У меня болит голова, — нисколько не врет Тэхен. — Спи.       И Джин бы с радостью уснул, чтобы забыть это все, как страшный сон, вот только стоит ему провалиться в беспокойный сон, как тут же раздается противная трель, что никак не смолкает, выдергивая его обратно в реальный мир.       Тэхен сразу узнает в сигнале телефон Чонгука, а потому спешно выбирается из кровати и ищет мобильник в чужой куртке, которую повесил на вешалку. А когда видит на маленьком экранчике имя, едва не закатывает глаза.       Нажав на кнопку принятия вызова, он подносит телефон к уху, но не спешит заговаривать первым, ожидая, что скажет Чимин.       — Чонгук? — тут же нарушает тишину взволнованный омежий голос. — Чонгук, где ты? Почему не отвечаешь?       — Занят немножко был, а что такое?       — Кто это? — голос на том конце тут же становится напряженным.       — А ты не узнал меня, что ли, принцесса? — мурлычет Тэхен, опершись плечом о дверной проем.       — Тэхен?.. — на секунду между ними повисает пауза, а после Чимин срывающимся голос спрашивает: — Почему ты отвечаешь на его телефон? Где Чонгук?       — Он спит уже, прелесть, домой сегодня не вернется. Ложись и ты спать.       — В-в смысле? — голос Чимина запинается, становясь совсем тоненьким.       — В прямом смысле, принцесса, что непонятного? Сегодня Чонгук со мной.       Тэхен не может сдержать ядовитой ухмылки. По большей степени он зол из-за Джина, но так же уверен, что Чимин - виновник горя Чонгука. А обидчиков Чонгука Тэхен автоматически приравнивает к врагам. Так было всегда всю их сознательную жизнь. Поэтому он не упускает возможности уколоть побольнее.       — Ясно, — Чимин бросает трубку. И больше не звонит.