Эрика

Девять лет назад       Тишина в квартире кажется оглушительной. Здесь всегда так, когда ее нет дома, и ему впору бы радоваться этому, да только она не приносит покоя, а лишь неподъемным грузом ложится на плечи и давит к полу. Чонгук привык к ней. Затишье перед бурей, короткая передышка, которая всегда отравляет ожидание чего-то неизбежного и каждый раз нового.       Он стоит у плиты в крохотном вонючем уголке, что зовется кухней. Запах старого жира и прокисшей еды въелся в стены, в занавески, в саму кожу. Однако сейчас этот смрад перебивает слабый, вполне себе аппетитный аромат готовящегося риса. Он следит за паром, поднимающимся из кастрюли, а в голове звенящая пустота. Действуя на автомате, он кладет в мгновение треснувшее яйцо в кипяток, переводя взгляд на покрытые смольным от сигарет налетом часы, чтобы засечь время. И ждет, не сдвигаясь с места.       Слух напряжен до предела. Он анализирует то, что доносится из-за тонких картонных стен: хлопнувшая где-то дверь, скрип шагов по дощатому полу, приглушенный смех из другой квартиры. Сердце на каждый шорох сжимается, замирает, а потом снова начинает колотиться, позволяя завязанному в животе узлу тревоги немного ослабнуть.       Сегодня, может, пронесет. Может, она уже где-то спит. Может, у нее есть деньги и она не вернется до утра.       Мысли путаются, в голове вереницей проносятся кадры того, как он может провести сегодняшний вечер. Было бы хорошо, действительно не вернись она сегодня. Так бы он смог сделать домашку, которой не касался несколько дней. И, быть может, выспался бы в кои-то веки, чтобы впервые за эту неделю появиться в школе.       Он моет свою тарелку сразу после еды. Вытирает краем футболки (единственная чистая вещь, что он смог обнаружить) насухо, ставит в шкаф. Часть столешницы, где он обычно ест и пытается сделать уроки, едва не сияет среди всего этого хаоса, что творится вокруг. Остальное больше походит на свалку: горы грязной посуды, пустые бутылки из-под дешевого соджу, смятые пачки сигарет, пожелтевшие бычки и местами толстые слои пятен неизвестного происхождения. Когда он был младше, то действительно пытался все это убрать — изо дня в день не выпускал из рук тряпку, что раньше была чьей-то одеждой, бегал в конец улицы с ведром, чтобы набрать из колонки воды (обязательно оттуда, иначе чем им пришлось бы оплачивать счета?) и выносил мусор. Но чем старше он становился, тем меньше видел во всем этом смысла. За один вечер квартира вновь превращалась в мусорный контейнер, и ему приходилось начинать заново. Со временем он оставил эту идею, а дома старался проводить как можно меньше времени. Просто потому, что находиться здесь было невозможно.       Погасив тусклую лампочку над столом, он перемещается в свой уголок с расстеленным на полу одноместным футоном. И едва его спина касается холодной стены, со стороны входной двери слышится скрежет ключа в замочной скважине.       Все внутри него натягивается до предела, а к горлу сразу подступает тугой ком, мешая дышать.       Дверь с силой распахивается, ударяясь о стену, а затем в помещение вваливается она. За ней шлейфом следует затхлый аромат перегара и чего-то с улицы вместе с холодным осенним воздухом. Она что-то бормочет себе под нос, лицо заплывшее, взгляд мутный, плывущий, а сами глаза выглядят как две круглые стекляшки. Сумка с ее плеча с грохотом падает на пол, и по характерному звону он понимает, что сегодня ей снова удалось каким-то чудом раздобыть новую дозу. Его тело превращается в камень, он статуей сидит в самом углу, притворяясь, будто его здесь нет. Может, она не заметит…       Но ее взгляд, блуждавший по полу, вдруг скользит на него. И фокусируется. Она долго сканирует его позу, всматривается в лицо, как будто не может понять, кто перед ней. Но как только осознание пробивается сквозь ее занесенный алкогольным дурманом мозг, лицо искривляется, будто она увидела что-то до омерзения неприятное.       — А, — хрипит она, опираясь о косяк. — Притих тут. Как крыса.       Он опускает глаза, беззвучно выдыхая. Главное не отвечать ей. Не провоцировать, не создавать почву для конфликта, не поддаваться на ее попытки вывести его из себя.       — Я с тобой разговариваю! — ее резкий голос становится громче. — Никакого уважения! Совсем обнаглел. Хозяйничаешь тут, как будто платишь за все! — она, наконец, избавляется от обуви, швыряя ее к вешалке, и проходит до кухни. И снова ее взгляд обращается к нему. — Чем это пахнет? — с явной претензией спрашивает она, пытаясь принюхаться. — Опять жрал здесь втихушку? Мелкий крысеныш.       Он молчит, сжимая кулаки по бокам от себя. Все эти слова не имеют значения. Она безбожно пьяна, а на утро снова забудет, будто ничего не было.       — Весь в своего папашу, уродец, — продолжает она, шатко добравшись до холодильника, чтобы утрамбовать туда несметное количество бутылок. — Такой же немощный, жалкий. Он сдох, чтобы от меня сбежать, а ты все еще на моей шее сидишь. Нахлебник. Даже рожей не вышел. Вечно лупишься этим своим наглым взглядом, как будто имеешь право кого-то судить. Щенок! — она с силой захлопывает дверцу холодильника, из-за чего тот трясется. Сверху падает пустая коробка от хлопьев, и она пинает ее, не заботясь о том, что ее давно следовало бы выбросить.       Каждый ее плевок Чонгук стоически терпит, впиваясь ногтями в мягкую кожу ладоней. Полумесяцы, что остаются следами, едва не кровят от силы, с которой он сжимает кулаки. Однако где-то внутри него зарождается тепло. Почти мимолетное, неуловимое, но с каждым гадким словом, что срывается с ее губ, оно набирает силу, разрастаясь и заполняя собой каждую клеточку окаменевшего тела.       — Гляди на него! Ты оглох?! Отвечай матери, неблагодарный выродок! — она откупоривает бутылку и осушает почти половину за раз. — Ни на что негодный сопляк.       В груди у него начинает что-то подниматься. Тепло превращается в горячий сгусток непонятной энергии, как если бы он готовился к долгому забегу. Адреналин достигает самой высокой метки шкалы, и тело его начинает самопроизвольно подергиваться.       — Лучше бы я… — она давится пойлом, кашляет, вытирает выступившие на глазах слезы засаленным рукавом. — Лучше бы я тебя не рожала! Это все из-за тебя! Ты разрушил мою жизнь! Не проходит ни дня, чтобы я не жалела о том, что решила тебя оставить! — ее голос перерастает в визг.       А звон в его ушах превращается в ультразвук, надвое разрезая сознание, отделяя все то, что он так скрупулезно прятал, от грязного, постыдного, во что она окунает его изо дня в день. Внутри что-то щелкает. Все чувства, что он испытывал прежде: страх, тревога, напряжение… Все это взрывается подобно воздушному шару, оставляя после себя пороховой песок. А затем все это вспыхивает ярким пламенем.       Он поднимает голову.       Его распахнутые глаза в упор смотрят в ее лишенное интеллекта лицо, он медленно поднимается, и только тогда она стихает, попятившись. В ее собственных глазах мелькает что-то подобное страху, но он уже не способен разобрать ни чувств, ни эмоций. Ярость, которая топит его с головой, подобно брыкающемуся зверю в клетке, отчаянно ищет свой выход.       Он не говорит ни слова. Из груди рвется звериный рык, раздирая связки. Тот гортанный, надрывный, глубокий, будто у загнанного в угол животного, которое отчаянно хочет защититься. А следом за ним по спертому воздуху распространяется прогорклый древесный феромон, что приводит ее в чувства.       — Только попробуй, — она пытается угрожать, однако голос подводит ее. Срывается, становится тоньше, едва не плаксивым.       Но он ничего не делает. Лишь проходит мимо, едва задев ее плечом, чтобы обуться и громко хлопнуть дверью.       Похоже, школа отменяется.

***

      Холодный ночной воздух обжигает легкие, но он все равно хватает его большими прерывистыми глотками, будто рыба, выброшенная на берег. Он бежит, не разбирая дороги, а ноги сами несут его по темным узким проулкам меж гаражей и прочих состарившихся застроек. Фонари здесь горят через один, отбрасывая рваные, искаженные тени на подбитый асфальт. В воздухе витает ощущение надвигающегося дождя, черное небо занесено сизыми тучами, отрезая возможность разглядеть тусклые звезды.       Щеки горят от слез, которые он даже не чувствует. Те текут сами по себе, смешиваясь с холодным потом, и он смахивает их тыльной стороной ладони с таким остервенением, словно хочет содрать с себя кожу. В ушах все еще звоном стоит ее голос, а внутри пустота, выжженная огнем вспышки первобытного гнева, который все еще не исчез, но затаился, поджидая удобный момент, чтобы найти выход.       Единственная связная мысль, которая бьется в воспаленном мозгу в такт его бешено колотящемуся сердцу — Тэхен. Ему как можно скорее нужно добраться до него.       Он не видит ничего вокруг. Не слышит проезжающих мимо машин, не оглядывается назад, лишь стремительно несется вперед, сам не понимая, от кого или чего убегает. Может быть, от самого себя. Сейчас он и это не в состоянии осознать.       Взлетев вверх по лестнице, он проносится мимо дверей, а когда останавливается у нужной, долбит по ней с такой силой, будто его жизнь зависит от того, как скоро она откроется.       Через мгновение в проеме возникает Тэхен — в мятых спортивных штанах, с телефоном в руке и настороженным взглядом. Увидев Чонгука — растрепанного, дрожащего, с дикими, остекленевшими глазами, — его лицо тут же вытягивается, а затем он отступает в сторону и втягивает друга внутрь.       — Заходи, — голос Тэхена низкий, твердый, и Чонгук прислушивается к нему, стараясь не отвлекаться на гул в голове.       Он вваливается в квартиру. Здесь пахнет едой, табаком и свежим кондиционером. Кажется, перед его приходом Тэхен принес вещи из прачечной. Он стоит посреди маленькой прихожей, дыша, точно загнанный зверь, и не может вымолвить ни слова. Взгляд суматошно бегает с одной стороны на другую, и когда встречается с чужим, он замирает, будто пытаясь телепатически передать все то, что жжется внутри и не может выйти словами.       Тэхен закрывает дверь на ключ, откладывает телефон и наливает в стакан холодной воды. Чонгук машинально берет его, руки так сильно дрожат, что вода расплескивается под ноги. Он делает жадный глоток, а потом еще и еще, пока тот полностью не становится пустым. Тело все еще бьет мелкой, неконтролируемой дрожью. Он даже не надел куртку, хотя на улице уже холодно.       — Она… — пытается он выдавить из себя, но голос срывается на хрип. — Она снова…       Говорить об этом вслух практически невозможно. Он ненавидит себя за то, что должен все это терпеть, ему стыдно, что он родился в такой семье, но Тэхен никогда не нуждался в каких-либо объяснениях.       Контроль, который он до этого мгновения пытался удерживать, рушится. Стакан выскальзывает из его рук, падает на пол, но, к счастью, не разбивается, а только катится к чужим ногам, оставляя после себя мокрый след. Чонгук хватается руками за голову, словно пытаясь сжать череп, который вот-вот разлетится на куски. Истерика накрывает его бушующим торнадо — порывистые, надрывные рыдания сотрясают все тело, слезы градом льются из глаз, капая на местами протертую футболку. Он воет в ладони, которыми закрывает лицо, скулит, как побитый щенок, а затем скрючивается, опускаясь коленями на пол.       Тэхен молчит. Он знает, что никакие слова здесь не помогут. Он просто садится рядом, прислонившись спиной к стене, и молча ждет. Поглаживает Чонгука по спине несвойственно тяжелой для подростка рукой и зарывается пальцами во взмокшие волосы, слегка потрепывая их.       Проходит несколько минут. Судороги постепенно стихают, рыдания превращаются в прерывистые всхлипы. Чонгук вытирает лицо рукой, оставляя на коже грязные разводы. От былых чувств не остается и следа. Стыд выжигает все остальное, и он не может поднять глаза.       — Извини, — хрипит он, не глядя на друга.       — Заткнись, — мягко говорит Тэхен, закатывая глаза. В чем-чем, а в извинениях он точно не нуждается. — Выйдем. Воздуха глотнешь.       Они выходят на улицу. Осенняя ночь непривычно тиха. Они молча идут вдоль гаражей, не придерживаясь определенного курса. Чонгук засовывает руки в карманы джинсов, стараясь загнать внутрь остатки дрожи, а Тэхен закуривает, выпуская колечки дыма в прохладный воздух.       Впервые в жизни он задумывается о том, чтобы забрать чужую сигарету. Руки действуют быстрее мыслей — дрожащие пальцы берутся за теплый влажный фильтр и без промедлений подносят к губам. Курить он не умеет, но сейчас ему кажется, что это не так важно — делает крепкую затяжку и тут же задыхается от боли в глотке, закашливаясь. Тэхен отбирает курево назад и ухмыляется.       — Мелкий еще, чтоб курить.       — Ты всего на год старше, — тут же обиженно кряхтит Чонгук, все еще проживая свое первое знакомство с табаком. Несмотря на то, что он едва не задохнулся, интерес подстегивает его снова. — Научи.       На лице Тэхена снова расползается ухмылка. Без слов он делает глубокую затяжку, а затем останавливается напротив Чонгука и холодной ладонью притягивает к себе за затылок, едва ощутимо прикасаясь губами к губам. По инерции приоткрыв рот, Чонгук чувствует, как внутрь проникает теплый пощипывающий воздух со смолистым вкусом.       — Дыши, — шепчет Тэхен, не отстраняясь, и Чонгук делает медленный вдох. На этот раз спазм не такой сильный, и он выдерживает его, до конца втягивая сигаретный дым в легкие. А затем медленно выдыхает обратно, и Тэхен первым сокращает дистанцию, впиваясь в губы жадным поцелуем.       Он не длится долго. Чонгуку не хватает воздуха, и Тэхен задорно смеется, на этот раз самостоятельно всовывая ему в пальцы сигарету.       — Никаких резких движений. Втягивай медленно и немного на первый раз, они крепкие.       Чонгук действует по инструкции, и у него действительно получается. Заметно ободрившись из-за нового приобретенного навыка, он неспешно курит и бредет дальше.       А затем из-за гаражей доносится пьяный галдеж и гогот, которые в миг рушат воцарившееся внутри него спокойствие.       Он ненавидит пьяных людей. Сами мысли о них превращают его тело в напряженную струну, готовую вот-вот лопнуть, а сейчас, когда он все еще находится под влиянием сильных чувств из-за матери, которая в очередной раз нашла повод сорваться на нем, он вновь проваливается в это отвратное состояние, когда все, на чем концентрируется его мозг — выживание. Защита. И борьба. С самим собой, обстоятельствами, реакциями тела, которые с каждым разом все труднее и труднее контролировать.       Когда из темноты вываливается трое шатающихся парней, он уже знает, что ничем хорошим это столкновение не закончится. Потому что он знаком с ними, потому что они уже не один раз задирали его и цеплялись к Тэхену, пока его не было рядом. Местное отребье, зовущее себя королями. Тьфу. Старший, Гинхо, с хищным оскалом, превращающим его рожу в подобие звериной маски, замечает их первым. Его пьяные глаза скользят по Тэхену, а затем с презрительным интересом останавливаются на Чонгуке.       — О, смотри-ка, кто тут, — протягивает он, пошатываясь. — Сиротка-щенок. Че, из конуры выгнали? Опять мамаша надралась?       Его прихвостни мерзко хихикают, прячась за спиной «вожака». Тот старше Чонгука на три года, но сейчас эта разница растворяется между ними, смешиваясь с холодным воздухом и запахом перегара.       Чонгук замирает. Вся кровь схлынывает от лица, а затем приливает обратно горячей густой волной. Он молчит. Сжимает кулаки в карманах.       Не обращай внимания. Просто иди мимо.       — Че он такой тихий? — продолжает Гинхо, подходя ближе. От него разит дешевым табаком и водкой. — Ну-ка, расскажи, чмошник, как там твоя пьющая… мама-а-а-ашка?       Он растягивает последнее слово, явно наслаждаясь своим мнимым превосходством. И если раньше его действительно можно было так назвать, то теперь Чонгук не уверен, что сможет смолчать. Рубильник спокойствия, и так удерживающийся на соплях, грозится вот-вот рухнуть.       Тэхен делает шаг вперед, вклиниваясь между ними. Чует, что дело неладно.       — Отвали, Гинхо. Идите, куда шли.       — А ты че лезешь? Решил поиграть в дочки-матери, пидорас мелкий? — Гинхо продолжает зубоскалить, в уголках ртах виднеется побелевшая пена слюны. Он смотрит поверх плеча Тэхена прямо Чонгуку в глаза. — Ты че, даже постоять за себя не можешь, доходяга? Настолько жалок, что прячешься за этого гомосека?       Оглушительный грохот в сознании заставляет Чонгука дернуть головой. Он жмурится, пытаясь избавиться от звенящего в ушах ультразвука, но тот лишь нарастает, заставляя каждую мышцу тела налиться горячим свинцом. Ярость, доселе томящаяся в нем годами, так и рвется наружу. Сегодня у нее будет пир.       Весь мир сужается до насмешливого лица Гинхо, а фокус буквально прилипает к его шаткому телу. Волк внутри Чонгука с немыслимой скоростью пропускает через сканер наилучшую тактику, не дав ему времени на обдумывание. У него больше нет цели терпеть.       Он терпел издевательства матери пятнадцать лет. Почти столько же холод и отстраненность отца. Больше он терпеть не намерен.       Тэхен, почувствовав изменение вязкого феромона, оборачивается и хватает его за руку.       — Чонгук, нет. Не…       Но поздно. Он уже ничего не слышит.       Вырвав из хватки руку, он сам поражается тому, как легко ему удается это сделать. Кажется, будто тело парит над землей, и ему не нужно использовать собственные ресурсы, чтобы шагать, двигаться, дышать.       Первый точно выверенный удар приходится на горбатую переносицу. Железный кулак, стиснутый до кровавых полумесяцев в ладонях, припечатывается аккурат в рожу Гинхо, а следом раздается неприятный, влажный хруст.       Гинхо даже не вскрикивает — только хрипит и отшатывается назад, еле удержавшись на ногах. Его дружки тут же пытаются вступиться за братка, однако тот шикает на них и они, точно две дворняги, поджимают хвосты, нервно переглядываясь.       На секунду воцаряется гробовая тишина. Мгновения Чонгуку хватает, чтобы броситься на обидчика. Он без труда валит его на спину и садится верхом, молотя кулаками, точно по боксерской груше. Быть может, не будь Гинхо безбожно пьян, он бы дал сдачи, но быстро выйдя из строя, он даже не может приподнять руку, не то чтобы противостоять взбешенному подростку.       Перед глазами у Чонгука алая пелена. Свист и гул, нарастающие в голове, только усиливают его ярость, его гнев, что выплескивается из него потоками удушающего тяжелого феромона, которого на мгновение пугается даже Тэхен.       Он никогда не видел Чонгука таким.       — Чонгук! Остановись! Ты убьешь его! — кричит он, пытаясь схватить его за руки и оттащить. Но Чонгук неудержим. В этот момент он не человек, а воплощение слепой мести, хотя первоисточник все равно остается безнаказанным. Сидит дома и глушит алкоголь, проваливаясь в забытье, а потом все по новой.       В голове звучит ее голос, ее грубые обзывательства, под кожей компульсивно бьется адреналин, перемешанный с яростью и желанием отстоять себя, свои честь и достоинство, доказать самому себе, что он больше не слабак и он может себя защитить. От матери, от гребаного Гинхо, от целого мира, если тот на него ополчится.       У маленького звереныша прорезались зубы.       Горячая кровь на его голых руках, кажется, ползет выше до самых локтей. Он не замечает, как начинает лить дождь, не слышит надсадных криков Тэхена и уж точно не может различить, что хрипит Гинхо. Да и хрипит ли он вообще? Может, это его собственный рык деформированно доходит до мозга?       Его это не волнует. Тело, находящееся под властью чего-то ранее неведомого, срывает все напряжение на почти бездыханном теле. Кулаки с чавкающими влажными звуками приземляются в расквашенное лицо (если его можно так назвать), кровь брызжет ему на лицо, на футболку, попадает в рот, отчего он сразу отплевывается.       А затем все резко заканчивается, стоит громкой сирене прорваться сквозь тонкий ультразвук.       Дружки Гинхо, судя по всему, уже вызвали полицию. Хотя, быть может, это сделал кто-то из соседей. Во всех окнах зажигается свет, а за занавесками виднеются недовольные рожи.       Кулак, занесенный для очередного удара, замирает в воздухе. Его взгляд падает на то, что творится под ним. Гинхо лежит без сознания, а его лицо превратилось в неузнаваемое кровавое месиво.       Холодный, пронзительный ужас сковывает все его тело, и он вдруг впервые чувствует, как сильно замерз. И тогда он снова начинает дрожать, всхлипывая так жалобно, как способен лишь маленький ребенок.       Силы окончательно покидают его. Он позволяет Тэхену стащить себя с лежащего на земле тела. Он стоит, тяжело дыша, с окровавленными руками, и смотрит на то, что осталось от Гинхо. Жив ли он?       Бело-синяя полицейская машина резко тормозит рядом, окатывая брызгами ноги Чонгука. Тот врос в землю, даже не думая бежать. Выходят двое офицеров. Усталые лица, профессиональное безразличие, подернутое снисходительностью пренебрежение. Они окидывают взглядом пространство: двух датых хулиганов совершеннолетнего возраста, размазанного по земле Гинхо, бледного, но собранного Тэхена и Чонгука, залитого чужой кровью с обезумевшим взглядом.       — Кто начал? — лениво спрашивает старший, доставая блокнот.       Тэхен начинает что-то говорить, пытаясь объяснить произошедшее, но офицер даже не слушает. Его взгляд безразлично и ленно скользит по светящимся окнам, по обшарпанным стенам гаражей и некоторым зевакам, которые поимели наглости высунуться наружу.       — Ты в курсе, сколько тебе светит за это, малец? — спрашивает второй, помоложе, пока его старший занят допросом.       Чонгук не может ответить. Снова смотрит на Гинхо, а затем себе под ноги. Сейчас, когда гнев растворился, он понимает, что ни за что не сделал бы этого снова. Он… Он ведь вообще никогда ни с кем не дрался…       — Молись, чтобы это сочли тяжкими телесными, а не покушением на убийство. Может, в таком случае срок будет не таким большим. Посидишь годик-другой в исправительном, походишь к мозгоправу, а там, глядишь, и отпустят, если будешь хорошо себя вести. Ты, вообще, кто такой?       Ответить он не успевает. Из тени появляется еще одна фигура, и Чонгук узнает в нем дядюшку Хана в теплой стеганой жилетке, что держит неподалеку забегаловку. Он проходит мимо, и Чонгука обдает жгучим стыдом за то, что он совершил. Тут явно нечем гордиться. Столько лет потратить на воспитание мальчика, чтобы он в итоге стал преступником…       Дядюшка Хан молча подходит к старшему офицеру. Они отходят в сторонку, о чем-то переговариваются, и Чонгук видит, как в темноте мелькает пачка купюр, быстро переходящая из рук в руки, скрытая рукавом. Разговор длится с минуту, после чего служивый с довольной физиономией возвращается к напарнику, выдирая из блокнота листок.       — Местные отбросы сами нарвались, — бурчит он, кивая на лежащего Гинхо и его трясущихся, как осиновые листья, дружков. — Скорая заберет. А тебя, — он тычет пальцем в Чонгука, — мы отвезем домой. Предупреждаю в первый и последний раз. Будешь драться — в тюрьму сгноим. Понял?       Чонгук сразу же понимает, что это не правосудие. Хан, заплативший за него денег, смотрит на него с сожалением, и это вызывает новый прилив стыда, едва не заставив его воспламениться по новой. Дождь смывает с него чужую кровь, однако футболка, насквозь пропитавшаяся ею, остается покрытой бурыми пятнами.       Спасительная, унизительная сделка с полицией прошла на ура. Ему бы впору обрадоваться, да только мыслей сейчас нет никаких. Он так сильно выжат, что хочет просто исчезнуть. Как ему теперь смотреть в глаза дяди Хана?       Он молча кивает полицейским, не в силах вымолвить ни слова, а затем его сажают на заднее сиденье служебной машины. Он не видит лица Тэхена, который остается стоять у обочины, и не смотрит на Хана. Трусливо отворачивается и наблюдает за тем, как крупные капли дождя барабанят по стеклу. Стягивающая, не до конца смытая с лица и рук кровь начинает подсыхать.       Полицейские молчат всю дорогу. Его высаживают по названному адресу (хотя старший офицер и так знает, откуда мальчишка), и они вдвоем заходят в вонючую квартиру.       Мать не спит. Сидит в темноте на кухне при свете единственной тусклой лампочки и снова лакает, а когда видит человека в форме, тут же подскакивает, будто пришли по ее душу. Офицер о чем-то с ней переговаривается, но Чонгук не слушает. Стоит рядом и сканирует пространство, пытаясь отыскать пепельницу. Там, где она, есть и сигареты. Он никогда не таскал их, но сейчас чувствует в этом необходимость. Он все равно не останется ночевать дома.       — Вернулся! — орет мать, когда полицейские мигалки удаляются вниз по улице. — Уголовник! Мразь! Теперь ты еще и драться начал? На всю округу позорище! Меня, мать твою, в участок чуть не вызвали! Лучше бы тебя там и оставили! Чтоб ты сгнил за решеткой! — она идет на него, размахивая руками. — Я жизнь на тебя убила! Все из-за тебя! Проблемы одни! Ты — мое проклятье! Лучше бы я…       Он не слышит, что она говорит дальше. Смотрит на ее перекошенный рот, на брызги слюны, вылетающие из него, на ненависть в ее глазах. И в этот момент последние крупицы детской надежды окончательно догорают где-то внутри него.       Звереныш, наконец, осознал, что в самый засушливый сезон самка-мать сожрет его первым.       Она продолжает орать, размахивать руками, а когда замахивается для удара (не может вынести того, что ее игнорируют), Чонгук ловит ее тонкое запястье и едва не надламывает его, с такой силой сжимается кулак на хрупкой кости. Как бы сильно он хотел ее сломать…       Она начинает вопить, дергаться, колотить его по плечам, но когда взгляд ее встречается с чужим, она сглатывает, как если бы ощутила смертельную опасность.       Наверное, она не была готова к тому, что столкнется с маленьким хищником, взращенным собственными руками, так скоро.       — Закрой пасть, — рычит он, продолжая изо всех сил сжимать ее грязную руку. А затем толкает ее. Не со всей силы, но достаточно для того, чтобы она отлетела назад и ударилась бедрами о выпирающую столешницу островка. Она ахает, но больше от шока, чем от боли. Неверие отражается на ее лице уродливой маской с глубокими морщинами.       Он никогда не отвечал ей. Никогда!       — Да как ты смеешь, выродок?! — в ней говорит алкоголь. Инстинкты, отвечающие за ее самосохранность, сейчас практически на нуле из-за лошадиной дозы алкоголя, а потому она снова беснуется, пытаясь вернуть утерянный контроль. — Мелкий поганец! Да я тебя!..       Оглушительная пощечина прерывает бессвязный поток гадостей. Она валится от удара на пол и с неверием подносит руку к губам. На пальцах остаются капли крови, и она поднимает остекленевший, полный слез взгляд на сына, будто он голыми руками выдрал ей сердце.       — Как ты… Как ты мог так со мной поступить… — крокодильи слезы омывают ей щеки, красная щека горит от удара, на лопнувшей губе набирается пухлая капля крови, и она начинает ползти к нему навстречу, даже не пытаясь подняться на ноги. — Я твоя мать! — скулит она, как собака, захлебываясь слезами, но Чонгук отшатывается от нее, точно от прокаженной.       — Ты мне не мать. Никогда не была ей и не будешь. Лучше бы ты меня и правда не рожала.       Ядовитые слова приводят ее к настоящей истерике, но Чонгук хлопает дверью и больше не слушает.       День, обещавший стать лучшим, становится настоящим разломом внутри ребенка, которому так и не посчастливилось познать материнской любви.