Тамашимаэ

Наруто

(21-26 марта, 19 лпрН)

Быть в отношениях с Ино… мало чем отличается, чем не быть с нею. Все возвращается на круги своя; девушка перестает его избегать, проводит с ним время, и это почти так же, как было раньше. Наруто осознает, что они просто стали ближе: теперь не только сидят рядом, но и держатся за руки, обнимаются или целуются. Как будто пустоты, которые были прежде, вдруг оказываются заполнены. Это приятно и удивительно, потому что ему казалось, что все кардинально поменяется, и не факт, что в лучшую сторону. На самом деле нет, и это безмерно радует. Свои отношения они даже не думают скрывать. Ино сияет, радостно объявляя всем и каждому, кого видит, что они теперь вместе. Для официального знакомства с ее матерью еще рано, — хотя они и так ведь знакомы, просто общения никакого не было, — но женщина тоже уже про них знает. Наруто сталкивается с ней в цветочном магазине Яманака, и мама Ино весьма дружелюбно с ним здоровается. Даже советует ему потеплее одеваться, потому что весенний ветер очень обманчивый. Ино, наблюдая за ними краем глаза, потом обвивает Наруто руками за шею, звонко целует и утверждает, что такой хороший мальчик просто не может не нравиться. Он надеется, что так оно и есть. Единственный не очень приятный разговор у них с Ино выходит о Хинате. Да и с самой Хьюгой выходит несколько неловко. Начинается все, разумеется, с его девушки. Ино снова ночует у Наруто и порхает по его квартире, наводя порядок. Тут и так прибрано, но у нее на этот счет свое мнение, спорить с которым небезопасно, примерно как и с Сакурой на любую тему. Наруто хорошо помнит уроки эро-саннина, в том числе и на тему общения с женщинами. Почему только у самого Джирайи ничего не вышло с бабулей Тсунаде? Советы он, может, всегда хорошие давал, дельные, пусть временами и пошлые, но ему самому они явно не помогли. Наруто иногда об этом задумывается, но ответа на вопрос никак найти не может. У Годайме, ясно-понятно, спрашивать не решается, прекрасно понимая, что за любопытство получит такой нагоняй, что мало не покажется. — Ты можешь и дальше с ней заниматься, — разрешает Ино, поливая цветы. Она приносит еще два горшка: так, с ее слов, остальным не будет скучно. Наруто слышал такое только о животных а не о растениях, но решает не спорить. Он счастлив уже, что Ино забрала обратно дубликат ключей. — Я хочу получить свои перчатки. Ну и свитер, само собой. — Уверена? Тебе же не понравилось, что мы столько вместе времени проводим, — уточняет Наруто, сомневаясь в искренности девушки. Он очень хорошо помнит их скандал и его начало. — Уверена, конечно. Глупо что-то такое запрещать, я тебе доверяю, и мы же взрослые люди. И, как взрослый человек, Наруто решает ненадолго приостановить занятия с Хинатой. Чутье и наставления Джирайи подсказывают, что тут лучше поберечься и не рисковать, а то будет новая ссора и куда хуже предыдущей. Наруто терпеть не может с кем-то ругаться. Ему и в детстве-то это не нравилось, а сейчас тем более. Он хочет жить с Ино спокойно, душа в душу, если такое возможно. Хинату он, тем не менее, ловит для разговора на следующий день. Она соглашается выпить с ним по молочному коктейль, трубочку от которого теребит весь разговор. Вид у девушки очень задумчивый, будто бы она столкнулась с каким-то нерешаемым уравнением вроде тех, что были на экзамене. При этом не выглядит грустной. Вроде. Но это не точно. Наруто терпеть не может недомолвки и недопонимания, ему от них становится не по себе. — С тобой все в порядке? — не выдерживает Наруто, внимательно глядя на девушку. — Да-да, конечно, — Хината вскидывает голову и улыбается. — Я рада, что вы вместе, и у вас все хорошо. Честно говоря, я сама хотела предложить взять небольшую паузу в наших занятиях. — Из-за Ино? — Нет. Это его успокаивает. Хината, как ему кажется, не врет. Ее мысли точны заняты, но явно не отношениями Наруто и Ино. Ему любопытно, но девушка не спешит делиться, так что он даже не пробует вякать на эту тему. Тем более, Курама предостерегающе шипит. Хината же медленно потягивает коктейль через трубочку и все мусолит ее меж пальцев. — Скажи… а Ино ничего тебе такого не говорила? Или, может, просила передать? — вдруг спрашивает Хината. В этот момент девушка становится похожей на Ируку-сенсея: тон учительский и требовательный, ясно дающий понять, что ответ на вопрос может быть только один — честный. — Нет, — после небольшой паузы тянет Наруто. Пытается припомнить что-то подобное, но он уверен, что Ино не говорила, а он не забыл. — Но она все утро занята была… а должна была? Вот теперь Хината точно выглядит расстроенной. Она поджимает губы, опускает глаза, в которых вспыхнула и тут же потухла надежда, и вздыхает. В этом она тоже похожа на Ируку-сенсея в те моменты, когда тот слышит что-то неприятное, но ничуть его не удивляющее. Наруто тут же становится не по себе, будто это опять он в чем-то провинился. У Хинаты еще и вздох вышел каким-то невероятно укоризненным, жуть. — Да, должна была. Ничего страшного. Мы с ней потом поговорим, — Хината заставляет себя улыбнуться. — Я пойду. Куренай-сенсей идет в театр с Чиву-сенсеем, мне нужно приглядеть за малышкой. — Они не вечером идут? — Вечером, но до этого они собрались пообедать вместе, так что лучше приду пораньше. — Ты хорошо с ней ладишь. В смысле, с мелкой. — С Мираи-чан. Она невероятно славная. Но больше всего ей нравится Шино-кун, а Шикамару-кун ее страшно ревнует. Ино тоже порой говорит о Мираи, хоть и не с такой нежностью. Она любит дочь своего покойного учителя, но воспринимает ее не как какое-то чудо, а как самого обычного ребенка. Хината уходит, выбрасывая недопитый коктейль в урну на выходе. Наруто следует ее примеру: он любит молоко, а не приторно-сладкие напитки. Они стали модными и популярными, и в Конохе нет никого, кто стал бы с этим спорить, но сахара в них слишком уж много. Про Хинату он с Ино больше не заговаривает, считая, что они два взрослых и самостоятельных человека, и как-нибудь между собой все решат. Сам он сосредотачивается на учебе, желая поскорее и ранг джонина получить, а для этого ввели дополнительные тесты. И в один из тихих дней вдруг обращает внимание на то, что чувствует себя как-то странно. Он замирает и прислушивается к себе: словно к внутренностям ниточки подцепили и тянут. Не больно и не неприятно, но непривычно. И совсем не похоже на то, что у него с печатью Девятихвостого. «Это ваша связь», — лениво тянет Курама, потягиваясь. Наруто тут же забывает обо всем, что делал — к счастью, ничего такого, всего лишь разбирал шкаф. «Наша связь?» «Имена, придурок. Ты начинаешь чувствовать ее, это вроде нормально». — Курама вдруг хитро щурится и зубасто улыбается. — «Можешь потом в ванной раздеться и поискать метку, вдруг она у тебя на жопе?» «А не рано?» — Остальную чушь Наруто игнорирует, привык. Курама закатывает глаза и вздыхает. Наруто обдает теплым воздухом, но теперь это ничуть не страшно. Когда-то ему было жутко общаться с Кьюби, все-таки зверь был легендарным чудовищем. Сейчас уже нет, и демона он воспринимает как часть себя, бесконечно дорогую и любимую. Все еще страшную, но почти все близкие ему люди по-своему страшные. Да хоть та же Сакура, когда у нее заканчивается терпение! Надо, кстати, все-таки ее найти и поговорить, у нее совсем скоро день рождения, а она явно никого приглашать не планирует. «Вот ты все-таки идиот, а». «Эй! Никакой я не идиот!» «Идиот. У тебя чакры благодаря мне сколько? Ваша связь из-за этого сильнее». «Это зависит от количества чакры?» «Нет, это зависит от расположения звезд на небе. И планет. От меркурия в созвездии льва и венеры в десятом доме». «Правда?» «Нет, ты точно болван! Может, подумаешь и другое что-то выберешь? А то тупой Хокаге — это горе для деревни. Уступи тому, с собаками, из него больше толку выйдет». Наруто тут же начинает обиженно сопеть, вступая в глупый спор о том, что никакой он не идиот. Курама, конечно же, выигрывает и просто вышвыривает его в какой-то момент наружу из общего сознания, напоминая крайне ехидным тоном, что Ино будет очень сердиться, если шкаф не будет разобран к ее возвращению. Вот с этим спорить бессмысленно: она действительно будет недовольна, потому что из недр старой мебели все уже сыпется, а вчера какая-то коробка едва не упала ей на голову. Ничего удивительного, что девушке это ничуть не понравилось, и она потребовала привести шкаф и его содержимое в порядок Еще и пригрозила, что ноги ее тут не будет, если Наруто не приберется. Проверять, действительно ли она имеет это в виду, он не захотел. Лучше все сделать, как хочет девушка, и жить спокойно. — Я пришла, — кричит с порога Ино. Наруто ловит себя на мысли, что если бы она сказала «я дома», ему бы больше понравилось. — Купила якитори! Ты прибрался? Если загляну в шкаф, то не рискую получить по голове? Тихая квартира наполняется шумом. Кипит чайник, работает радио, шумит стиральная машинка, полоская белье. Ино суетится, вытаскивает из пакетов еду, рассказывает о том, что день рождения Сакуры они будут все-таки праздновать, но на выходных. Мини-отпуск Ино выпросила у Шизуне-семпай, а то «Лобастая» попробовала отнекиваться очередными дежурствами. Наруто на все кивает и улыбается: дом наконец-то чувствуется домом.

Сай

(20-29 марта, 19 лпрН)

Сай слышал и видел, что Накику привязалась к Акеми и проводила с ней много времени, но не ожидал, что это может изменить как-то её отношение к нему. Он ошибся. В Щимо они отправились вдвоём, подкрепление пока не прибыло, но, конечно же, всё не могло быть так прекрасно, и на границе с Ю их встретила Саори собственной персоной. С сокомандницей хотя бы была Наоми-чан, та пухленькая и весёлая куноичи, которая сопровождала их в самый первый раз, и, в отличие от своей подруги, умудрилась расположить к себе даже Накику. По крайней мере, с Наоми Ритсуми общается нейтрально и даже вежливо, без своих обычных резких комментариев. И с неподдельным интересом слушает про местные травы, минералы и ювелирные изделия. Сай уже понял, что Накику, как сороку, тянет на всё блестящее: у неё в крыле носа появляется металлическое колечко, на пальцах пара золотых и серебряных колец, а на шее висит цепочка со странной подвеской. Сай надеется, что это амулет от злых духов, и поэтому пытается оказаться к временной напарнице как можно ближе, едва Саори появляется в поле его зрения. И, кажется, Накику эта ирьёнин также настолько не по душе, что в какой-то момент она покровительственно начинает таскать Сая за собой не только в рейды, но и на прогулки, когда они не заняты миссией. Теперь Накику следит за тем, чтобы перчатки и шарф не забыл он, чтобы как следует поел и не оставался с Саори наедине. В общем, у Сая такое чувство, что песчаница внезапно решила, что он её проблемный младший брат, заменивший в этой миссии Икимоно. Всё бы хорошо, если бы «младшему брату» не снились вызывающие сны с её участием. Нет, ему приятно такое внимание, учитывая, что никто и никогда ему его не оказывал, кроме Шина, а Накику и вовсе к нему раньше относилась как к блаженному, но… он-то совсем не этого хочет. А чего — сам пока не понимает. Но охотно поддерживает инициативу Накику, к тому же, когда она рядом, у него в животе шевелится что-то пушистое и тёплое, отчего его сердце отправляется в бешеную скачку, а метка чуть ли не искрится. Она никому, кроме него, не видна, но Накику там явно что-то нащупала, раз за разом пытаясь выпытать откуда у него над пупком невидимые шрамы. — Расскажи про свой кеккей-генкай. Если это не секретная информация, — просит Сай, когда они сидят рядом у стены пещеры, в которой остановились на ночлег. Саори вызвалась приготовить чай на травах, чем и занимается возле костра, а Наоми проверяет окрестности. Сай уже установил сигнальные, скрывающие и охранные печати в радиусе ста метров, но перед ночёвкой лучше перебздеть, к тому же этой пещерой ещё пользовались до относительно недавнего времени. — У меня их два, — не отрываясь от записей, говорит Накику. В свете пламени её волосы кажутся почти рыжими, она смогла бы сойти за Икимоно, если бы не кожа золотисто-песочного цвета. — Достались какой-то прабабке от родителей, вроде как. — Это редкость. — Клан моей бабушки не из вековых, которые бдят и трясутся за своими уникальными способностями, строго отбирая кандидатов в семью. Наверное, не знаю. Я вообще мало про них знаю. Инка — проводник в моей чакре, который отвлекает от меня внимание или, наоборот, может притянуть. — Я не видел, чтобы ты так им пользовалась, — а вот чтобы спрятаться да. Её глаза меняются при этом, становясь похожими на болотные огни на глади ночного озера. — Я им не пользуюсь, потому что сосёт чакру только так, а я не умею это контролировать, — вздыхает Накику. — Мой запас чакры сильно ограничен, по этой же причине я не сильно пользуюсь способностью считывать ауры, могу только их видеть и выбирать от кого скрываться. Ну, а хенка — это как считыватель информации при касании. Могу чувствовать чакру и менять её. Если кратко. — А моя аура какая? — спрашивает Сай, наклоняя голову к плечу. — Серебристо-серая, — закатывает глаза Накику и кидает ему взгляд искоса. — С тёмно-изумрудными пятнами. Пиши давай, нам нужно отправить отчёт завтра. Потому что, конечно же, отчёты она опять скинула на него. Пещера очень удобная — не только для хранения контрабанды, но и для того, чтобы жить здесь длительное время. Сай уже понял, что когда-то ей пользовались Акацки, а вот кто после них пока так и остаётся загадкой. Длинные коридоры с ответвлениями и карманами, которые они превратили в комнатки, в глубине горы есть грот с озерцом, в котором вода почти ледяная, но где можно ополоснуться. Накику морщится, чешет лодыжку и проводит ладонью по животу, откладывая в сторону записную книжку. Откидывает голову назад и закрывает глаза, рассеянно заправляя за ухо волнистую прядь. Она убрала волосы в высокую причёску заколкой, но непослушные пряди то и дело норовят вырваться из плена. — У тебя что-то болит? Ты голодная? — До планового ужина ещё час, но Сай не против заняться готовкой сейчас. — Нет, — Накику издаёт смешок и приоткрывает правый глаз, глядя на него с каким-то болезненным весельем. — Просто тянет, у меня такое бывает перед месячными. — Перед… — Сай отворачивается и краснеет. Он, конечно, в курсе того, как работает женский организм, но не ожидал, что она так просто будет с ним об этом разговаривать. Разве девушки вообще говорят о таком вслух? Он никогда не слышал. — Ты какой-то удивительно наивный для анбу, — закатывает глаза Накику и готовится ещё что-то добавить, но к ним подходит Саори с кружкой дымящегося напитка. Когда она протягивает её Саю, Накику фыркает. — А мне? Что за дискриминация. — Сай-кун, — Саори игнорирует Ритсуми, присаживаясь на корточки возле Сая. Его тут же прошибает ледяным потом, особенно на контрасте с горячей кружкой в руках. — Выпей, этот отвар помогает восстановить силы. Саю совершенно не хочется, но он благодарит и послушно подносит чашку к губам. Невежливо было бы отказаться, правда? У отвара странный горьковато-цветочный привкус, ни разу не приятный, но под немигающим взглядом Саори он делает несколько больших глотков. Прежде, чем он успевает передать кружку обратно, её выхватывает Накику и, принюхиваясь, сама делает глоток. — Фу, гадость какая. Ты решила нас отравить? — кривится девушка и выливает остатки на пол. Саори бледнеет от гнева, хотя она и так недалеко ушла от Сая по цвету кожи. — Тебе я вообще не предлагала, — отрезает куноичи Мороза и удаляется, наливая себе новую порцию и то и дело поглядывая на Сая. Как проходит ужин и каким образом Сай оказывается на своём спальнике он не очень хорошо понимает. Голова становится свинцово-тяжёлой, а мысли как-то невнятно заменяются одна другой, словно кто-то хорошенько потряс его черепную коробку. Низ живота неприятно тянет, и Сай лениво думает, что, наверное, может понять что именно беспокоило Накику. Он проваливается в сон и просыпается резко от того, что рядом кто-то есть. Тело теряет привычную стремительность, которая, к тому же, возросла пару недель назад, зато он чувствует такое возбуждение, что боится, как бы у него яйца не взорвались от напряжения в паху. Сай моргает, встречаясь взглядом со светло-голубыми глазами. Если бы он был на кровати, то свалился бы с неё, но он на спальнике, и может только огромным усилием воли заставить себя отползти от Саори на пару метров. Он даже не до конца отображает, снится ли ему кошмар, или всё происходит наяву, пусть и сквозь туманную пелену. Вроде как девушка тянет к нему руки, но Сай находит силы на то, чтобы, шатаясь, встать и как можно скорее покинуть ту нишу, в которой оборудовал себе комнатку. Он помнит, что Накику прямо напротив, он и чернильную стрекозу с ней оставил на всякий случай, поэтому без малейших сомнений врывается к ней, пытаясь выкопать из покрывала, в которое песчаница завернулась, как гусеница. — Ну что такое? Кто напал, блять? — стонет девушка, откидывая тяжёлую ткань и вздрагивая, когда он в панике прижимается к ней, обнимая и пряча лицо на её шее. Ему ещё и потереться об неё хочется, особенно когда он улавливает едва различимый запах её тёплого тела. — Ну ты чего? Тебя побили? Убили? Изнасиловали? Анбу, блин. — Почти, — дрожа, признаётся Сай. Теперь он уверен, что ему всё это снится; его сны с участием Накику всегда яркие и словно бы реальные, так что Сай позволяет себе хотя бы так быть ближе к не сильно-то тактильной песчанице. Он чуть не стонет от восторга, когда её пальцы зарываются ему в волосы, а ладонь второй руки ложится между голыми лопатками. Сай почему-то без водолазки или футболки, хотя обычно спит одетый, всё-таки, в Щимо и в конце марта не жарко. — Эта кикимора, что ли? — хрипит Накику, и Сай поднимает голову, пытаясь разглядеть в дрожащем свете масляной лампы её тёмные глаза с золотистыми ободками у зрачков. Которые словно искрятся, точно так же как метка на его животе. — Пошли её уже, ну или шею ей сверни, вряд ли кто-то сильно пожалеет, кроме Наоми. Труп закопаем, я помогу. Сай кивает, задевая губами её подбородок и не может удержаться от того, чтобы не поцеловать её туда же. Как и в любом из его сновидений, девушка не отталкивает, а сама охотно тянется за поцелуем, прикусывая его нижнюю губу зубами. Её рука скользит от лопаток по позвоночнику к пояснице и резинке штанов, которые тут же тянет вниз, и Сай приподнимается на коленях, выпутываясь из оставшейся одежды. На Накику только шорты и туника, да нижнее бельё, которое она сама с себя и стягивает. Его взгляд падает на идеально круглую тёмную родинку у неё на левой груди, которой Сай раньше не видел, и он лижет её, издавая странный гортанный звук, когда чувствует под языком мягкую нежную кожу и сразу после — твёрдый сосок. И, конечно, ему совершенно сносит и так затуманенную голову, когда в ответ Накику стонет и подаётся вперёд бёдрами, так, что его член оказывается зажат между ними. Метка, как кажется Саю, полыхает так яростно, что освещает комнатку ярче, чем лампа. Теперь созвездия мелких родинок он замечает, словно под микроскопом, и на её руках — звёздное небо наоборот. Ему хочется потом их нарисовать, чтобы не забыть расположение. Сай тыкается губами куда придётся, трясётся, не совсем понимая что ему делать дальше и боясь, что она в любой момент растворится в воздухе, как обычно бывает. Это ведь он с меткой к ней стремится, а она — всего лишь призрак в его воображении. Но настолько реалистичный и осязаемый, что едва его член каким-то образом оказывается внутри неё, Сай застывает, боясь разрушить хрупкую иллюзию. Это слишком хорошо. Ни в одной книге не было написано и передано насколько. Это в сто раз лучше, чем он проживал во снах до этого. Возможно, потому что раньше он был в Конохе, а она в Суне? А теперь она совсем рядом? Сай кончает с рваным громким стоном через пару движений, прижимаясь лбом к её лбу, стискивая в объятиях так сильно, что рискует сломать Кику рёбра. Он видит в её глазах инка, тот самый болотный огонёк в лесном тумане, и отказывается выпускать из рук неровное пламя ониби. Накику ведь его пара, неужели хотя бы во сне он не может претендовать на то, чтобы получить то, что ему причитается? Накику не отстраняется и не исчезает даже когда сознание Сая окончательно проваливается во тьму. Он не знает, кого или что за это благодарить, но впервые за долгое время спит спокойно и с чувством, что хотя бы отдалённо смог понять, что такое счастье.

Ичи

(26-29 марта, 19 лпрН)

Так как Накику Гаара снова решает послать в Щимо, архивами, в свободное от госпиталя и миссий время, занимается Ичи. Ему не сильно важно и интересно что там можно откопать, но Накику может пригодиться, если в старых записях обнаружат новые дневники Риры-баа, ну или хотя бы какие-то упоминания о их семье. Правда, Ичи кажется, что эти закопанные катакомбы куда старше что Йондайме Казекаге, что даже Гокьёдай. Но это лишь предположения. Усё-сан со всей ответственностью подходит к каталогированию найденных документов, а ещё к составлению планировки подземных помещений. Многие гражданские так же участвуют в раскопках, потому что Гааре нужна помощь строителей, шахтёров и прочих — у шиноби свои дела есть, да и немногие способны здраво оценить опасности, обвалов в том числе. Короче, большую часть марта Ичи торчит в Суне, и только к концу месяца решает сделать перерыв, как и обещал Акеми. Никаких причин отправляться в Коноху в середине марта у него не было, к тому же девушка ясно дала понять, что всё ещё слегка в обиде. Но теперь ему кажется неплохой идеей попросить Казекаге отправить его с какой-нибудь незапарной миссией к союзникам. А ещё он соскучился по Темари, которая тоже там, и уверен, что Гаара не переминёт воспользоваться возможностью отправить сестре письмо. Перед отправлением Ичи критически разглядывает свою квартиру, потому что у него вдруг просыпается желание как-то её… то ли украсить, то ли облагородить, то ли просто мебель передвинуть, чтобы повеяло чем-то новым. Когда-то, появившись в Суне, они жили здесь с Кику, потом сестра съехала, а её старая одноместная кровать так и осталась, да и вообще мало что изменилось с тех пор. У них почти нет декораций, совсем нет растений — кто будет за ними ухаживать, если они оба постоянно где-то отсутствуют? У Накику он не был очень давно, но на все сто процентов уверен, что и у неё всё там по-прежнему. Дубликата ключей у него нет, он есть только у Гаары. Но и переться в её квартирку ему незачем, тем более без предупреждения. Ичи вспоминает большое и красивое поместье Икимоно, затем — виллу их семьи на Косен, но тут же запрещает себе думать о разрушенном доме. Они с Накику туда ни разу не возвращались и не планируют. Местный даймё давным-давно как-то распорядился домом и участком, тем лучше. На архипелаге и так места мало, хотя и жителей тоже. Ичи надеется, что там построили новую больницу. В пути он проводит стандартные три дня, и тот факт, что отправляется на этот раз в одиночку его не сильно тяготит. На этот раз ему везёт; Ичи находит Акеми в поместье, и Исаму-сан, её дядя и глава клана, сам предлагает зайти и даже остаться на обед. Для него, к слову, у Казекаге тоже есть письмо, касаемое медицинских книг, так что Ичи пользуется возможностью сразу передать запечатанный свиток. — Ого, ты тут! Ну надо же! — восклицает Акеми, влетая в садовую беседку, где Ичи покорно её ждал. Она выглядит дружелюбно и даже возбуждённо, словно ей есть чем поделиться. Очень сейчас похожа на Ино своим энтузиазмом, и Ичи невольно улыбается, потому что видеть девушку такой довольной приятно. — Да, у меня даже подарок для тебя есть, — он кивает на свёрток, лежащий на столе. — Потом откроешь. Честно говоря, я хотел поговорить. В прошлый раз не представилось возможности, но это важно. Ичи внимательно следит за её реакцией, но Акеми только с любопытством вскидывает брови. Ему на секунду делается даже как-то обидно, словно бы она с лёгкостью пережила что их ссору, что влюблённость и напрочь забыла о последнем диалоге. Но затем он заталкивает эти ребяческие обидки куда подальше и действительно переходит к важному. — Ко мне являлась Кодай но Хаха. У Акеми буквально отваливается челюсть. Она смотрит на него настолько круглыми и шокированными глазами, что теперь он даже смеётся. — Она никогда не приходит ни к кому, кроме Икимоно! Ну, в очень редких случаях, и на своей памяти я такого не знаю… Когда это было?! — В январе. В мой день рождения. — У меня нет подарка, прости, — тут же выпаливает Акеми и слегка краснеет. — Конечно нет, и ты совершенно не должна мне его, — уверяет Ичи. — Я просто подумал, что это может быть связано, но, честно говоря, никакой связи не вижу. На краткий миг повисает пауза. Акеми обдумывает его слова, а Ичи обдумывает что лучше сказать про визит матери ящериц. — Она упоминала Накику. — Шинпи, — тут же говорит Акеми. — Она говорила, что вы — Шинпи. — Нет, мы Ритсуми, — хмыкает Ичи. — Но Шинпи — это фамилия нашей бабушки. Она редко появлялась дома и пропала где-то за год, до того, как… до того, как наша семья погибла. Кеккей-генкай Кику достался от неё. — А тебе? — Мне нет, — пожимает Ичи плечами. — Я пошёл в нашу мать, она была ирьёнином. У неё, кстати, насколько я знаю, тоже не было кеккей-генкая. Или был, но она им не пользовалась и не развивала. Накику где-то вычитала, что хенка вообще передаётся только по женской линии, а у мужчин рецессивный ген. Поэтому раньше в клане брали фамилию жены. Но это неточно. Это ни разу не секретная информация вроде бы, Казекаге никогда не запрещал о ней распространяться, но Ичи замолкает, потому что ему кажется, что он сболтнул лишнего. Если бы Накику хотела поделиться с Акеми, она бы сама это сделала, они ведь тоже подружились, куда теснее, кажется, чем он сам. Однако, Ичи кажется, что Акеми можно доверять. Не потому, что у неё якобы его имя, — да и в этом он ей верит, было время обдумать их последний диалог, — а потому что по ней видно, что она честная и открытая девушка, не та, которая будет пользоваться знанием и пытаться хоть кому-то подгадить. По крайней мере, не тому, кого считает союзником. Да даже к неприятным персонам — вроде того же Канкуро — у неё подозрительно толерантное отношение. Даже странно, что несмотря на это, Акеми — хороший, адекватный и, когда надо, вполне себе кровожадный ниндзя. Впрочем, вспомнить Сая — вроде как анбу, а по общению такое чувство, что ребёнок иногда, а не почти двадцатилетний лоб. Да и с Узумаки Ичи уже имел честь пообщаться: хороший, добрый и даже хитрый парень, но моментами прямо дуб дубом. Да и если быть непредвзятым к себе самому, Ичи тоже порой ведёт себя как идиот. Редко, как ему кажется, но метко. Вот и сейчас он тормозит, не представляя что сказать дальше. Развивать тему с Кодай но Хаха? Пригласить Акеми куда-нибудь в её родной деревне? Ну явно же не продолжать то, на чём они остановились в прошлый раз, хотя это именно то, что его сейчас больше всего волнует. — Матерь сказала, что Кику-анэ — моя. — Первой тишину нарушает именно Акеми, и Ичи недоумённо на неё смотрит. — В смысле, что у каждого Икимоно был свой Шинпи. Или своя. — И что это должно значить? — Пока не уверена, но был контракт между кланом вашей бабушки и моими предками. — Может и был, но сейчас ничего такого нет ведь. Если бы мы случайно не пересеклись, вполне возможно, что никогда бы об этом не узнали. — Но пересеклись и узнали. — Акеми кидает пытливый взгляд на свёрток и переводит уже на Ичи. Её карие глаза очень красиво блестят на солнце, напоминая янтарь. — Исаму-сан уже предложил тебе чай? — Предложил, — кивает Ичи. — Но если хочешь, мы можем отпроситься и погулять по Конохе. Честно говоря, я всё ещё не увидел даже десятую часть вашей деревни. Акеми такой вариант приходится по душе, и они выбираются на улицу, обещая главе клана вернуться ближе к вечеру. Некоторые дальние тётушки и дядюшки Акеми смотрят на Ичи с большим подозрением, — особенно когда видят протектор Песка, — но лишь поджимают губы и молча провожают их недовольными взглядами. — О! Второй хахаль! — вопит Яхико, вихрем проносясь мимо на одной из людных улочек. Акеми успевает дать ему подзатыльник, а Ичи игнорирует неприятный укол. Умом он понимает, что для мальчишки возраста младшего брата Акеми все её знакомые парни хахали, но догадаться, что первый — Канкуро несложно. — Прости его, он идиот. — Акеми нервно тянется к запястью с браслетом. — Бабушка говорит… — Ничего страшного, — перебивает Ичи. — Кику уже двадцать один скоро стукнет, а она ничуть не лучше. На это Акеми смеётся и тянет его дальше. Она совершенно не стесняется держать его под руку и время от времени толкать его бедром. Никакого показного кокетства в её движениях и реакциях нет — просто коноховцы в принципе куда более тактильные. Да и та же Ино, пусть и любит пофлиртовать, делает это совсем по-другому, нежели большинство куноичи Суны. Без каких-либо намёков на горизонтальную плоскость. И, кажется, в Конохе в принципе не видят никакого двойного дна, по крайней мере, не в этом возрасте. В конце концов, Акеми приводит его к реке в одном из дальних парков. Здесь уже вовсю тянутся к солнцу сочно-зелёная трава и многочисленные одуванчики, и, наверняка, совсем скоро покроются нежными розовыми цветами вишнёвые деревья. Было бы неплохо остаться в Конохе на весенний фестиваль сакуры. — Я подумала, о том, что ты сказал в прошлый раз, — внезапно говорит Акеми, когда они оба устраиваются на небольшом причале для лодок, умиротворённо созерцая водную гладь. — Я думаю… мне кажется… ты всё ещё не против? То есть, хочешь, ну, в смысле… — Я хочу, — говорит Ичи. — Но только если ты хочешь и уверена. — А имя Куро… — Ничего не меняет. — Меняет, конечно, но не до такой степени, чтобы он отказывался от шанса. — Если ты передумаешь… я не стану на тебя давить, обещаю. Акеми нервно вздыхает и опять теребит браслет. Потом с суровым видом стягивает его и кладёт в карман. Если бы Ичи уже не догадывался, чей это подарок, то догадался бы сейчас. — Тогда давай попробуем. Вместо ответа он наклоняется и целует её, такую робкую, красивую и смущённую.

Канкуро

(30 марта — 3 апреля, 19 лпрН)

Канкуро всегда хотел быть свободным, ничем не обремененным, чтобы никто и ничего его не беспокоило и не заботило. Имя на груди было ярмом, от которого он мечтал избавиться. Оно бесило, никуда не желая деваться, нервировало своим дурацким зудом, и он не думал, что что-то изменится. Связь ему была не нужна, но почему-то теперь, когда буквы стали различимыми, он не уверен, что так уж и сильно хочет избавиться от него. Он привыкает к мысли о том, что они с Акеми связаны, даже если почти и не обсуждали это. Акеми не призналась ему ни в чем, Канкуро тоже решил не поднимать скользкую тему, но ведь все очевидно. Непонятно только как Ичи вписался в это уравнение, почему вообще понадобился рыжей. То есть, он хороший до блевоты, но разве не скучный? И разве не отказал уже ей, руководствуясь какими-то своими дохрена высокими моральными принципами? Или Канкуро не так что-то понял. Он не думает встретить Ичи в Конохе, не думает увидеть его с Акеми, но вот они: стоят обнявшись недалеко от цветочного магазина Яманака. Девушка весело смеется и подставляет губы для поцелуев, и Канкуро зло берет. Какого хуя? Какого хуя проклятый Ритсуми вначале строит из себя праведника, а потом вдруг лапает чужую девчонку? Только вот Акеми — не девушка Канкуро. Только вот они ничего не решили. Только вот она выглядит счастливой в объятиях Ичи, с ним смеется и к нему льнет. Ему казалось, что она может переключиться. Канкуро даже уверен в этом был и решил, что Ичи может и доставались бы улыбки Акеми, но зато все тихие стоны и всхлипы принадлежали ему одному. Видимо, ненадолго. Отрываются они друг от друга, когда Яманака зовет своего «братишку». Канкуро следит, как Ичи и Ино заходят внутрь и сам выходит из тени, с удивлением понимая, что Акеми, обернувшись, уже точно знала, что увидит его. Значит, почувствовала? Или услышала? Да какая, собственно, разница? — Собиралась мне сказать? — по-волчьи зло скалится Канкуро. — Или думала сделать сюрприз? — Я обязана перед тобой отчитываться? — чеканит Акеми, но глаза отводит. Значит, стыдно, да? — Мы с тобой… — Трахались. И все. Потому что тебе этого хотелось. — Не делай вид, будто я тебя к чему-то принудил. — Нет, — Акеми качает головой. — Нет, конечно, но в первую очередь это было нужно тебе. Канкуро хочется что-то разбить, но под рукой, как назло, ничего нет. Его от злости почти трясет, имя на груди горит, будто кто-то выжигает каждую букву на его коже. Медленно и беспощадно. Акеми морщится и тянется к своему запястью. Браслет она сняла, замечает Канкуро, и это становится последней каплей. — Вот тут у тебя что? Чье, блять, имя? Его или мое? — рычит он, дергая ее к себе и поднимая ее руку вверх. — Какая разница? — Акеми смотрит на сжавшиеся вокруг ее ладони пальцы. — Даже если и твое, то что? Нам обоим это не нужно. — Это? — Ты мне не нужен, — уже тише говорит Акеми. — А я тебе, и мы оба это знаем. — Ичи — не такой хороший, каким кажется, а ты… — Ичи, может, и не такой хороший, но он человек. — А я нет? — А ты мудак, Канкуро, и я не люблю тебя. — Мы не о любви говорили! — О чем тогда? Я не хочу тебя, особенно, когда ты ведешь себя как… Лучше бы пощечину дала. Канкуро отшатывается от нее и разворачивается. Это не побег, убеждает он себя потом, это уход с гордо поднятой, мать ее, головой. И мысли у него в голове не об Акеми, не об Ичи, и точно не о проклятом имени, которое теперь хочется с себя срезать. Только толку не будет, Сакура же сказала, что бесполезно. Киба, которого отправляют с ним в этот же долбанный Щимо, поглядывает на Канкуро с любопытством, но разговор решает завести только на второй день. Акамару мирно спит у костра, — хотя, скорее, дремлет, потому что на любой посторонний звук он сразу же реагирует, — а они сидят друг напротив друга. Палатки уже поставлены, первым дежурит Киба. Хотя с тем, что сон к Канкуро упорно не идет, можно отправить Инузуку спать всю ночь. — Слушай, вы и Акеми… — начинает Киба, и Канкуро тут же вскидывает голову, смеряя парня мрачным взглядом. — Что мы? — Да ничего, просто спросить хотел, что у вас. — Тебе на кой хер надо? — Потому что я такой же сплетник, как и ты. — Киба пожимает плечами и гладит Акамару по косматой голове. — И потому что мы с ней встречались. — Это о тебе этот хрен отмороженный говорил? — Иошихиро? Да. Он вообще долбоеб. Не понимаю, почему она с ним замутила. — А я кто? — Ты — мудак. Обидно. Но честно. Но обидно. Канкуро морщится и кидает недоеденную булочку в огонь, хотя мог бы скормить ее тому же Акамару. У него все так, вдруг понимает Канкуро: ни себе, ни людям, лучше разломать и уничтожить, чтобы не доставалось никому. С Акеми тоже можно было так поступить, но мысль ей навредить ему претит. Акеми — это подарок на все его блядские дни рождения. И раз он прогоняет в уме, как можно заставить ее расстаться с Ичи, то нихера он ее не заслуживает. Коноховцы мягче и теплее, а Акеми еще и из старого уважаемого клана, любимица главы, единственная девочка в старшей ветви. Она хорошая, а он, Канкуро, нет. — Да пошел ты нахуй. Тоже мне нашелся святоша. Сам все правильно в жизни делаешь? — Не-а. Но я стремлюсь стать лучше, а ты — нет. — Как будто ты меня знаешь. — Акеми выбрала не тебя, да? Скажешь, что все это время не пытался придумать, как подгадить если не ей, то ее хахалю? — Нахуй пошел, еще раз. Слышать правду неприятно. Видеть то ли осуждение, то ли понимание в чужих глазах еще неприятнее. Киба смотрит так, что Канкуро не по себе, и чувствовать себя так он не привык. И не понимает, почему продолжает этот разговор. — Зато пигалица обрадуется, — выплевывает Канкуро и встает. — Породнится, блять, со своей любимкой. — У тебя всегда такой поганый язык? — Ты всегда лезешь не в свое собачье дело? — А потом ты удивляешься, что она тебя отшила. — Тебя тоже, нет? — А что ты знаешь про наши с ней отношения? И что вообще о ней знаешь? — Что надо, то, блять, и знаю. Отъебись. Канкуро вот не знает, почему срывает злость на Кибе. Инузука не виноват, но сам начинает, цепляет и заставляет говорить. Может быть, это даже лучше. Если Канкуро поскандалит с Накику, которая куда злее, будет хуже. Но и пигалица его бесит, потому что она — сестра Ичи, и при этом подруга Акеми. Рыжая к Накику тянется сильнее всего, прямо загорается при ней как лампочка, и это какая-то другая нереальная связь. Никаких имен, просто какое-то блядское единение душ, а Канкуро и этого не достоин. Он вообще, выходит, ничего не достоин. Все кругом святые до омерзения, хорошие, умеют любить и дружить, а он нет. Дефектный, испорченный, чудовище. Зря все так называли Гаару, он-то вот, Казекаге стал, любимцем в их деревне, а Канкуро что? Ничего. Он варится в собственном бешенстве, копит яд, чтобы выплеснуть его на первого, кто его потревожит. Все звали Скорпионом Сасори, но Канкуро вдруг себя им чувствует, видит даже, и просыпается в холодном поту после кошмара: у него действительно был хвост с жалом, и на выжженном солнцем красном песке он впился в мягкий живот Акеми, а рядом лежали другие тела тех немногих, кто ему дорог. Он даже не думает пойти спать после увиденного, сидит у костра остаток ночи и курит одну сигарету за другой. А по прибытию в Щимо с удовольствием впечатывает кулак в самодовольную рожу Иошихиро, даже не отображая как именно тот пошутил.