Тамашимаэ

Кенджи

(19-20 марта, 19 лпрН)

Результатами своих трудов Кенджи весьма доволен — он не сказать, что очень опытный в строительных работах, но за неделю успел обновить дом так, что почти можно поверить, что он живёт здесь не один. Даже новые занавески на кухне повесил. Вечером, устав после трудов, он разжигает печку — не для того, чтобы согреться, ведь к концу марта уже довольно тепло, а для уюта — и заваливается на диван с записями родителей, выуженными из коробки. Некоторое время он, впрочем, пялится на завораживающие язычки огня, которые ему почему-то напоминают волосы Накику. Качает головой, усмехается сам себе и пытается отвлечься. Кику в Щимо; на этот раз Рокудайме Хокаге и Годайме Казекаге решили послать туда сразу общую группу, а самому Кенджи поручили помогать в аналитическом отделе. Завтра с утра он как раз снова туда отправится, а пока переберёт документы, что у него на руках: вдруг, что полезное найдёт? Фуиндзюцу пока являются самыми материальными зацепками, что у них есть, но в них родители не сказать, что специализировались. Про любые странные феномены в Щимо тоже не писали. Хотя нет, одна страничка есть — местная легенда про какую-то нечистую силу, но, видимо, её не восприняли всерьёз, потому что никаких пометок на полях не оставили. Кенджи вспоминает Саори и ухмыляется. Если нечистая сила там и водится, то эта девушка точно с ней связана. Иначе как объяснить её жуткую ауру и немигающий взгляд, которые даже он не может выдержать? Кенджи лениво скользит взглядом по строчкам, откладывает в другую коробку изученное, и в какой-то момент доходит до тамашимаэ. В том, что родители заинтересовались этим феноменом, нет ничего удивительного, всё же он относительно новый, неизученный и распространённый. Но у них самих никаких меток не было, так что проверить на личном опыте что это такое и с чем едят, они не могли. Над кое-какими свитками Кенджи приходится повозиться, потому что они дополнительно запечатаны, видимо данные там не для глаз обывателей. Таким образом он узнаёт весьма интересные вещи, а сонливость, которая было напала на него, слетает в мгновение ока. Оказывается, большую часть исследований по тамашимаэ профинансировала… Гакари Мэйко. Старейшина ни разу не упоминала об этом. Она вообще никогда не говорила о метках, или очень скупо, словно эта тема её не трогала. Тогда зачем ей было вкладываться в углублённое изучение? Ещё Кенджи находит сводные статистические данные, сомнительной веры, но собранные родителями во время путешествий по стране, опросах населения и получения данных о трупах и пытках вражеских шиноби. По всему выходило, что в стране Огня было больше всего «меченных», и мать сделала предположение, что именно отсюда и распространился феномен. Впрочем, никаких доказательств этому нет, да и записи уже датируются… Кенджи подсчитывает в уме и разочарованно вздыхает — им больше пятнадцати лет. С Мэйко-сан что-то спрашивать бесполезно, где он, а где она, доверяла бы больше, сама бы поделилась, что спонсировала его родителей. Засыпает Кенджи там же, на диване, и утром разминает затёкшие плечи, со смешком думая, что был бы не против, чтобы массаж ему сделала Накику. Но от этой занозы, конечно, можно не ждать ничего подобного. Хотя вот на поцелуи она расщедрилась. А потом как-то хитроумно его усыпила со своим хенка, и больше он ее не видел. Хитрожопая, что с нее взять. Удивительно, насколько сильно они отличаются с братом. Может, там, правда, кого-то подкинули? После завтрака он идёт, как и обещал Рокудайме, в отдел анализа, где когда-то работали его родители. Там он натыкается на уже знакомых — пару раз пересеклись с начала всей этой заварушки с Щимо — троих ниндзя. Шихо, из криптоанализа, Шикамару, который молодой советник Хокаге и Темари, которая… вроде как девушка Нара, а вроде как и нет. Все трое выглядят так, словно на завтрак ели недозрелые зелёные яблоки, и у них челюсти свело. Напряжение в комнатке примерно такое же как между ним самим и Саем. Саем, который сейчас с Кику в Щимо. Мысль царапает, но ревновать себе Кенджи запрещает. Во-первых, Накику не его девушка. Во-вторых, не может же она серьёзно заинтересоваться этим чудиком? Они как небо и земля. — Привет, — вежливо здоровается Кенджи, присаживаясь возле Темари. Песчаница благосклонно кивает, а вот Шикамару кидает ему хмурый взгляд. Шихо что-то лопочет и, по мнению Кенджи, мечтает провалиться сквозь землю. — Есть продвижения? — Мало, — кратко отчитывается Нара. — Одну из групп определили как мелких контрабандистов. Но многочисленных. Ничего выдающегося, но их кто-то крышует. — Зачем? — Без понятия. Возможно, чтобы замаскировать другую деятельность. Это предстоит выяснить новой группе анбу. То есть, Саю и Накику и, возможно, тем, кого Рокудайме вышлет на подмогу. — Хорошо, а что насчёт двух остальных? — Ничего конкретного, — на этот раз отзывается Темари. — Но мы выдвинули предположение, что какая-то состоит из мастеров фуиндзюцу, антисенсоров и исследователей, которые сейчас особенно зашевелились. Возможно, именно они переманивают или похищают шиноби Щимо. — Почему именно Щимо? — Не только их, — влезает Шикамару. — Есть и из Ю, даже с севера страны Огня и с юга Молнии. В общем, на территориях, эпицентром которой является Мороз. Просто у них больше пропадает, и это заметнее. К слову, гражданские тоже пропадают… странно лишь, что доложили об этом совсем недавно. — А третья… — Ничего. Ничего понятного, по крайней мере. Анбу пытались проследить, но… у них словно что-то наподобии техники «камуи» Учих: бесследно исчезают прямо из-под носа, едва замечают слежку. — Да уж… запутанно. Символ, найденный на трупе антисенсора Сакурой пока не дал никаких совпадений, а по печатям в пещерах понятно лишь, что некоторые когда-то были использованы Акацки. Скорее всего, просто совпадение. Или нет. Кенджи задумчиво теребит волосы, собранные в низкий короткий хвост. Может, подстричься и сменить имидж? Дурацкая привычка, от которой он никак не может избавиться. Почему-то ему кажется, что Учиха может знать больше, чем говорит. И змеиный саннин. Только ни тот ни другой с ним разговаривать точно не станет, учитывая, что они даже поверхностно не знакомы. Да и Рокудайме, предполагает Кенджи, сам всё это прекрасно знает, куда больше, чем Кенджи, по крайней мере. Шикамару выходит покурить, и Кенджи решает составить ему компанию. Сам он не курит — почти никогда — но просит сигарету и прислоняется к стене, щуря глаза на солнце, которое уже начинает нехило греть. Первая сигарета выкуривается молча, потом, не спрашивая, Шикамару ему протягивает вторую, сам зажигает свою и внимательно разглядывает. — Ты что-то хотел спросить? — С чего ты взял? — Ты меня за идиота держишь? — Конечно нет, все знают, что ты гений Конохи. Не тот гений, который типа Учиха, а настоящий. — Это что, лесть была? — Нет, — Кенджи смеётся. — Констатация факта. На самом деле, просто вышел за компанию. Я обычно наблюдаю, а не спрашиваю, но и такое бывает. Только с теми, кто его особенно сильно цепляет. Как Ритсуми, например. — И что конкретно тебя во мне интересует? — усмехается Шикамару, расслабленно вертя в пальцах медленно тлеющую сигарету. — Не мои же отношения с Темари? — У тебя есть метка. — Это не вопрос. — Откуда ты… Наруто проболтался? — Нара роняет сигарету, раздражённо тушит её носком сандалии и вытаскивает третью. — Просто предположил, но ты сам ответил на вопрос. — Вот как, — парень хмыкает и проводит ладонью по лицу. — Чёрт, подловил меня. Не такой уж я и гений. — Когда дело касается чувств, сложно оставаться хладнокровным, — говорит Кенджи. Он сам не знает, — никогда никого не любил, — но видел достаточно примеров. Его родители тоже друг друга любили, без всяких меток и имен, хотя куда больше их научную деятельность. — Возможно, я могу тебе помочь. — Как? И я не говорил, что мне нужна помощь. Но Нара явно заинтересован. Он оглядывается в сторону входа, словно проверяя, не вышла ли его зазноба их подслушивать. Кенджи плохо знает Темари, но кое-какое представление о ней уже успел составить. — Мои родители занимались феноменом. В их записях есть упоминания о том, как некоторые укрепляют связь. Могу поделиться. — Безвозмездно? — Шикамару прищуривается в недоверии. — Мы не друзья. — И не враги, — пожимает плечами Кенджи. У него вообще друзей так-то нет. Кенджи — одиночка, в силу профессии, в силу удалённости от Конохи, в силу того, что он за свою двадцатидвухлетнюю жизнь не особо-то общался с ровесниками. Ему куда проще со взрослыми, честно говоря, ну или хотя бы с «коллегами по цеху». — Сойдёмся на том, что если помощь окажется действенной, ты когда-нибудь тоже мне поможешь. А он уж придумает с чем. Шикамару раздумывает недолго, — он тоже успел уже изучить его и составить своё мнение, — спрашивая, когда Кенджи будет свободен. Теперь было бы неплохо побеседовать и с Темари. В том числе, расспросить её о Накику.

Ино

(20 марта, 19 лпрН)

Ино вяло ковыряет вилкой салат, даже не думая вслушиваться в то, что говорит ей Дайки. Ему, впрочем, ответы и не нужны, достаточно того, что она кивает в такт его словам и периодически поддакивает. Он, кажется, сейчас что-то то ли о себе рассказывает, то ли о старшей сестре. Это не имеет для нее ровно никакого значения, и Ино позволяет себе отвлечься. Всё, чтобы не думать о том, как она вообще оказалась в этой ситуации, на нежеланном свидании в новехоньком кафе в центре Конохи. Оно открылось с месяц назад, семьей рыбаков, переехавших с архипелага островов Косен, и привлекло к себе любителей морепродуктов: почти все меню состоит из ракушек, рыбы и прочей глубоководной живности. Канкуро, насколько знает Ино, его одобрил, а вот Акеми не прониклась, но Икимоно в принципе не любит рыбу, креветки и тому подобное. Накику, не понаслышке знакомая с дарами моря, оценила скумбрию, а Ичи и Сакура тут пока не были. Первый дал деру из Конохи так быстро, что Ино едва успела с ним попрощаться, а вторая просто по жизни занята. Личной жизнью, которая у нее то ли есть, то ли нет, то ли с Рокудайме, то ли не с ним. Но лучше уж ни с кем, чем с Саске. Или с парнем вроде Дайки, подозрительно похожим на Учиху. Точнее, копирующем Учиху. Как, зачем и почему Ино согласилась на свидание с этим странным типом, она так и не поняла. Он подловил ее в какой-то удачный момент, когда согласиться было легче, чем продолжать с ним разговаривать. Ино, конечно раздумывала над вариантом вообще не прийти, но посчитала это слишком уж некрасивым поступком по отношению к человеку, который не сделал ничего плохого. Да и вряд ли бы это его остановило. Ино вздыхает и смотрит в сторону, пытаясь найти хоть что-то положительное даже не в этой ситуации, а в последних неделях. Как назло, на ум ничего не приходит, все ее или раздражает, или ужасно расстраивает. Виной всему, естественно, Наруто, которого теперь она не просто избегает, а откровенно игнорирует. Умом Ино понимает, что он перед ней ни в чем не виноват: он ей ничего не обещал, несмотря на поцелуй, а имя на ее теле его ни к чему не обязывает. Да он и не знает про метку. Наруто ей ничего не обещал, поэтому может спокойно строить отношения с Хинатой. Он ей ничего не обещал, поэтому может целоваться с Хинатой на людях. Он ей ничего не обещал… Зубчики вилки не впиваются в круглый бок маленькой помидорки, а соскальзывают и заставляют плод вылететь из тарелки и впечататься прямо в белую футболку Дайки. Ино тут же становится стыдно, но не настолько, чтобы заохать и заахать. Она морщится и протягивает парню салфетку. — Прости, — виновато говорит Ино, откладывая вилку в сторону. — Я не специально. — Ничего страшного. Я сейчас, ненадолго отойду, — Дайки широко улыбается и удаляется в сторону уборных. Ино подпирает голову рукой и смотрит в окно, мечтая поскорее оказаться дома. Ей хочется переодеться в любимую пижаму с поросятами, которую ей подарила Сакура два года назад, залезть в кровать и часок поплакать, жалея себя. Обычно Ино не та, кто будет себя жалеть, но в последнее время у нее нет энергии быть сильной. Сакура все пытается ее расшевелить, — как забавно они меняются ролями! — но бестолку. Ино станет лучше только если у Наруто случится какое-то озарение, и он появится перед ней, упадет на колени и признается в вечной любви. А потом уложит ее в свою кровать и достанет из тумбочки резинки. Ино не сдержала любопытства, и в один из визитов к нему обшарила все полки, с удивлением обнаружив там целую упаковку презервативов. Как она тогда от ревности не сошла с ума и не устроила целое расследование, чтобы узнать, для каких целей он ее купил, Ино до сих пор не знает. — Выглядишь, будто тебя тут силком держат. Тебя спасти? Ино всем телом вздрагивает, подскакивая на стуле, когда слышит над ухом голос Наруто. Она резко оборачивается и ударяется о его подбородок макушкой. Они оба охают от боли, но Ино ее легко преодолевает и кидает на парня гневный взгляд. — Что ты тут забыл? — Да я просто мимо шел, и… — Вот и иди дальше мимо в поместье Хьюга! — Чего? Ино решает, что ее свидание закончено. Перед Дайки она извинится потом, а сейчас ей жизненно необходимо уйти домой. Она вскакивает, толкает Наруто плечом и вылетает из кафе, одновременно надеясь, что он пойдет за ней, и что он не додумается до этого. Наруто додумывается и ловит ее за локоть, нагоняя за углом улицы. Ино, недолго думая, вырывает руку и продолжает идти, хоть и медленнее. — Да какая муха тебя укусила?! Почему ты себя так ведешь? — Я? Это не я вначале с одной целуюсь, потом с другой! — не выдерживает Ино. Оборачиваться и останавливаться она не собирается, упрямо прет вперед по узкому переулку. Ссориться на ходу удобнее, чем стоя — энергия тратится не только на пререкания. Так что есть шанс немного остыть и мыслить здраво… Есть ведь? — В смысле? — переспрашивает Наруто, на секунду сбиваясь с шага и тут же нагоняя. — Да в смысле, даттебайо?! Вот он дурак или прикидывается? Или умудрился напрочь забыть об их поцелуе и действительно не понимает, о чем она говорит? Это обижает еще больше. — Я, ты, Суна! Забыл? — Это ты убежала! — Потому что ты был пьяный! — Да не был я пьяный, я… — И теперь с Хинатой, замечательно! — Да с ней случайно! — Вы все время проводите вместе! — Она меня учит! — Чему же такому она тебя учит?! Наруто снова цепляет ее за локоть, теперь куда крепче и разворачивает к себе. Ино редко видела его недовольным или злым, и сейчас, кажется, один из этих исключительных случаев. Страха при этом она никакого не испытывает, прекрасно зная, что он никогда ее не обидит и сознательно не причинит вреда. — Вязать! — рявкает Наруто. — Я учусь вязать, потому что хочу связать тебе перчатки, но у меня нихрена не получается, поэтому Хината тратит на меня уйму времени! Она уже за это время успела сделать тебе свитер, три шапки кому-то в своем клане и варежки для Кибы! А я все ебусь с долбанными перчатками и не знаю, как соединить пальцы! — Зачем мне перчатки, март же? — оторопело спрашивает Ино, глупо хлопая глазами. Наруто краснеет так, что даже его уши начинают гореть. Он отводит взгляд в сторону и надувается, напоминая воробья, взъерошивая яркие светлые волосы, успевшие неплохо отрасти с того раза, как она с ним нормально общалась. — В Щимо холодно, я хотел, чтобы… если вдруг… Я советовал Хинате связать свитер, голубой с подсолнухом, а к нему… — Ты вяжешь? Для меня? Перчатки? — Потому что ты мне нравишься. — Я тебе нравлюсь? — Я вяжу тебе перчатки. — У меня твое имя, — выпаливает Ино прежде, чем успевает подумать, о чем говорит. Повисшая между ними пауза кажется ей невероятно долгой. Наруто смотрит на нее своими невозможно красивыми голубыми глазами и чешет кончик носа. — Это значит, что я тебе тоже нравлюсь? — Ты придурок, — Ино кажется, что она сейчас от счастья лопнет. Она ему нравится, он не отшатывается из-за имени, он вяжет ей перчатки! С ее губ срывается смешок, потом другой, а третий Наруто буквально вдыхает, потому что Ино обхватывает его лицо ладонями и целует, стараясь разом показать ему свои восторг и счастье, любовь, которая пузырится внутри и пытается вырваться наружу. Если Наруто и удивлен, то не подает виду; тут же обнимает Ино, прижимая к себе. У нее из головы вылетают все составленные и обмусоленные мозгом планы прибить его, чтобы отомстить за разбитое — оказывается ни разу — сердце. Она обвивает Наруто руками за шею, словно обезьяна, и не перестает целовать. В голове у нее становится восхитительно пусто, так она счастлива. И поэтому совсем не смотрит по сторонам, не думает, куда они идут, и знать не знает, как оказываются в квартире Наруто. Позже она поймет, что сама шла в ту сторону, пока ругалась с ним, а пока ее больше интересует Наруто. У него румянец на щеках и шее, кубики пресса на загорелом животе, по которым она скользит пальцами, копируя линии печати джинчуурики. Наруто пытается что-то ей сказать, кажется, про торопливость и здравые решения, но Ино его не слушает. Она у него в квартире и у него в постели, все остальное можно обсудить потом. Ее нисколько не волнует, что секса у нее не было, да и у него тоже; ее это не останавливает. Познаний в медицине хватит, как и почерпнутых из любовных романов. — Ты уверена? — бормочет ей в шею Наруто. Он уже лежит на ней, восхитительно голый и горячий, а ее руки скользят по его спине. Она сама вся горит и едва не скулит от восторга. В чем тут можно быть неуверенной?! — Не задавай глупых вопросов и опусти руку вниз, я уверена, ты тоже читал всякую пошлятину, — приказным тоном велит Ино. Она знает, что будет больно, но влаги хватит, чтобы это не доставило никаких проблем. Скорее всего она не кончит, что тоже нормально, да и ей не это важно. Важно, что Наруто смотрит на нее как на самое ценное сокровище на свете. Важно, что он покрывает ее грудь и шею поцелуями, от которых у нее между ног и в животе все сладко сжимается. Важно, что он шепчет ей всякую милую и ласковую чепуху. Важно, как правильно ощущается его член у нее в руках, когда она раскатывает по нему презерватив. Важно, как он приподнимается на локтях после первого же толчка и спрашивает, не больно ли ей. Если Ино и больно, то она этого совсем не чувствует, потому что умирает от любви и радости. Она притягивает Наруто ближе, чтобы между их телами совсем не осталось пространства, сжимает его бока коленями и с ума сходит от этой одуряющей близости. Когда он расслабляется на ней, вжимая в матрас, Ино прижимается губами к его влажной скуле и шепчет, что никуда не хочет отпускать. Никогда.

Сакура

(18-21 марта, 19 лпрН)

Несмотря на то, что Саске сам настаивает на разговоре, он не торопится появляться на пороге, и Сакура почти забывает про их встречу. Метка, как ей кажется, стала тусклее, и у Сакуры возникает надежда, что она будет бледнеть, пока совсем не исчезнет. Ну, вдруг, такое тоже может случиться? Целоваться с Саске ей не понравилось — его елозенье губами после опытных поцелуев Какаши выглядело жалко, хотя, конечно, можно было списать это на оторопь и заторможенную из-за алкоголя реакцию Учихи. И метка ну совсем никак не отреагировала на их обмен слюнями, разве что слегка нагрелась, и то ей могло показаться всё из-за того же алкоголя. В конце концов Саске тогда чуть не отключился в процессе, благо они были недалеко от его квартиры. Сакура помогла сокоманднику подняться по лестнице и открыть замок, после чего он вроде как благополучно сам добрался до кровати и отключился. Именно это она с постным видом рассказывает Саске, когда он наконец-то находит её, ни много ни мало, а приглашая в довольно дорогой ресторан на ужин. Правда, половина меню здесь состоит из острых блюд, которые Сакура терпеть не может, но откуда бы Саске знать и задумываться о её предпочтениях в еде, верно? Себе он берёт тарелку любимого томатного супа и сверлит таким взглядом, словно не голодный и знать не знает зачем вообще заказал. Саске в последнее время вообще часто так выглядит — и про протез, наверняка, не до конца понимает зачем он ему в итоге сдался. Шизуне-семпай и Тсунаде-сама решили, что смогут всё подготовить к началу июня и заняться операцией — потому что Сакура отказалась, ей совершенно не хочется корпеть над сокомандником, который и так из неё высосал кучу энергии и сил за все эти годы. И чуть не убил два раза. — Ладно, — это всё, что Саске выдаёт после её пространственного монолога о поцелуе и тех причинах, точнее отсутствии оных, которые её побудили прижаться к нему губами. — Я понял. Сакура сидит в удобном трикотажном платье, Саске — в рубашке и штанах классического кроя, но они совершенно не похожи на пару, выбравшуюся на свидание. И хорошо. Саске вообще мыслями витает где-то далеко, и Сакура даже не уверена, что он полностью отразил что она ему тут говорила минуты три. Но когда ей приносят заказанные куриные тефтели без соуса, — потому что он тут только острый, даже соевый, — Саске наконец-то моргает и осознанным взглядом смотрит на неё, отрываясь от своей нетронутой тарелки с супом. — Ко мне приходила Хината… — сообщает он без своей коронной прохладной невозмутимости, а словно бы даже как-то неуверенно. Сакура знает, что Хьюга давала Саске какие-то книги, так что не видит ничего странного в том, что Хината могла к нему за ними прийти. Вот только Саске бы не стал упоминать о такой мелочи, правда? — И что? — У неё есть имя. — И она решила поделиться этим с тобой? — неверяще произносит Сакура, цепляя вилкой тефтель. Палочки лежат рядом, но в этом ресторане принято есть другими столовыми приборами. — Удивительно. — У неё моё имя. Хорошо, что она не успела положить тефтельку в рот. — Что? Но… почему ты говоришь это мне? — возмущается Сакура, и Саске приходится шикнуть, потому что она неосознанно повышает голос. — И вообще, ты нормальный? Она тебе тайну доверила, а ты решил её растрепать без согласия налево и направо? — Во-первых, я сказал только тебе, — огрызается Саске, сверкая глазами. — Во-вторых, будь добра, умерь свой пыл. Я говорю тебе потому что у тебя тоже моё имя. Вроде как. — То есть, ты мне не веришь, а Хинате — да? — Я верю вам обеим, успокойся. К тому же, мне кажется, что и у Карин тоже… — О, великий Учиха с целым гаремом, — закатывает глаза Сакура. Аппетит у неё тоже пропадает напрочь. Не из-за ревности или чего-то подобного, а от нелепости ситуации и необходимости её обсуждать. — Ну что ж, у тебя теперь есть богатый выбор с кем восстанавливать клан, так что можешь меня уже оставить в покое. — Не говори глупостей, — Саске морщится. — Ясно же, что это странно, как минимум. Я надеялся, ты поможешь мне разобраться. — Каким образом? Тебе вроде помогают твои бывшие сокомандники и ваш безумный саннин, нет? — Как медик. Ты уж должна понимать, что чем больше людей будет работать над этим, тем больше шансов найти ответ. — А зачем он тебе? На это Саске хмурится, но не отвечает. Прикрывает веки и, честно говоря, выглядит уставшим и потерянным. У Сакуры почти просыпается желание дотронуться до его жёстких волос и пообещать, что всё будет хорошо, если он прекратит заморачиваться и изматывать что её, что себя самого. Почти. Она уверена, что Саске если в чём-то и раскаивается, если чего-то и желает, гордыня и его сложный характер не позволят ему просто так всё бросить. Но играть в его игры у неё нет никакого желания. Так что Сакура быстро и молча доедает то, что у неё в тарелке, оставляет деньги, несмотря на возражения Саске — она ему ещё с прошлой миссии должна всё равно — и отчаливает к себе. Сакура надеется, что дома её уже ждёт Какаши, хотя она не сообщила ему о внеплановом ужине, но Какаши обнаруживается куда раньше и — к огромному удивлению Сакуры — не один. Она видит его через витрину книжного магазина в компании молодой женщины возраста Какаши. Темноволосая и темноглазая, она всё пытается зажать Хокаге в углу между стойкой и книжной полкой, на что мужчина то ли реагирует, то ли нет: оттеснить себя не позволяет, уткнувшись в книжку, но при этом что-то отвечает: Сакура видит, что маска шевелится, вторя движениям губ. Её и так не приподнятое настроение стремительно падает. После их ссоры оба негласно решили пока не поднимать тему серьёзных отношений, хотя Сакура для себя определила, что Какаши прав, и если даже она не готова знакомить его с родителями, то уж могла бы признаться, что они вместе, по крайней мере ему. Он ведь не решил, что пока она мечется в сомнениях, то можно и с другими романы покрутить? Да нет, Какаши не такой. А какой он? Что вообще Сакура знает об его отношениях с женщинами? Сколько она знакома с Какаши, она никогда ни с кем его не видела, но ведь это совсем не значит, что он все эти годы обходился без секса и внимания противоположного пола. Он же красивый мужчина, талантливый, и вообще должен быть нарасхват. В раздражении Сакура пихает входную дверь, и колокольчик над ней звенит похоронным маршем по разлучнице, которая посмела вешаться на мужчину самой Харуно. Вот же бесстрашная! То, что этой даме, скорее всего, невдомёк об отношениях Рокудайме и его бывшей ученицы, по её же настоянию, Сакура просто-напросто забывает. — Кхм, я не помешаю? — кашляет Сакура, подходя к парочке и в упор глядя на Какаши. Тот смотрит в ответ и делает попытку улыбнуться. — Нет, ты вовремя. Я как раз хотел поужинать, и… — Здесь рядом отличный ресторан с морепродуктами! — перебивает женщина. Она улыбнуться даже не пытается, как и отойти на расстояние, считающееся приличным, от Хокаге. — Рокудайме-сама, для меня будет честью пригласить вас… — Это Томоко-сан, — в свою очередь перебивает Какаши. Сакура выразительно приподнимает бровь. — Наша новая сотрудница в криптоанализе, раньше она работала в общем анализе, а теперь перевелась с братом в резиденцию. — Из Тайки выйдет прекрасный секретарь! — Он пока стажируется, и… — … и через пару недель, уверена, вы высоко оцените наши таланты. «Если вы понимаете, о чём я», — добавляет про себя Сакура. Да уж, Шихо на фоне этой Томоко кажется совершенно нормальной и адекватной. К тому же, она вроде как пережила свою влюблённость в Шикамару, хотя Темари, насколько знает Сакура, всё ещё не в восторге от того, что им приходится работать вместе. — Спасибо за совет, именно в тот ресторан мы и заглянем, — обещает Сакура, хватая Какаши за руку и переплетая их пальцы. У него от удивления вытягивается лицо, а морда Томоко покрывается красными пятнами, не иначе, как от злости. — Как называется, говорите? — «Манта» — сквозь зубы шипит Томоко. — Я знакома с поваром, так что… — … мы передадим ему привет, — обещает Сакура и, более не утруждая себя вежливостью, кивает и тащит не сопротивляющегося Какаши на улицу. Томоко за ними, слава Ками, не следует. — И что это было? — спрашивает Сакура, останавливаясь через пару метров. — Без понятия. Ты мне скажи. Кстати, я не заплатил за книгу, — Какаши машет вышеуказанной перед её носом. — Как-то неприлично выходит, Хокаге-вор. — Я заплачу, — шипит Сакура, хватая чтиво и возвращаясь в магазин. Томоко всё так же одиноко стоит и гипнотизирует недовольным взглядом тот шкаф, откуда Какаши выудил своё чтиво. Сакура расплачивается, вихрем несётся обратно и заявляет, что если он так сильно хочет почитать данное произведение, то пусть делает это у неё дома. Сакура прекрасно осознаёт, что её поведение мелочное, детское и глупое, но ничего не может с собой поделать. Она столько злилась, обижалась и страдала в последнее время, что ей просто необходимо выпустить пар. Какаши, кажется, и не против совсем — стоит и улыбается, поглаживая пальцами костяшки её рук. — Ты, правда, хочешь пойти в тот ресторан? — спрашивает он. — Нет, я уже поужинала. С Саске, — с какой-то мстительностью заявляет Сакура, но запал начинает понемногу спадать. — Хотя, он мне весь аппетит убил своим присутствием. Давай, что-нибудь лёгкое сделаем дома? Какаши кивает, и они по тёмным тихим улицам отправляются в сторону её квартиры, держась за руки. И там, пока Какаши готовит салат, Сакура вспоминает их с Саске разговор. А ещё её разговор с Тсунаде-сама. Возможно, Сакуре самой пора наведаться к Орочимару и его подопечным?

Акеми

(13-22 марта, 19 лпрН)

День рождения Акеми приходит и уходит, ей исполняется девятнадцать лет. Она, занятая миссиями, даже толком не празднует: близкие и друзья дарят ей подарки, дядя устраивает ужин в узком кругу семьи, и на этом все. Ей жаль, что в этот день с ней нет Ичи и Накику, к которым она привязалась, и Канкуро, с которым у нее все сложно. Они вроде бы специально и не усложняют ничего, не обсуждают, просто ночуют вместе, когда оказываются в одной деревне. Акеми нервирует, что это разом и правильно, и не правильно. Ей все никак не дает покоя вопрос Ичи: поздно или нет, есть шанс или нет? С Канкуро у нее не отношения, что они четко обозначили. Акеми пытается игнорировать приятное тепло его имени на своем запястье и тот факт, что с ним оказывается проще, чем она думала. Канкуро не меняется с ней до неузнаваемости, но успокаивается, что ли? Акеми сама не замечает, как его компания начинает ей по-настоящему нравиться. Не всегда, конечно, но в большинстве случаев. Яхико же упрямо называет марионетчика ее хахалем. Но они просто спят вместе, поэтому обида Канкуро, которую он высказывает, когда он заглядывает в Коноху на пару дней, Акеми непонятна. — Почему ты всегда ведешь себя так, будто я редкостная мразь? — спрашивает Канкуро после непродолжительного спора, начавшегося с пустого места. — Я не говорю, что ты мразь. — Так вслух и не надо, по глазам все видно! — Кукловод больно сжимает ее подбородок пальцами, заставляя взглянуть на него. — Я тебя разве обидел, а? — Нет. Но это не значит, что не обидишь. Сделаешь это ну вот хотя бы со скуки. — Я не… — Ты не что? Не злой, не жестокий, не насмешливый? Куро, я не влюблена в тебя и розовых очков не ношу. — Верно, ты ими пользуешься только когда смотришь на Ичи. — При чем тут опять Ичи? — Серьезно? Ты все еще сохнешь по нему, хотя… а плевать. Акеми запоминает злой блеск его глаз. Запоминает, но не хочет разбираться, чем он вызван. Она никак не может не думать о них обоих: об Ичи и Канкуро, о двух именах на своем теле. В Ичи она влюблена, верно. Он ей просто нравится, даже не принимая во внимание позывы метки. К Канкуро, наоборот, ее тянет, но это не тот человек, к которому она хотела бы привязаться; не будь у нее его имени, Акеми, наверное, даже и не посмотрела бы в его сторону… Хотя мнение о нем уже поменялось в лучшую сторону, но сомнения и подозрения не дают быть объективной ни на грамм. Все сложно, а поговорить не с кем. Бабушка до сих пор сердится и к себе не зовет, Накику в Щимо, с семьей или друзьями о таком как-то стыдно заикаться… Акеми нужно найти хоть что-то, чтобы себя занять. Все, лишь бы поменьше думать о Канкуро и Ичи. Ее жизнь не крутится только вокруг них. Не крутится же? Акеми углубляется в изучение истории своей семьи, потому что ей не дает покоя последний визит Кодай но Хаха. «Новый рассвет давно забытого», Икимоно и Шинпи. О чем именно говорила Матерь? Исаму-джи ничем помочь не может, так как сам не знает, но отпускает в одно из самых старых поместий на юге страны Огня. Акеми проводит там несколько дней, изучая записи в спрятанных и запечатанных архивах клана. Полезной информации почти не находит, зато обращает внимание на то, что кто-то явно переписывал некоторые документы. То тут, то там словно не хватает предложений или отдельных слов, какой-то информации. Подобное не могло случиться просто так, без чьего-то приказа. Акеми прослеживает эти изменения до времени основания Конохи и вспоминает, что в то время главой клана уже должна была быть ее прабабушка. Акеми ее не запомнила: Изэнеми-сан умерла через год после рождения правнучки. Со слов отца и дяди вырастившая их женщина была строгой и суровой, чем-то похожей на Мэйко-сан, но куда злее. Было бы неплохо найти ее личный дневник, но не факт, что она его вела, да и судя по увиденному, прабабушка явно позаботилась о том, чтобы до предков дошла только откорректированная информация. Что же ей так хотелось скрыть? — Мы знаем, что раньше были и другие виды ящериц, но потом мы перестали их разводить, — рассуждает Акеми вслух сама с собой, перебирая выцветшие свитки и складывая обратно на полки. — И забыли, как это делать. Да тут и упоминаний-то… Но кладки были разнообразнее, а остались лишь базовые. Раньше они были сложнее? Такие, как сейчас выходят у нас с Кику-анэ? Акеми теребит браслет с красной бусиной на запястье — подарок Канкуро, который он дал ей как ничего не значащую безделицу. Теребить его куда приятнее, чем вечно тереть его имя на коже до покраснения. Проанализировав все гипотезы, Акеми решает попытаться вызвать Кодай но Хаха. Вероятность того, что Матерь ответит и придет, конечно, минимальна, но вдруг повезет? И Акеми везет. Она спешно кланяется огромной ящерице, когда та появляется перед ней в облачке дыма. Случаев, когда та откликалась с первого раза — и вообще откликалась, если уж на то пошло — не так много. Впору такой день обводить в календаре и праздновать каждый год. — Мурассссаки, чего тебе? Я прекрасссно проводила время с Гамабунтой, знаешшшшшь ли, — шипит Кодай но Хаха, хоть и не выглядит рассерженной. Гневить Матерь Икимоно строго-настрого запрещено: их покровительница своенравна и злопамятна, если ее оскорбит кто-то один, то расплачиваться придется всем. Это в каждого рожденного в клане ребенка вдалбливают с младенчества. Акеми облизывает губы и опускается перед Кодай но Хаха на колени, чинно складывая ладони перед собой. — У твоей глупой дочери есть вопросы, Матушка. Ответь на них, пожалуйста, — просит Акеми как можно вежливее. Ее обдает теплым дыханием, пахнущим сладковатым табаком, а затем кончик тяжелого чешуйчатого хвоста касается ее спины. — Три вопросссссса, мурассссссаки. Задавай, пока я не передумала. — Кто такие Шинпи? — Ссссстарый клан. Редкий дар. Их не осссталось. Но твоя подружка и ее брат — Шшшшшшшинпи. До последнего Акеми уже догадалась, но получить подтверждение не помешало. Странно, что Накику не рассказала… хотя, странно ли? Она вообще мало о себе рассказывает, это Акеми показалось, что они стали близки, а что думает Накику остается тайной. Акеми кивает и думает над следующим вопросом, понимая, что нужно формулировать их как можно четче. А то ведь и в этом ответе Кодай но Хаха умудрилась выкрутить так, что можно интерпретировать по-разному. — Как мы связаны? — Шшшшшшинпи делали моих детей ссссссильнее. Богаче, разнообразнее, а дети их защщщщщищали, — объясняет Матерь и даже снисходит до того, чтобы поговорить об этом подробнее. — Раньше у каждого Шшшшшшинпи был свой Икимоно, защита и росссссссст, выгодно обеим сссссторонам. Контракт, понимаешшшшь? Твоя девочка только твоя, Икимоно не отдают ссссссвоего. Икимоно не отдают своего, да? Акеми запоминает эти слова, но еще не до конца понимает их значение. Лишь, что между их семьями был заключен какой-то контракт. Обдумывать и искать новые зацепки Акеми будет потом, а пока она как можно старательней запоминает сказанное, дословно каждую фразу. И у нее еще остается последний вопрос. Акеми медлит, не зная, что именно выбрать. Вопросов у нее слишком много: какие раньше были кладки, можно ли вернуть часть и создать новые долгосрочные, какие отношения были между кланами, почему такое выгодное сотрудничество прекратилось, куда делись Шинпи и многое другое. Но на самом деле по-настоящему ее тревожит и не дает покоя только одно. Личное, не связанное с серьезным делам. Вопрос того и гляди сорвется с языка, хотя Акеми и не имеет, как ей кажется, права тратить на такую глупость возможность узнать что-то новое. — Ну, — торопит Кодай но Хаха, нетерпеливо постукивая хвостом. — Я не буду тут торчать весссссь день, мурассссаки. Или задавай вопросссс, или я ухожжжжу. — Почему у меня два имени? Что мне с этим делать? — Акеми спрашивает, и уже поздно что-то менять. Кодай по Хаха щурит огромные выпуклые глаза, поворачивает морду и рассматривает правым Акеми так, словно видит впервые. Пододвигает к себе, обхватывая когтистой лапой, и легонько касается ее волос, словно лаская. Все Икимоно — дети Кодай, но порой кажется, что Матерь воспринимает их как своих питомцев. — Один был твой, второй сссссстал твой, — после паузы произносит ящерица. — Это не ты сссссделала. Выбирай, не выбирай, а всссссе равно не угадаешшшшь. Ты ссссвязана. Порой лучшшшше принять, чем противитьссссся. Сссследи за сссвоей Шинпи. Кодай но Хаха исчезает, оставляя после себя облачко горьковато-сладкого дыма. Акеми откидывает голову назад и закрывает глаза, пытаясь собрать воедино туманные, не особо понятные, крупицы информации и понять, что с ними делать дальше. Как же ей хочется, чтобы Накику прямо сейчас была рядом и могла поразмышлять вместе с ней, но младшая Ритсуми в Щимо и непонятно, когда вернется! Десять минут спустя Акеми поднимается и уходит в то крыло дома, которое не сильно повреждено, и где она устроила место ночлега. Уже завтра она отправится обратно в Коноху, потому что тут ловить больше нечего.