Эрика

      Предтечка превращается для Чимина в настоящий ад. Ни разу в жизни он не проживал цикл без таблеток, но, решив сначала сэкономить, а потом просто позабыв о них, теперь он познает все прелести омежьей сущности на максимум.       Приглушенный годами принимаемых блокаторов организм наконец получает волю, и Чимину приходится проживать это в режиме реального времени. Ходить на работу. Получать тонну презрения от своего альфы и терпеть его отвратительного дружка в их доме.       Его омега воет. Исходится диким скулежом от желания быть со своим альфой и невозможности его достижения.       Чимин страдает. Сходит с ума от присутствия чужого альфы на их территории. Голодает по Чонгуку. Не может найти успокоения ни днем, когда приходится менять трусики каждую свободную минутку и притворяться, что все в порядке, ни ночью, когда альфа так близко и одновременно далеко. Он почти перестает спать, страдает от перепадов давления, температуры и эмоций. Чимину то жарко, то холодно. То тошнит, то кружится голова. Между ног всегда мокро, а Тэхен сводит с его с ума.       Чимин начинает его ненавидеть. Такой сильной ненавистью, что не испытывал никогда и ни к кому. А следом и Чонгука, что не замечает его состояния. Не замечает, как ему плохо. Не заботится о своей омеге и ведет себя так, будто ничего не происходит. Будто Чимин ничего не значит для него. Сутки напролет они с Тэхеном торчат дома, пока Чимина выворачивает наизнанку в магазине, где он вынужден улыбаться клиентам, пытаясь не скулить от дикого зуда между ног.       Пару раз он даже пытается помочь себе сам, закрывшись в маленьком туалете цветочного после работы, но у него не выходит. Перед глазами тут же встает образ Чонгука и все заканчивается очередной истерикой. Истерикой, последствия которой все так же остаются невидимыми для других.       Именно так Чимин себя и чувствует. Невидимкой, до которого никому нет дела. Которого никто не замечает. Который никому не нужен.       Он с трудом проживает первые четыре дня предтечки, боясь даже подумать о том, что будет через неделю или две, когда нагрянет сама течка. Если ему плохо уже сейчас, то что будет потом?       Он все так же будет притворяться, что все нормально, ходя на работу и мучаясь по ночам в постели с альфой, которому до него нет дела? Чимин справится? Он уверен, что нет. Начитавшись в интернете, что вместе с утроенным желанием течка принесет с собой еще и болезненные спазмы, он с ужасом ждет ее наступления, смирившись, что ему никто не поможет. Что он вынужден будет проживать ее наедине с собой. А Чонгук пальцем о палец не ударит, чтобы о нем позаботиться.       Если бы он только знал, какую борьбу внутри себя в этот момент ведет сам Чонгук…       Все еще сражаясь с самим собой, альфа все чаще налегает на алкоголь. Пьет он только по вечерам и практически перед самым сном, чтобы быстро уснуть, но пару раз все же его снова одолевают кошмары.       И снова все повторяется. Несколько бессонных ночей вынуждают вновь прибегнуть к проверенному методу. Тэхен пытается отговорить его и настоять на таблетках, которые таскал ему по студенчеству, однако Чонгук выступает против этой идеи категорическим отказом.       Отсутствие стабильного сна превращает его в зомби с посеревшей кожей и завалившимися глазами, а постоянные истерики Чимина так сильно действуют на нервы, что находиться рядом с ним становится практически невыносимо.       Все ему не так и все не то. Беспричинные всплески агрессии, не пойми откуда взявшиеся издевки, после которых Чонгуку хочется бросить все это к чертям собачьим и испариться; попытки вывести из себя, вечные крики и слезы, оканчивающиеся очередным попытками манипуляций… Чонгуку так все это надоело.       Иногда, в самые худшие моменты, он жалеет о том, что допустил все это между ними. Он с самого начала знал, что не подходит Чимину ни по одному пункту, и все равно как идиот доверился чувствам, которые по итогу завели их обоих в тупик.       Может быть, если бы Чимин с утра до ночи купался в чьих-то деньгах и не познал, что такое бедность, то не стал бы таким. Не превратился… Вот в это.       Чонгук вспоминает начало их отношений и понимает, что все это уже никогда не вернуть. Что они никогда не смогут вернуться назад просто потому, что слишком много боли причинили друг другу.       И продолжают причинять до сих пор.       — Почему корзина для белья опять переполнена? — нервно дергая подбородком, Чимин с грохотом хлопает ее крышкой, вылетая к двум альфам, что как настоящая парочка завтракают за столом.       Чимина, кстати, никто не приглашал.       — Вы целыми днями торчите дома, неужели нельзя хотя бы следить за порядком? Так сложно постирать? — сразу срывается он на крик, дрожа всем телом.       Чонгук едва не скрипит зубами, с силой стискивая палочки до побелевших костяшек. Выпустив носом воздух, он поднимает напряженный взгляд на омегу.       — Может потому, что ты меняешь свои тряпки каждый божий день, будто мы на показе мод? — рыкает Чонгук, мгновенно растеряв весь аппетит. — Там только твоя одежда, и я стирал позавчера. Действительно хороший вопрос, какого хрена корзина снова наполнена?       — Я работаю! — кричит Чимин, бессильно сжимая трясущиеся ладони в кулаки. Не говорить же ему о том, что он потеет из-за предтечки! Что его тело просто не справляется без альфы и полноценных блокаторов, а подавители всего лишь маскируют его запах и не дают сходить с ума от альфьего. — Я не могу надевать несвежую одежду! Неужели так сложно хоть немного мне помочь?!       — Конечно, иначе, о боже, люди увидят тебя второй раз в одной и той же кофточке! Как будто им, блять, не насрать, во что ты одет! — закатывает глаза Чонгук, чувствуя, как каждая напряженная мышца в теле подергивается от раздражения. — Скажи честно, тебя самого еще не достало эти истерики устраивать на пустом месте? Проораться надо? Иди сходи за гаражи и поори там, а меня оставь в покое, — Чонгук, так и не доев, швыряет тарелку в раковину, а затем проходит мимо Чимина, пихнув его плечом, в ванную, не глядя доставая омежье шмотье и пихая его в барабан стиральной машины, даже не разбирая, что именно он собрался стирать.       — О, так я так сильно тебе досаждаю? Мне, может, вообще съехать и жить в магазине, чтобы я вам тут не мешал?! — Чимина трясет, бросает то в жар, то в холод, из-за чего он кричит все громче, не в силах совладать с собственным состоянием. — Будете тут вдвоем наслаждаться! Зарастать мусором и грязью!       — Закрой рот, омега, — рявкает Чонгук, хлопая несчастной дверцей стиральной машинки. Он поднимается с пола и использует единственное свое оружие — феромон, чтобы угомонить взбесившуюся самку. Он давит им, наблюдая за чужим искаженным в разных гримасах лицом. Он видит, как Чимин бесится из-за того, что вынужден подчиниться более сильному волку, видит, что ему хочется продолжить скандал, но Чонгук не вынесет больше и пяти минут этого ада.       Чимин действительно стал… Невыносим. И Чонгук все чаще стал задумываться о том, а действительно ли между ними когда-то были чувства, или все это было ложью с самого начала. Ведь Чимин с успехом мог запудрить ему голову, чтобы не остаться без крыши над головой, а Чонгук с легкостью мог внушить себе любовь к омеге просто для того, чтобы почувствовать себя нужным.       Будто его вправду может кто-то полюбить. Просто так. Просто за то, что он есть.       Кажется, они оба крупно ошиблись, когда приняли решение быть вместе.       Стоя сейчас здесь, испытывая всю эту злость и агрессию, буквально кожей ощущая чужую ненависть… Чонгук понимает, что не сможет терпеть это всю жизнь.       Если Чимин продолжит так себя вести, им придется расстаться. Мысли об этом все крепче и крепче проникают в мозг альфы, когда он смотрит в омежьи глаза, что как раз кстати наливаются слезами.       Очередная манипуляция, чтобы вызвать жалость.       Как хорошо, что Чонгука этим больше не проведешь, ведь ему больше не пятнадцать лет.              — Вытри лицо, Чимин, — спокойно, но твердо произносит он, — И подумай как следует над своим поведением.       Он отвлекается, когда машинка сигнализирует о том, что начала выполнять свою работу, а затем молча выходит из ванной, морщась от сильной головной боли, которая сдавливает виски.       — Как ты можешь так со мной… — губы Чимина дрожат так же сильно, как его тело. Так же, как начинает дрожать голос. Он и не думает вытирать побежавшие по щекам слезы, что стали его рутиной, сходя с ума от внутреннего воя страдающей волчицы, что так сильно нуждается в своем волке. Чимин видит холод в чужих глазах, слышит его в чужом голосе, чувствует в феромоне, который практически не различает под завесой тошнотворного табака. Сердце сжимается, желудок сводит, а где-то между ними образуется тугой ком размером с футбольный мяч, что перекрывает дыхание готовому сорваться в истерику омеге. — Как ты можешь…       — Не я устраиваю все эти скандалы. Все было хорошо, — Чонгук вспоминает тот единственный ужин, когда они вчетвером разделили вместе еду за одним столом и чудом друг друга не поубивали. Ему казалось, что все действительно налаживается… Но, судя по всему, это оказалось лишь очередным заблуждением. — Не знаю, в какой момент ты решил все испоганить между нами. Я не могу больше выслушивать твои крики. Мне надоело это. К тому же, Тэхену все еще нужна спокойная обстановка для выздоровления, но ты спускаешь на него всех собак, будто он по меньшей мере убил твою семью. Спасибо, что усугубляешь. Наверное, мне стоило переехать к нему, пока Джина нет городе, и зря я затеял все это, чтобы Тэхен жил у нас. Хотел, как лучше, а вышло как всегда.       Чонгук не смотрит на Чимина, пока говорит все это. Вся злость внезапно схлынула и оставила после себя лишь стойкое чувство разочарования. В Чимине, в себе, во всем вокруг.       — Ты хочешь переехать к нему? — у Чимина в прямом смысле опускаются руки, безвольно падая вдоль трясущегося тела. — Хочешь быть с ним, да? — он сам не замечает как сковывающая его внутри боль трансформируется, перерастая в жгучую тяжелую ненависть. — Хочешь другого?! — волчица встает на дыбы, слыша о желании своего волка. Громко рычит и переходит в нападение, утягивая за собой и Чимина. Он в два прыжка добирается до Чонгука, начиная дубасить его кулаками по груди и громко, надсадно рычать, то и делая срываясь на настоящий животный вой ревнующей текущей самки, которую отвергают ради другого.       — Приди в себя! — прикрикивает Чонгук, пытаясь поймать омежьи руки. Крепко сцепив тонкие запястья вместе, он дергает омегу на себя и смотрит в глаза, пытаясь найти в них хоть толику здравого смысла.       Бесполезно. Повтори он хоть тысячу раз то, что ревность к Тэхену слепа и абсолютно бессмысленна, это ничего не изменит.       Ощущение, будто вообще уже никогда ничего не изменится.       Поэтому Чонгук отпускает Чимина и отходит от него на безопасное расстояние.       — Ты опоздаешь на работу.       — Это ты, — не слыша его слов, Чимин бегает безумными глазами по комнате, наконец находя ими Тэхена. — Это все ты! — маленькие ладошки снова сжимаются в кулаки, пока он полным ярости взглядом смотрит на альфу, которым его заменили. — Ты! — вновь срываясь с места, Чимин на этот раз кидается к Тэхену, стремясь сделать ему так же больно, как тот делает ему снова и снова.       Тэхен, совершенно не ожидавший подобного, не успевает вовремя среагировать, поэтому пропускает первую пощечину.       Он отворачивается по траектории, что задал омежий удар, и на мгновение морщится от прострелившей виски боли. Перед глазами темнеет, но он берет себя в руки, тут же хватая ртом воздух, чтобы не позволить волку взять над ним верх. В конце концов, он не собирается драться со спятившей омегой.       Он успевает укрыться от очередной попытки напасть на него, но внезапно все прекращается, будто ничего не произошло. Тэхен открывает глаза, но видит перед собой лишь широкую спину Чонгука, а затем слышит его грозный рык.       Ситуация дрянь. Полное дерьмо.       Не жалея силы, Чонгук дергает Чимина за руку, точно пушинку отдирая его от Тэхена. Крепко стискивая мягкую руку, он свирепо смотрит в чужие глаза. Сердце гулко бьется, он старается совладать с собой.       Он не может допустить, чтобы Тэхену стало хуже. Не может позволить Чимину тронуть его хоть пальцем. И его самого трогать не может.       Однако перед глазами снова вспыхивает тот кошмарный сон, и он слышит мерзкий смех Чимина. Он дергает головой, чтобы избавиться от наваждения, но у него не выходит до конца прогнать страшные иллюзии бездыханного тела друга.       — Еще раз прикоснешься к нему, — угрожающе рычит Чонгук на омегу, нависая на ним скалой, — больше никогда меня не увидишь. Проваливай, — он с презрением отталкивает от себя Чимина, точно прокаженного, а сам с места не сдвигается. Ждет, когда угроза отступит.       — Ты… — сходящий с ума Чимин чувствует, как чужие слова проносятся по его душе тайфуном, разрывающим его внутренности на жалкие лоскутки, что стекают из глаз жгучими слезами. — Я… — обхватывая себя руками, он еще мгновение смотрит в полные ненависти глаза того, кто должен о нем заботиться, а после отшатывается, на миг теряя равновесие и чуть не падая на пол.       Проваливай.       Больше никогда меня не увидишь.       Мне стоило переехать к Тэхену.       Проваливай.       Проваливай. Проваливай. Проваливай.       Чужие слова звучат в истерзанном бушующими гормонами сознании, снова и снова разрывая его сердце на части.       Чонгук не хочет, чтобы он был здесь. Чонгук не хочет быть с ним. Чонгук его не любит.       Чонгук его ненавидит.       Чувствуя это каждой клеточкой своего тела, Чимин пытается разглядеть его лицо сквозь пелену слез, но не видит на нем ничего, кроме подтверждения собственных чувств.              Альфа от него отказался.       — Как скажешь, — задыхаясь от боли, Чимин хватает сумку, накидывает на плечи пальто, обувает осенние ботиночки на платформе и, громко хлопая дверью, вылетает из квартиры, бросаясь в сторону цветочного, весь путь до которого глотает соленые слезы, стекающие по горящим от обиды щекам.       На работе он оказывается на целых двадцать минут раньше, благодаря чему может позволить себе закрыться в подсобке и от души порыдать, трясясь всем телом, что сходит с ума от бушующих внутри гормонов и невозможности получить долгожданный выход внутреннего напряжения.       Чимина снова колбасит. Снова бросает то в жар, то в холод, пока по бедрам, скрытым трикотажным платьем, текут ручейки как обычно непрошенной смазки. Джинсы он надевать не рискует, чтобы успевать быстро подтираться и менять белье в течение дня, большая часть которого как раз-таки и забивает корзину.       Чимин правда не стирает. Потому что не успевает. Потому что нет сил. Потому что мечтает, чтобы Чонгук хоть раз обратил внимание, заметил, понял. Но все это тщетно. Альфе плевать на него. Всем плевать.       Он его не любит. Не хочет.       Ненавидит.       Проваливай.       Чимин на ватных ногах доходит до дивана, падая в ворох чужой одежды. Его единственное спасение. Его единственная связь с альфой, что отказался от своего омеги, о котором обещал заботиться.       Кто бы мог подумать, что позабытые во время ремонта впитавшие в себя влагу альфьего тела вещи так сильно ему пригодятся? Что они станут единственным, что будет хоть немного помогать справляться в эти дни? Чистый, не испорченный табачной вонью, древесный феромон насыщает его легкие и помогает на время забыться, вновь почувствовав себя нужным и защищенным.       Он дает себе несколько минут забыться в этом запахе, в этой фантазии и воспоминаниях, в которых Чонгук смотрел на него совсем иначе. В которых он о нем заботился и говорил, что они вместе.       В которых Чимин был ему нужен.       Проваливай.       Чимин сворачивается клубочком в своем импровизированном гнездышке, о котором никто не знает, и, не обращая никакого внимания на стремительно намокающие бедра, горько плачет, успокаивая себя собственной же иллюзией. Представляя, что все это страшный сон. Что его подпирает не спинка старенького дивана, а чужая мощная грудь. И что голова его покоится не на скомканных толстовках, а на заботливой руке, что протягивалась ему в самые сложные времена.       Он воображает Чонгука рядом. Пытается успокоить и себя, и воющую белугой брошенную омегу, приводя мысли и чувства в подобие нормы, чтобы спустя долгие минуты заставить себя встать, вытереть покрытые смазкой бедра, умыть заплаканное лицо, а после, плотно прикрыв дверь в свое убежище, выйти в основной зал, открыть дверь и с улыбкой на припухшем лице встретить первого покупателя, который никогда не узнает о том, что творится внутри обслуживающего его омеги.

***

      Как только дверь за Чимином закрывается, Чонгук со всей дури пинает диван, не обращая никакого внимания на в миг охватившую ногу боль.       Он падает на диван и зачесывает длинные волосы назад, оттягивая их у корней.       — Он с ума сошел, — выдыхает Чонгук, когда переводит дыхание. — Совсем крыша поехала. Ты нормально? Он не сильно ударил?       — Да жить буду, — отмахивается Тэхен, слизывая кровь с треснутой с внутренней стороны губы. Не обязательно Чонгуку об этом знать. Судя по всему, он и без того готов растерзать Чимина за то, что он сделал. — Но ситуация правда дерьмо. Может, мне действительно не стоило приезжать к вам…       — Я думал, что если он будет видеть тебя, его больная ревность успокоится и он поймет, что я не хочу с тобой трахаться. А на деле все стало только хуже.       — Им никогда не понять нас, Чонгук, ты же знаешь это. Они другие.       Самое глупое во всем этом то, что Чонгук действительно знал. С самого чертового начала знал, что им с Чимином не по пути. Но что толку теперь об этом говорить, если дело сделано…       — Так… Что мы теперь делаем?       — Понятия, блять, не имею, — снова рычит Чонгук, ломая голову над тем, как поступить.       — Джину ничего не скажем, — сразу объявляет Тэхен. — И он не узнает, что я вернулся домой.       — Тебе нельзя возвращаться домой, — тут же возражает Чонгук, — либо я еду с тобой. Ты не останешься один, это исключено.       — Твоя истеричка в край тебя изведет, если ты переедешь ко мне. Я могу написать пацанам. Не думаю, что кто-то откажется от халявной плойки и жрачки. К тому же, Юнги всегда мечтал побывать у Джина дома.       Чонгук хочет отмести этот вариант, хочет закапризничать, как ребенок, ведь у него и без того осталось не так много времени с Тэхеном перед перелетом, но понимает, что сейчас это единственный из доступных вариантов.       Если Тэхен останется здесь, это может быть прямой угрозой его жизни, если Чимин снова сделает с ним что-то. И оставлять его нельзя. Но и поехать проследить лично Чонгук тоже не может, потому как понимает, что тогда все станет еще хуже, и Чимин уже никогда не избавится от своих бредовых мыслей о том, что они спят за его спиной. Поэтому ему не остается ничего, кроме как принять этот вариант со сцепленными зубами.       — Ладно. Звони Юнги, — бурчит он, и Тэхен, прекрасно понимая, скольких сил Чонгуку стоило сказать это, треплет его по волосам, точно мальчишку, и встает с дивана.       — Мне нравится твоя прическа, — впервые комментирует он, — тебе идут длинные волосы, — и, подмигнув, чтобы ободрить и разогнать над чужой головой грозовые тучи, уходит в ванную, чтобы ополоснуть рот и остановить кровь, что он все это время сглатывал.       Его немного подташнивает, но Тэхен уверен, что стоит ему как следует поспать, и все будет хорошо. А потому он полощет рот, сплевывая розовую холодную воду в раковину, а затем лезет в шкафчики, чтобы найти аптечку и чем-то обработать трещину. После того, как здесь поселился Чимин, вещи стало невозможно найти. Кругом его банки, склянки и прочая ерунда, из-за которой в и так маленькой квартире стало меньше места.       Фыркая, Тэхен роется на каждой полке, но когда с самой верхней прямо перед ним плюхается коробка, хмурится и отвлекается от своей миссии, поднося упаковку ближе к глазам. Он щурится, чтобы прочитать название, а когда до него доходит, брови взмывают вверх от осененной его догадки.       — Слушай, — он выходит из ванной в глубокой задумчивости. — А у Чимина когда последний раз течка была?       — Не было у него течки. Ну, была когда-то, но он все время был на колесах. А че тебе? — хмуро спрашивает Чонгук, вглядываясь в лицо друга, но когда видит его озадаченно выражение, обмирает сам. — Блять, нет, — неверяще выдыхает он, будто случилась по меньшей мере катастрофа мирового масштаба.       — Не хочу тебя расстраивать, но, похоже, твоя кукла решила не ставить тебя в известность о том, что у него началась течка. Полюбуйся, — Тэхен кидает ему пачку мощных подавителей запахов, которые назначают исключительно в течку, и Чонгук едва не сжимает ее в кулаке.       Он поджимает губы от раздражения и обуревающей злости.       Это многое объясняет. Теперь картина целиком вырисовывается в его голове, и он понимает, какого черта Чимин так взъелся на Тэхена. Но не сказать ему об этом?..       Да кем он его вообще, блять, считает?       — Я пришибу его, — рычит Чонгук, тут же вставая с дивана. Тэхен вырастает у него перед носом и давит ему на плечо, вынудив сесть обратно.       — Давай-ка полегче, ковбой. Он на работе. Поэтому идти туда сейчас глупо.       — Да какая мне, блять, разница?! — орет Чонгук, всплескивая руками.       — Уймись, я сказал, — рявкает в ответ Тэхен, вкладывать в голос побольше силы, хотя их едва ли хватает хотя бы на то, чтобы просто поддерживать его организм в вертикальном положении. — Пойдешь вечером перед закрытием. Я как раз уже свинчу к этому времени. Трахнешь пару раз истеричку и сразу станет, как шелковый.       — Просто, блять, ахуенно, — все сокрушается Чонгук, вертя в руках несчастную коробку. — И после этой хуйни он мне еще что-то предъявляет?       — Тупое решение, согласен, — кивает Тэхен. — Но разве он когда-то отличался умом? Он сам тебя провоцирует, сам доводит, строит из себя жертву, а тебя выставляет тираном.       — Я покажу ему тирана, — грозно обещает Чонгук. — Такого тирана, что ноги свести не сможет еще неделю.

***

      Рабочий день проходит плохо. Чимину с каждым часом становится все хуже, но он стойко держится, глотая таблетку за таблеткой и то и дело вытирая бедра. Пару раз ему приходится поменять белье, но это все мелочи по сравнению с тем, что творится в его душе.       Он все делает на автомате.       Обслуживает клиентов. Улыбается им. Собирает букеты. Выписывает чеки. Убирает мусор.       Цветочный живет своей жизнью, пока внутри Чимина гибнет его собственная.       Проваливай.       Весь день он слышит чужой голос в своей голове. Его грубость. Его бездушие. Его… брезгливость?       Альфа выкинул его. Вышвырнул, как ненужную игрушку. Поигрался и… И все.       Чимин сдерживается. Не дает волю эмоциям, обещая себе, что когда рабочее время подойдет к концу, он даст своей душе все, что нужно. Поплачет. Полежит в гнезде, успокаивая себя фантазиями. А потом вернется дом… к Чонгуку. И ляжет спать. А потом сделает все по кругу. Снова и снова.       Если Чонгук хочет избавиться от него, ему придется все сделать самому. Потому что сам Чимин никогда не сможет покинуть того, с кем почувствовал себя настоящим омегой. Кого выбрал себе в пару. Пусть сам он этой паре больше не нужен.       Сам же Чонгук едва доживает до вечера. Он ходит из угла в угол, наматывая по квартире круги, и думает о том, с чего вообще начать разговор.       Он понимает, что сейчас омега явно не в своем уме и движет им исключительно волк, а потому, что бы он ни сказал, в любом случае может быть воспринято как угодно.       А потому прекращает насиловать мозг и, пообещав Тэхену, что не сунется в цветочный раньше закрытия, провожает его вместе с Юнги домой, который великодушно соглашается на предложение потусоваться у Джина на хате.       Когда за окном темнеет, Чонгук наконец собирается. Долго моется в душе, осознавая, что все может привести к сексу (он надеется, что именно к нему, потому что в таком случае самка Чимина наконец-то успокоится и прекратит изводить всех вокруг) одевает чистую одежду и идет в салон.       Чтобы лишний раз не напоминать о Тэхене, он даже не курит, хотя очень хочется прикончить сразу полпачки.       Видя на двери табличку о том, что уже закрыто, Чонгук достает собственные ключи и без проблем проходит внутрь, застав омегу у кассы.       Вместо приветствия он швыряет на столешницу смятую коробку от таблеток, которые благополучно смыты в унитаз.       Чимин, отрывая опухшие от слез глаза от пересчитывания выручки, непонимающе смотрит сначала на Чонгука, а после на… свои подавители?       Понимая, что альфа, скорее всего, все понял, он молча возвращает деньги в кассу. Молча выключает компьютер. И так же молча поднимает глаза к лицу волка, которому больше не нужен.       — Ты будешь как-то это комментировать? — с вызовом спрашивает Чонгук, глядя на омегу.       Он никогда еще одновременно не был так взбешен и не хотел так сильно показать омеге свое место. У него на члене.       Никогда так сильно его не обуревало желание показать самке, кому она принадлежит, и покрыть ее.       Наверное, на нем тоже теперь сказывается влияние волка, который узнал о том, что его омега скоро потечет, но это ничего не меняет. Чонгук до колючек в кончиках пальцев сдерживает себя, чтобы просто не напасть на Чимина, как животное, в эту же секунду.       — Нет, — Чимин решительно мотает головой, дрожащими руками забирая упаковку. А спустя секунду обнаруживает, что она пустая. Не веря своим глазам, он встряхивает ее, будто таблетки вновь чудесным образом там появятся. — Где они? — с ужасом спрашивает он, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. Ему не дадут новый рецепт до истечения этого. А без них он не справится. — Где мои таблетки?! — повышает голос Чимин, кидая упаковку прямо в Чонгука, в котором теперь видит врага. Сначала выкинул его, а теперь лишил единственного спасения. За что он так с ним? Почему так жесток? Чем Чимин заслужил это?       — Там, где им место — в унитазе, — рычит Чонгук, а сам загоняет омегу за прилавок, откуда ему будет некуда деться. — Как и твое — на узле своего альфы.       Он продолжает наступать, одновременно с этим выпуская густые волны феромона. Догадываясь, что Чимин все еще может плохо чувствовать его, он подходит ближе.       — Какого хрена ты не сказал мне о течке? Это, по твоему, ерунда какая-то?       — У меня нет альфы, — зло рычит Чимин, когда понимает, что оказался в западне. — Он променял меня на другого и сказал проваливать. У тебя не было права выкидывать мои таблетки, — гордо вскидывая подбородок, он исподлобья смотрит на Чонгука, не понимая, что тот от него хочет. Он ясно дал понять, что Чимин ему не нужен. Так зачем явился сюда? Чтобы поглумиться над ним? Или чтобы выкинуть с работы? Вышвырнет на улицу?       От всех этих мыслей Чимина снова начинает трясти, окутывая то страхом, то яростью, то болью. Он испытывает так много всего сразу, что не может зацепиться ни за одну мысль, ни за одно чувство, теряясь во всем том хаосе, что творится в его душе и теле.       — Но я выкинул, — тут же обрубает Чонгук, окончательно сокращая между ними дистанцию.       Он чувствует, как его волк начинает беситься из-за того, что совсем не чувствует запаха течной самки. Наверняка он был бы ярким и сладким… Ничего страшного, это дело времени. Скоро таблетки перестанут действовать, и тогда Чонгук сделает то, что должен был с самого начала. Как партнер и как альфа.       — Собирайся, мы идем домой, — он берет Чимина за руку и тянет за собой, не терпя возражений. Он и так ждал этого целый день. Терпение на исходе.       — Я никуда с тобой не пойду! — кричит Чимин, вырывая руку обратно и прижимая ее к собственной груди. — Иди к своему альфе!       — Я два раза повторять не буду, Чимин, не выводи меня лучше, — начинает рычать Чонгук, а вместе с ним и волк, когда самка пытается ему сопротивляться.       — А то что?! Что? — орет Чимин, топая ногой и пытаясь оттолкнуть Чонгука подальше. — Что ты сделаешь? Что?!       Поджав губы, Чонгук круто разворачивает омегу к столу, будто тряпичную куклу, и так же легко нагибает, прижимая за затылок, чтобы не смел дергаться. Встав сзади, Чонгук плотно прижимается бедрами к мягким ягодицам, а сам покрывает Чимина, коснувшись крепкой грудью спины. Длинные волосы свисают и щекочут Чимину уши.       — Заткну узлом и не отпущу, пока ты не выбьешься из сил. Ты же этого так жаждешь, омега? — рокочет Чонгук, а сам ползет рукой ниже, задирая чужое платье, чтобы оценить масштаб катастрофы.       — Нет… — Чимин пытается лягаться, но Чонгук всегда был намного сильнее его. — Не смей меня трогать! Уходи к своему альфе и затыкай его узлом! — слезы тут же брызжут из глаз, пока сам он сходит с ума, мечтая обо всем, что Чонгук озвучивает вслух. Мысль об узле приводит его в восторг, но обида и боль слишком сильны, чтобы он позволил инстинктам взять вверх.       — Ты же знаешь, что у меня нет никакого альфы, — мурлычет Чонгук, когда чувствует первую струйку, которая просачивается сквозь промокшее бесполезное белье. Теперь понятно, откуда так много стирки.       Он собирает пальцами жидкость и растирает в подушечках, а затем поднимается выше, касаясь самой киски.       Волк знает, как нужно заботиться о своей самке. Совсем скоро она будет рыдать от крепкого узла внутри себя. В конце концов, именно этого она и добивалась, пока Чимин намеренно скрывался и ничего не говорил о своем состоянии.       — Зато есть одна маленькая непослушная омега, которая издевается над своей волчицей, лишив ее самого главного в течку — своего альфы. Разве она этого заслуживает? — Чонгук надавливая пальцами на мягкую горячую киску сквозь ткань, разминая ее. — Разве можно быть таким жестоким к самому себе, детка?       — У меня нет течки! — плачет Чимин, снова пытаясь взбрыкнуть. И снова бесполезно. — Не трогай меня! Нас видно с улицы! Что подумают клиенты?! — кричит он, пока его тело живет своей жизнью, водя пышной задницей из стороны в сторону.       — Так мне прекратить? — Чонгук останавливает движения пальцами, а следом поднимается, вытирая руку об одежду. Он идет к окнам и нарочито медленно опускает жалюзи. — Тебе не нужен альфа? Справишься сам?       — Справлюсь! — рычит Чимин, быстро соскакивая со стола и опуская платье обратно. А после повторяет то, что Чонгук сказал ему утром. Только не спокойно и твердо, а истерично-зло. — Проваливай!       Чонгук усмехается себе под нос, покачивая головой. Неисправимая истеричка.       Его истеричка. Самое время об этом напомнить.       Когда все жалюзи опущены, Чонгук выключает свет. В помещении резко становится темно, и только полоска света под дверью подсобки привлекает внимание.       Чонгук движется по большей степени на инстинктах, без проблем добравшись до Чимина.       — Теперь никто не увидит, как я трахаю свою омегу, верно? — рокочет он севшим интимным голосом, прислушиваясь к тишине и чужому гулкому дыханию. Знает, чувствует, что осталось не долго.       — Я не твоя омега! — вскрикивает Чимин, пятясь назад, пока снова не упирается поясницей в стол. Черт. Он снова в ловушке. Не желая так просто сдаваться, Чимин закрывает собственный рот рукой, а после приседает, пытаясь тихонечко забраться под стойку, где альфа в темноте его точно не найдет.       Однако так просто улизнуть у него не выходит. Чонгук с идеальными охотничьими инстинктами волка, тренированного годами, ловит омегу аккурат за руку и тянет обратно. А затем делает то, что уже делал ранее — нагибает над столом, вновь задирая платье, но на этот раз сдергивая с полных ног еще и трусики.       — А чья же? — урчит Чонгук, пристраиваясь сзади. Он не торопится снимать брюки. Вместо этого одной рукой он касается мокрой киски уже без преграды, с удовольствием отмечая обилие горячей смазки, а второй нащупывает на шее укус, который собирает обновить. — Что это у нас здесь, м?       — Не твое дело! — пыхтит Чимин, надсадно хныча уже не от злости, а от желания, что разливается по его телу в присутствии вновь ставшего ласковым альфы. Неужели все это правда? Неужели ему не снится? Вопреки собственным словам, он больше не дергается, замирая и ожидая, что альфа будет делать дальше.       — Конечно мое, детка, — рокочет Чонгук, нагибаясь к Чимину, — ведь ты все еще мой. И всегда будешь моим.       Звякает пряжка ремня, а затем Чонгук приспускает джинсы, освобождая от лишних слоев ткани член. Тот уже тверд и горяч. Он прижимается им к бедру самки и чуть толкается навстречу, позволяя ощутить, насколько он заведен.       Они оба готовы. Это должно было произойти раньше.       Хорошо, что Тэхен нашел эти чертовы таблетки.       — Нет, ты отказался от меня! — жалобно скулит Чимин, все так же плача, но то и дело срываясь на хныканье текущей самки, жаждущей своего волка.       — Или ты отказался, когда решил утаить от меня течку, м? — Чонгук прижимается членом к киске, но ничего более не делает. Брать омегу силой против воли он не станет, если тот действительно его не хочет. — Так что же? Ты откажешься от этого? — он скользит вдоль толстых половых губ, идеально обхватывающих ствол.       — Ты знал, что у меня скоро течка! Но тебе было все равно! — чувствуя горячий член у своей киски, Чимин впервые в полной мере осознает, как сильно тот ему нужен. Все внутри него стремится к этому венистому толстому стволу, смывая на своем пути остатки разума, что не успела сжечь лихорадка предтечки.       — Как я мог знать, когда она настанет? Хорошие омеги не скрывают этого от своих альф. — Он снова толкается вперед, смачивая член горячими соками.       — Хорошие альфы интересуются своими омегами, — все с той же обидой в голосе выпаливает Чимин, и тут же еле слышно выдыхает, не в силах больше сопротивляться собственной волчице. — Вставь…       — Жаль, что ты выбрал плохого, детка, — выдыхает Чонгук, никак этого не отрицая, и тут же толкается внутрь на всю длину, запрокидывая голову к потолку. Тугие мышцы тут же плотно обхватывают его, и Чонгук дает им время привыкнуть. — Но я все еще твой.       — Ах! — вскрикивает Чимин, из глаз которого снова брызжут слезы, но на этот раз от удовольствия, а все внутри заливает теплом надвигающейся эйфории.       Волчица получила своего волка и больше никуда его не отпустит.       Чимин же… Чимин хочет спросить, правда ли это. Хочет услышать больше слов. Хочет извинений и признаний.       Но волчице плевать, чего он хочет.       — Двигайся! — требовательно рычит она его устами, дергая бедрами и напрасно пытаясь выпустить феромон, чтобы показать самцу, кого он на самом деле хочет.       Чонгуку не нужно повторять дважды. Крепко взявшись за мясистые бедра, он тут же срывается на ритмичные движения, звонко шлепаясь яйцами о киску. Волк громко рычит, и он выделяет так много густого феромона, что все вокруг пропитывается им, включая омегу.       Чонгук не щадит. Долбится яростно, сильно, жестко, чтобы выбить всю дурь из чужой головы и оставить там только главные мысли — о нем, своем альфе, который хорошо позаботится о своей самке в предстоящую течку.       — Приподнимись, — запыханно рычит Чонгук, а затем сам помогает Чимину опереться о столешницу руками, чтобы добраться до его тяжелой груди.       Вбиваясь в горячее нутро, он сжимает крупными ладонями сиськи, жалея, что приходится делать это сквозь ткань.       Чимин разбито стонет, вскрикивая на каждый резкий толчок, каждое неистовое движение, каждое заявление прав альфы на своего омегу. Но вместо того, чтобы полностью раствориться в ощущениях, насладиться нахлынувшим облегчением вперемешку с удовольствием, он продолжает снова и снова вспоминать чужие слова и чужое к себе отношение. Пока омега отдается, довольно подмахивая бедрами и наслаждаясь ощущением крепких ладоней на груди, человек недовольно пыхтит, не желая прощать.       — Т-ты же хотел переехать к с-своему Т-тэхену ненаглядному! — вскрикивает Чимин на очередной глубокий толчок, тут же срываясь на громкий стон, что вырывается из его глотки следом за полными возмущения словами.       — Сменились планы, — дразнится Чонгук, довольно порыкивая и продолжая трахать омегу в том ритме, что устраивает их обоих.       — П-почему эт-т… Мхм… — Чимин пытается задать новый вопрос, но у него все хуже получается сохранять ясность сознания, пока все тело горит от жара предтечки.       — Разве могу я оставить эту прелестную дырочку… — Чонгук толкается глубже, рывками, а затем опускает вниз руку, большим пальцем отодвигая в сторону скользкую пухлую половую губку. — Как бы она справилась без толстого члена, м?       — Ах! — Чимин пронзительно вскрикивает, когда ладонь альфы задевает его клитор и тут же тянется уже своей рукой ниже, чтобы переместить его руку на бусинку, что почему-то до сих пор остается без внимания, пока сам вновь выплевывает слова, которые совсем не вяжутся с его действиями. — Я бы справился без тебя!       — Конечно, детка, — снисходительно рокочет альфа, носом тычась во взмокшую шею. Он отталкивает лбом голову Чимина, чтобы получить больше доступа, а затем задерживает дыхание и обрушивается на киску чередой несдержанных ласк ладони, следом закрепляя все членом. А затем вонзает клыки в метку, обновляя ее и тут же зализывая укус.       Этого оказывается достаточно, чтобы истерзанный гормонами Чимин неожиданно для них обоих начал струйно кончать, заливая все вокруг барбарисом, что вырывается наружу вместе с оргазмом вслед за обновленной меткой.       Трясясь в диких конвульсиях, он орошает Чонгука непрекращающимся водопадом, после чего безвольно обмякает, на мгновение теряя связь с реальностью.       Чонгук кончает в то же мгновение, когда упругие мышцы стискивают его естество с мощной силой. Он забивает самку горячим семенем, чувствуя, как набухает узел, и позволяет ему сформироваться.       Дорвавшийся до омеги волк довольно рокочет, когда упивается сладким феромоном, и Чонгук переводит дыхание, упершись обеими руками в края столешницы.       Сознание все еще где-то блуждает, поэтому он оставляет все мысли на потом. Обхватив омегу под ногами, Чонгук с легкостью его поднимает и наощупь добирается до подсобного помещения, открывая дверь.       — Оу. Гнездо в цветочном. Как мило, — с укором говорит Чонгук, когда видит свою одежду на диване. — Могу я лечь в него?       — Ложись, — жмурясь от яркого света, Чимин закрывает глаза руками, тут же смущаясь из-за того, что альфа увидел его маленький секрет. Раскрыл тайну и явно остался этим недоволен.       А что он хотел? Сам виноват, что отдал их дом другому, не заботясь о комфорте своего омеги.       Чонгук выключает свет и садится на диван, помогая омеге удобно устроиться, и только потом ложится на бок, подтягивая к голове подушку.       Еще один кошмарно тяжелый день прожит. Осталось пережить течку.       — Тэхен вернулся домой, — спустя время говорит Чонгук, ощущая, что Чимин все еще не уснул.       — Странно, что ты не побежал за ним, — обиженно бурчит Чимин, ерзая на толстом узле, который не дает просачиваться наружу стремительно копящейся внутри возбужденной киски смазке.       — Побежал бы, — без утаек говорит Чонгук, — дела появились.       — Ну и беги, — чувствуя искренность чужих слов, Чимин дергается, понимая, что ничего не изменилось. Чонгук не хочет быть здесь. Не хочет быть с ним.       В готовых вновь намокнуть глазах начинает щипать, пока дыхание, только-только успевшее восстановиться, снова становится прерывистым.       — Успокойся, — твердо говорит Чонгук, выделяя мягкий древесный феромон, и подтягивает омегу ближе к груди, обнимая. — Я здесь. Хочешь ты этого или нет, это нужно твоей омеге. Пожалей хотя бы ее.       — Мне не нужна твоя жалость, — выдыхает Чимин, пока в его глазах собираются новые слезы. Он снова дергается, но на этот раз намеренно, пытаясь слезть с толстого узла альфы, что кинул ему свой член, как подачку.       — Лежи, — уже строго давит Чонгук, крепко удерживая омегу рядом с собой. Для верности он шевелит бедрами, немного толкаясь, пуская новые импульсы через чувствительные мышцы.       — Вали к своему Тэхену! — чувствуя, как к горлу подкатывает новый виток истерики, Чимин шлепает рукой по чужим литым бедрам, раскачиваясь на члене в попытке соскользнуть. Мысль о том, что альфа не хочет быть здесь, давит, терзая и разрывая все, что вновь начало собираться у него внутри.       Значит, все его слова, сказанные во время секса — ложь. Чимин не его. Чонгук не хочет, чтобы он был его и сам не хочет принадлежать ему. Он готов был уйти. Вновь бросить его одного. И если бы не узнал о течке, так бы и поступил.       Чимин не нужен этому альфе. Никогда не был и не будет. Его просто пожалели. Подобрали, как бездомного котенка, превратив в игрушку.       За что?       — Я сказал хватит, омега, — снова говорит Чонгук, но на этот раз с грудным рыком, что начинает усиливаться по мере того, как строптивая самка снова начинает показывать зубы. Он приподнимается и убирает волосы Чимина с шеи, еще раз кусая его, что сопровождается еще одним густым потоком спермы.       — Хватит отталкивать своего альфу, детка, — уже мягче добавляет он, с силой стискивая омежье бедро. — Сейчас мы вернемся домой, и я трахну тебя еще раз. Столько раз, пока наши запахи не захватят весь район.       — Я тебе не нужен! Не нужен… — голос Чимина слабеет, становится податливым, как и его тело, что вновь обмякает от подавляющей силы волка. Гормоны вновь сходят с ума, волчица желает подчиниться этому альфе и быть с ним, делая все, что он захочет. Чимин же… Чимин тихо плачет, обхватывая себя руками и думая о том, что ему вновь нет места в этом мире.       Некоторое время они все еще остаются сцепленными, а когда узел спадает, Чонгук обнаруживает задремавшего у себя на руке омегу.       Он аккуратно поднимается и застегивает штаны, после чего обтирает Чимина и выходит из цветочного вместе с ним на руках, укрыв его же пальто.       Бредя по темным улочкам, Чонгук думает обо всем и ни о чем одновременно. Сейчас, когда гормоны не кружат ему голову, он понимает, что в действительности не хотел бы всего того, что происходит сейчас.       Эта течка… Слишком невовремя. Не к месту. У них и без того кошмарные отношения, на носу переезд Тэхена…       Все это так давит на Чонгука, что он попросту не знает, куда себя деть. Разумом он понимает, что должен быть с омегой в течку, как хороший альфа, но он не хочет быть хорошим альфой тому, кто бесконечно его обвиняет в том, чего в помине не было.       Это… Здорово уязвляет. Оскорбляет его светлые чувства к Тэхену. Рушит то, что успело появиться к Чимину, стирая подчистую, будто ничего не было.       И если бы Чонгук был хоть каплю инициативнее к своей жизни, он бы обязательно нашел выход. Нашел бы в себе силы все это прекратить, сделал бы так, чтобы больше никто не страдал, но он… Не может.       Просто не знает, как не знал никогда. Именно по этой причине он никогда не задерживался в долгосрочных отношениях. Именно поэтому перебивался сексом, если этого требовал волк; именно поэтому эти первые его отношения до ужаса пугают и вгоняют в тупик. Ответственность, давящая на плечи, вынуждает буквально прижаться носом к земле.       Чонгук чувствует, как начинает задыхаться. От бесконечных придирок, от бесконечного недовольства, обвинений. Он по горло этим сыт.       Но бросить Чимина сейчас значит все усугубить. Поэтому Чонгук сделает все, что должен альфа в течку своей пары. С остальным они разберутся позже.       Чимин просыпается аккурат, как они заходят в квартирку. Ничего не понимая спросонья, все еще оставаясь где-то на грани сна и яви, он чувствует лишь родной любимый запах, присутствие своего альфы и дикое желание, что вновь скопилось у него между ног.       — Альфа… — тихо вздыхая, он тянется лицом выше, пока не находит наощупь сосредоточение древесного запаха. Такого вкусного. Такого родного. И такого желанного. — Мой альфа… — Чимин трется о чужую железу носиком, еле слышно хихикая и источая волны сладчайшего феромона на всю квартиру.       — Да, детка, — кивает Чонгук, когда разувается сам и снимает ботинки с Чимина. — Твой. Сейчас мы помоемся и продолжим, да? Как тебе план?       — Альфа… — поплывший как разумом, так и киской, Чимин совсем не вникает в смысл чужих слов, хихикая, пока его разувают, а стоит Чонгуку выпрямиться, вновь льнет к нему всем телом, прижимаясь горячими губами к пульсирующей железе. — Альфа, я так сильно тебя хочу…       — Сейчас, малыш, — урчит Чонгук, прижимая омегу к себе.       В душе он не тратит много времени — обмывает Чимина, насколько это возможно, а затем вытирает и выносит в кровать, где, уверен, к утру уже будет сооружено гнездо.       Эта ночь, как и последующие, точно пройдут без сновидений, потому как на них попросту не останется сил.       — М-м-м… — стоит им оказаться на прохладных простынях, как Чимин снова прижимается всем телом к альфе, настырно вынюхивая самое вкусно пахнущее местечко. — Так хорошо пахнешь, альфа. Так чисто. Только собой…       Чонгук подтягивает его ближе, начиная урчать и разминать мягкое тело ладонями, выпуская еще больше древесного феромона.       Если бы… Если бы Чимин всегда оставался таким… Спокойным и ласковым, может быть, все это не превратилось бы в кошмар. Лежа рядом с омегой сейчас, когда он такой покладистый и ручной, Чонгук понимает, что мог бы стерпеть что угодно. Выстоять любую бурю, лишь бы она обошла стороной их гнездо.       Но все это, к сожалению, всего лишь ослепительное действие набирающей силу течки.       Разум Чонгука все еще остается в сознании, несмотря на сильный барбарисовый аромат, и он все время гоняет мысли о том, что для Чимина вообще есть любовь, и в чем она проявляется.       Он говорил, что любит его. Но разве слова в его, Чонгука, мире, имеют хоть какой-то вес? Никогда не имели.       В пьяном угаре, в полнейшем беспамятстве, когда мать забывала о своем безумии, она тоже говорила, что любит его. Прижимала грязными руками к вонючей рубашке и укачивала, как младенца, а на следующий день снова гоняла его по углам, маленького ребенка, который что бы ни сделал, был ей неудобен.       Поэтому… Что для него значат слова об омежьей любви?       Он знает, что его любит Хан. Он воспитал его, как родного, делил с ним свою еду, выхаживал во время болезней. Он знает, что его любит Черин. Неоднократно она спасала ему жизнь, всего-навсего позволяя заработать на чашку риса собственным трудом, чтобы не сгорать со стыда; знает, что его любит Тэхен.       Им всем никогда не нужны были слова — Чонгук чувствует это и так. Всегда чувствовал.       Но как можно поверить в то, что не подкрепляется действиями? Почему Чимин говорит ему о любви, а затем снова и снова обвиняет? Разве он мало для него сделал? Разве не дал понять сразу, что он никогда не будет таким, как Джин, или другие альфы, о которых Чимин мечтал?       Что, если это была лишь пыль в глаза для того, чтобы иметь кров над головой? Чимин бросил его сразу, как Джин закинул удочку. Стоило ему поманить омегу перспективой и пачкой денег, он вцепился в него клешнями и не отпускал даже тогда, когда все вокруг твердили, что он лишь фасад и прикрытие Джиновому пороку.       И вернулся сразу, когда снова остался ни с чем. Что, если он просто… Удобен Чимину?       В чем появлялась его любовь? В желании заработать денег? Но ему никогда не нужны были деньги, ведь любовь — это совсем не про них. В желании получить удовольствие, как сейчас?       Но для этого не обязательны столь громкие слова, Чонгук имел множество отношений, что были завязаны на плотских потребностях. Он бы и… Не возражал, если бы Чимин предложил такой вариант.       Он сам дурак. С самого начала. Просто понадеялся, что у них действительно что-то получится, что его… Действительно любят.       Но, к сожалению, этой любви он так и не смог ощутить. Все, что он получает от омеги, можно свести к кровати и бесконечным амбициям, которые касаются их бизнеса. Чимина бизнеса. Даже когда Чонгук подарил ему это, ничего не изменилось.       Стало только хуже.       Но глядя на него, такого нежного на этих простыня, он думает о том, что хотел бы, чтобы Чимин и правда его полюбил. По-настоящему. Так, чтобы не оставалось ни малейших сомнений…              Но пока они его обуревают, Чонгук не способен увидеть, что уже имеет то, чего хочет. Что Чимин уже его любит, просто маленькое омежье сердце не выдерживает конкуренции с тем, кто появился в жизни альфы задолго до него. А отсутствие опыта не позволило набраться мудрости, чтобы увидеть чуть больше, чем показывают ему альфы, выступающие перед ним единым фронтом.       Чимин — всего лишь молодой неопытный омега, у которого не хватает сил выстоять сразу перед двумя альфами, закаленными улицами и тяжелыми судьбами, тогда как самого Чимина вытолкнуло в большой мир, к которому его никто не подготовил и где все прочитанные им книжки, все сданные экзамены оказались попросту бесполезны.       Он так сильно влюблен в альфу, но так же сильно на него обижен... Так же сильно ему не верит, как и Чонгук.       Замкнутый круг, из которого оба они не видят выхода.       Но сейчас им и не нужно его искать. Сейчас весь мир поставлен на паузу, пока Чимин ласково целует чужую крепкую шею, сминая маленькими ладошками мощные плечи, чью силу он так любит ощущать под нежными пальчиками.       — Альфа такой сильный, — тут же озвучивает он свои мысли, с восторгом ощупывая крепкие плечи. — Такой большой…       — Да, детка, — урчит Чонгук, чуть отклоняя голову в сторону и прикрывая глаза.       Они насладятся этим периодом вместе. А уже потом Чимин объяснится за свой поступок и свое поведение. Но все это позже.       Чонгук медленно переворачивает омегу на спину, нависая сверху. Наконец-то одежда не мешает ему любоваться мягким здоровым телом. Он обводит взглядом тяжелую грудь, а затем сжимает ее руками, наслаждаясь приятными ощущениями.       А затем спускается вниз к пышным бедрам, разводя их в стороны и устраиваясь между.       — Нет! — Чимин, громко хихикая, давит на плечи альфы, пытаясь опустить его ниже. — Полижи.       Чонгук беспрекословно ложится на живот, вдыхая концентрированный барбарисовый аромат, а затем сразу же накрывает мокрую киску всем ртом, языком подцепляя дырочку.       — Ах, альфа! Мхм… — Чимин развязно стонет, выгибаясь всем телом и шире разводя покрытые смазкой ноги, между которыми так красиво смотрится его альфа. Он тянется рукой ниже, сгребает его волосы, впервые за все время по-настоящему оценивая то, насколько они стали длинными. И нагло тянет за них, заставляя Чонгука оторваться и вернуть на него подернутый дымкой взгляд.       Чонгук смотрит голодным волком. Черные глаза едва не светятся в темноте, и даже когда он находится у омеги в ногах, выглядит при этом самым опасным хищником, который вот-вот сделает бросок и вцепится в свою жертву.       — Что такое, омега? — медленно хрипло рокочет Чонгук, облизывая мокрые губы.       — Просто захотелось потянуть, — хихикает Чимин, вновь дергая черные волосы на себя. — Удобно.       — Развлекайся, — дает добро Чонгук, а сам возвращается к делу, вновь уделяя все свое внимание горячей припухшей из-за прилившей крови киске.       Чимин и правда играется, то и дело срываясь на тихие хныканья, когда альфа делает ему особенно приятно, но ласка не настолько интенсивная, чтобы он начал сходить с ума. Сейчас она скорее ощущается как приятная прелюдия к чему-то более захватывающему.       И Чонгук дает ему время пофантазировать о том, чего же Чимин хочет. С удивлением он замечает, что сейчас его разум кристально чист и из него исчезло все лишнее. Все их проблемы, ссоры. Другие люди и собственное стеснение. Чимин чувствует себя единым со своим альфой. Так, будто это было всегда. И так, будто будет в будущем. Тоже всегда. А потому совершенно раскованно вновь тянет его за волосы, заставляя обратить на себя внимание.       — Я хочу так же.       Чонгук дергает бровью, не совсем понимая, что омега имеет ввиду.       — О чем ты, детка? Тоже хочешь попробовать чью-то киску? — подмигивает он со смешком, поднимаясь обратно и вытирая рот тыльной стороной руки.       — А это вкусно? — тут же с любопытством спрашивает Чимин, с вожделением наблюдая за альфой, но тут же сводя ноги, как только тот хочет пристроиться между ними.       Однако Чонгука это никак не останавливает. Он вновь открывает для себя врата в рай, беспардонно втискиваясь между бедрами, и прижимается горячим тяжелым членом прямо к лону, что обжигает его таким же теплом.       — Нет, — тут же отвечает Чонгук, склонив голову, когда представляет Чимина с другим любовником. — Отвратительно. Тебе не понравится, — подмигивает он, а сам слегка двигает бедрами навстречу, прокатываясь всем стволом по скользким губкам.       — Ах, ну ладно, — Чимин пожимает плечами, чуть подвиливая собственным тазом, но дальше не двигается. — Я все равно говорил не об этом, — он ведет маленькой ладошкой ниже, сминая собственную тяжелую грудь, гладя пухлый животик, а после опуская ладошку на киску, втискиваясь между членом и накрывая ее целиком. — Я хочу, чтобы ты брал меня, держа за волосы.       — Это больно, детка. Тебе тоже не понравится, — Чонгук целует у него за ушком, спускаясь горячей лаской на шею и ниже к ключицам и нежной зоне декольте.       — Но я хочу, — хнычет Чимин, твердо уверенный, что ему такое нравится. Ведь Чонгук уже срывался и брал его, как настоящее животное... — Хочу, чтобы ты развернул меня, поставил на колени и отодрал, как последнюю шлюшку, — с восторгом выдыхает он, впервые в жизни произнося подобные слова, которые сейчас кажутся ему естественными и правильными.       — Думаю, с этим я справлюсь, ведь ты так плохо вел себя в эти дни, омега. Такой непослушный… — рокочет Чонгук, а затем рывком переворачивает его на живот, когда смещается в бок. Его руки тут же, точно куклу, выгибают Чимина над постелью, заставив его упираться руками и коленями в матрас, и звонко шлепают по пока что белоснежным ягодицам.       — Кто плохая омега, м? — рокочет он, поглаживая место удара ладонью.       — Я! — тут же с восторгом вопит Чимин, начиная вилять задницей. — Я плохая омега!       — Верно, детка, — урчит Чонгук, а затем шлепает по ягодицам еще раз. И еще раз. И еще, пока кожа не становится горячей и алой.       Чимин приходит в настоящий экстаз, истекая так сильно, будто течка уже началась. Но он помнит, что до нее еще неделя. И что все это время альфа может делать с ним все, что угодно, без последствий. О чем он тут же и заявляет:       — Хочу, чтобы ты делал со мной все, что захочешь! — взбудораженно выпаливает он, виляя багровой задницей, что так приятно саднит. — Хочу быть только твоим, альфа.       — Ты мой, — тут же рычит Чонгук, — никогда не забывай об этом.       Он пристраивается бедрами к чужим, а затем одним слитный движением толкается в омегу, заполняя собой до краев.       Одна его рука упирается в омежью поясницу, а второй он накручивает на кулак волосы, подтягивая голову ближе, из-за чего Чимину приходится выгнулась сильнее. А затем начинает неистово трахать. Так, что смазка в ту же секунду вспенивается и брызжет вокруг, а голая кожа звонко шлепается друг о друга, смешиваясь с рыками и громкими стонами.       — Твой-твой! — громко визжит Чимин, наслаждаясь сочетанием легкой боли от натяжения волос и тем, как невероятно приятно толстый член скользит в его дырочке. — Чонгук! Альфа! — кричит он, плача от радости и восторга, что дарит ему этот ствол и этот волк. — Сильнее, альфа, сильнее!       И Чонгук долбит его сильнее, удерживая на одном месте, чтобы полностью удовлетворить предтечную самку.       Вот только и этого Чимину становится мало. Он хочет еще больше. Еще сильнее. Хочет быть поглощен этим волком. Хочет задохнуться им. И снова озвучивает свое желание вслух, ничего более не стесняясь:       — Хочу в рот! — громко кричит он, пытаясь пересилить шум шлепков и чужого рычания. — Возьми меня в рот, альфа!       — Не указывай мне, омега, — тут же рычит Чонгук, а затем выпускает густое подавляющее облако феромонов, выпутывая ладонь из влажных волос. Он берет Чимина за шею и вдавливает лицом в кровать, оставляя попку высоко поднятой, и шлепает по ней, продолжая долбиться.       Чимину остается только громко хныкать, рыдая на чужом члене и мечтая о большем. Мечтая в ротик. Мечтая в попку. Мечтая в каждую из своих дырочек, чтобы почувствовать Чонгука везде и сразу.       Они не отпускают друг друга почти до самого рассвета. Останавливаясь на небольшие передышки, они приходят в себя, а затем снова набрасываются друг на друга под действием феромонов.       И у Чонгука действительно не остается времени и сил на сновидения. Как и вариантов отсиживаться дома, пока у него заживает лицо, ведь омеге в любой момент снова может понадобиться его член.       А потому на следующий день он идет с Чимином в цветочный вместе, планируя просто подстраховать.       Просто на всякий случай.