Тамашимаэ

Накику

(30 марта — 3 апреля, 19 лпрН)

Пробуждение выходит необычным. Голова не болит, но такая тяжёлая, словно Накику вчера выбухала пару литров сакэ и теперь мучается похмельем. Зато ей тепло, что очень странно, учитывая, что вчера она еле заснула в спальнике под покрывалом из-за вездесущего холода Щимо. Когда до неё доходит, что носом она утыкается не в горячий сугроб, а в чью-то бледную грудь, Накику издаёт странный крякающий звук и пытается отодвинуться. Чувствует, как попу тут же кусает мороз и лезет обратно. Чёрт с ним, тёплый Сай — а это он осоловело моргает, пытаясь проснуться — куда предпочтительнее, чем жопа на ледяном каменном полу. — Ты голая, — первое, что замечает парень. Он говорит хрипло и тут же стонет, прижимая ладонь к виску. Видимо, у него тоже «похмелье». — Ага, — хмыкает Накику, пряча растерянность. Нет, у неё уже случалось такое, что она спала с Руи пьяной, но по крайней мере отдавала себе отчёт в том, что делает. Как она могла оказаться в одной постели с Саем?! — Я тоже. — Капитан Очевидность, — закатывает она глаза, оглядывая пещеру. Разве Наоми не должна была уже прийти будить её, чтобы заменить на посту дозорной? — Мы… — Грелись, — торопливо заключает Накику. — Ты же проходил курсы по выживанию, так вот. — Но это неправда, я помню… — А я нет, — отрезает Накику. Потом тяжело вздыхает. — Я поняла, эта сучка нас траванула. Вот как знала. — Разве ты не разбираешься в ядах? — Сай перегибается через неё и тянется к рюкзаку, на котором лежит фляжка с водой. Прежде, чем он успевает отпить, Накику выхватывает собственность из его пальцев и придирчиво принюхивается. Вроде всё чисто. — Как ты верно заметил, я разбираюсь в ядах. Но именно в тех, которые убивают. И точно не в местных. — И что теперь? — Сай возвращается на своё место, приподнимаясь на локте, щуря глаза, — скорее всего от боли, потому что он периодически морщится, — и внимательно и пронзительно на неё смотря. — Что теперь? Оденемся и пойдём проверять, где потерялись наши союзницы. — Я имею в виду нас. — Я тоже. Ты ищи Наоми, а я побеседую с кикиморой. Сай собирается что-то ещё сказать, но, получая красноречивый взгляд, затыкается, краснеет и отворачивается. Одежду, как ни странно, Накику находит под боком, и даже не холодную. Ну хоть какой-то плюс во всей этой ситуации. Саори же находится в той нише, в которой вроде как собирался ночевать Сай. Впрочем, так ли это удивительно? — Ты в курсе, что ты охренеть какая тупая? — интересуется Накику, подавляя желание начать свару и оттаскать за чёрные волосы эту помешанную на художнике идиотку. — Я могу вообще-то сдать тебя вашему Каге. Ты могла скомпрометировать миссию… — Почему он на тебя только и смотрит?! У меня его имя! — Кажется, на миссию ирьёнину Щимо вообще похуй. — Потому что ты — жуткая жуть, — честно говорит Накику. — И что ты с ним собиралась… фу, гадость какая. Знаешь что, даже обсуждать это не хочу. Наоми, которая бдила всю ночь — почему не разбудила она не призналась, но у Накику есть кое-какие соображения на эту тему — они решают оставить отсыпаться под немигающим оком Саори. В конце концов, они сокомандницы и вроде как подруги. Хотя Сай на всякий случай всё равно оставляет с кудрявенькой девушкой пару чернильных шпионов. После того, как Накику с помощью хенка пытается, как может, избавить его от мигрени. Так как по плану им нужно было проверить два тайника, довольно удалённых друг от друга, они разделяются до самого вечера. Возвращаясь в пещеру, Накику хмуро заявляет, что ужином займётся она, используя личные припасы. Рюкзак, понятное дело, она весь день таскала с собой, что не прибавило ей хорошего настроения. — Так мы поговорим об этом? — спрашивает Сай, устраиваясь на соседнем спальнике. Во избежания новых казусов Накику решила, что ночевать им лучше поблизости. А, точнее, вместе и подальше от Саори. — О чём? — Если у нас будет ребёнок… — ЧЕГО?! — Накику вылупляется на красного, как варёный рак, Сая и тут же мысленно даёт себе ладонью по лбу. Чёрт возьми, а ведь он прав. Накику начинает лихорадочно рыться в рюкзаке в поисках экстренной таблетки. Такие всегда есть у куноичи во время миссий, на случай, если случится изнасилование или просто непредвиденный секс без защиты. Отвечать она, естественно, забывает, да и не планирует. Они же не трахались, нет, просто грелись. Под наркотой от Саори. Кошмарный ужас. Пиздец. — Нам надо будет пожениться? — предпринимает новую попытку Сай. — Чушь не неси, — Накику с огромным облегчением находит искомое и проглатывает, запивая водой. — С какой стати? Женятся обычно, ну знаешь, влюблённые друг в друга люди. По обоюдному согласию. — Я читал… — Всё, я устала. Спокойной ночи. Но заснуть не так просто, как кажется. Накику никогда не жаловалась на бессонницу, но глаз она не смыкает до тех пор, пока Саори не приходит, чтобы сообщить, что они меняются на посту. Это первые слова куноичи Мороза, которые она адресовала кому-либо с сегодняшнего утра. Сая, который должен следовать за ней, Накику не будит, но он приходит сам. Они молча сидят у костра, пока он не тянется к её волосам и не отодвигает прядь, внимательно разглядывая её ухо. — У тебя здесь татуировка, — невыразительным и пустым тоном сообщает парень. — Сейджи. Я не замечал. Это твой возлюбленный? Какой. Нахуй. Возлюбленный? Накику в шоке оборачивается. Ей что, мало было незнакомца Кенджи, теперь ещё и какой-то Сейджи объявился? И почему, в таком случае, Сай видит имя? Зеркальца Накику с собой не таскает и здраво сомневается, что такое может найтись в инвентаре Сая. Зато ухо тут же начинает нещадно чесаться. — У меня… так, стоп. Как тебя зовут? — Сай, — в некотором замешательстве произносит Сай. — Не тупи! Ты же анбу! Твоё настоящее имя, чёрт возьми! — Накику аж вскакивает, нервно начиная нарезать круги вокруг спрятанного от посторонних печатью костра. — Или… — Я не знаю. Я был Саем, потом менял позывные, но на последней миссии Данзо-сама снова назвал меня Саем. Может ли такое быть, что настоящее имя Сая — Сейджи? А Зару, то есть Тамкена — Кенджи? Или такого не бывает, и ей достались совершенно незнакомые люди? Или Сай вообще врёт, и у неё ничего нет за ухом? Она кидает на него косой взгляд — да ну, он же врать не умеет совершенно, это наивное существо. Да и, судя по всему, не зря у неё чешется то лодыжка, то область за ухом. Но какого чёрта? Почему у неё появились метки в двадцать лет, причём почти одновременно? Разве это не должно начинаться в возрасте эмоционального и полового созревания? Или она, по мнению «высшего провидения» только сейчас созрела? И почему их две, причём настолько разные? — Мы связаны? — Сай то ли вопрос задаёт, то ли утверждает; по тону не понять. — Нет, — говорит Накику, присаживаясь обратно. Но теперь она нервно качает ногой. Она устала, но сна ни в одном глазу. — Но у меня твоё имя. — Что? — потрясения на сегодня не закончены. — Где? — Вот тут, — он неловко берёт её руку, и Накику позволяет направить её к оголённому животу художника. Он сам задирает водолазку, и под подушечками пальцев она чувствует знакомую шероховатость. Накику не умеет читать на ощупь, но, опять же, у неё нет причин не верить, она ведь действительно чувствует там шрамы, хотя не видит их. Почему она не видит метку — тоже вопрос. На который ей не хочется отвечать. Сай хороший, пусть и социально неуклюжий, но представить его в качестве своей второй половинки она не может. Он даже слишком хороший, для неё-то. Поэтому Накику отдёргивает руку и требует заняться отчётами. Ей надо вернуться в Суну и перерыть все долбанные архивы, потому что пока у неё не будет какой-то информации, она даже не представляет как лучше поступить. Можно, конечно, просто послать всё нахер. Но обижать и так потерянного парня ей почему-то не хочется. Видно же, что и ему некомфортно от происходящего. Два дня спустя прибывает обещанная Хокаге подмога. То, что Канкуро должен был вернуться в Щимо, Накику и так знала, но он не один, с ним парень, которого Накику видела только один раз и мельком — Инузука Киба. Ну и белоснежный пёс Акамару, очень удачно сливающийся бы со снежным покровом Щимо, если бы здесь уже не начало всё таять, превращаясь в жуткую слякоть. — Чё такая унылая, пигалица? — ржёт Канкуро, но по глазам видно, что он мало того, что не весел, но и глубоко зол. И будто бы лично на неё. Впрочем, много ему надо-то? Тем более в Щимо. — Много собрать успели? — Кое-что, — обтекаемо отвечает Накику, которая, как и Саори, сама уже на миссию обращает меньше внимания, чем требуется. Ладно хоть Сай собран и послушно всё конспектирует. Какое счастье, что он на это способен! — Завтра наведаемся в руины. Мы выяснили местоположение странного объекта, где видели нукенина Звука, надо бы проверить всем вместе. — Прекрасно. А эта страшила ведь с нами не пойдёт? И белый хер? — Нет, — кривится Накику. Саори отстранили после жирного намёка — стукачества даже — Накику о неправильных, мягко говоря, действиях ирьёнина. Насчёт Иошихиро непонятно, но про него Каге Щимо не упоминал. Канкуро явно настроен зубоскалить и дальше. Инузука греет уши. Сай же оборачивается на Накику, смотрит грустными глазами, но ничего не говорит. Накику надеется, что если не во время, то после миссии в Щимо можно будет уже просто забыть о случившемся. Метка или не метка, она только чешется. И ни на что никого не обязывает. Как и их случайный секс.

Какаши

(3 апреля, 19 лпрН)

Что бы там ни произошло у Сакуры с Саске, но она успокаивается достаточно, чтобы больше не отталкивать от себя Какаши. Они возвращаются к тем привычным отношениям, которые едва успели установиться между ними. Это обнадеживает, вселяя уверенность, что у них есть общее будущее. Будущее, в котором они проводят вместе вечера и ночи, готовят на кухне Сакуры, ходят за продуктами и ведут себя как самая обычная пара. С поправками, разумеется, потому что он все еще Хокаге с массой обязательств. Да и у Сакуры их, можно сказать, не меньше. Тсунаде-сама же не просто так поскорее делегировала полномочия после войны. Бремя управления деревней — утомительная штука, в которой Какаши никогда не сомневался. Только если раньше напряжение в основном было из-за вражды между странами и их скрытыми деревнями, то теперь из-за сотрудничества. Нужно многое менять, учитывать кучу нюансов во время переговоров и заключении договоров, иначе распределять ресурсы. Все с ума сходят, потому что союз и альянс остаются чем-то новым и зачастую шокирующим для окружающих; не совсем ясно, как правильнее подходить к некоторым вопросам, поэтому полностью избегать конфликтов, увы, не получается. — Хокаге-сама, мы закончили с подготовкой к встрече делегации из Камня, — сообщает Шихо, протягивая отчет. Несколько членов из отдела расшифровки должны затем будут провести несколько месяцев в Ива в рамках программы по обмену опыта. — Но я считаю, что к ним нужно добавить еще пару человек. В отделе есть новички, можно выбрать из них. — Главное, чтобы остался хоть кто-то, кто способен работать, — хмыкает Какаши, просматривая документ. Черновик он уже видел, поэтому просто пробегается глазами по страницам. — Останется, не переживайте. Мы работаем и над делом Щимо. — Продвижения? — Анбу в Щимо вышли на след нукенина из Звука, бывшего подопытного Орочимару-сама. Как только будет больше данных, я сообщу. Из других данных, пытаемся найти зацепку того, что объединяет третью группу. И когда они начали действовать вместе. Звук, неудивительно. Надо, в таком случае, связаться и с Орочимару. Это была его деревня, и это был его подопытный, сбежавший не без помощи Саске. Да, сейчас змеиный саннин работает — вроде бы — над темой меток и имен, но ведь может и про Щимо что-то знать. Кого лучше отправить к нему на переговоры? Саске, как его бывшего ученика? Учиха так или иначе мотается туда с завидной регулярностью, так что может и пользу принести, а то и вовсе остаться там жить, как вся остальная команда Така. Все, лишь бы держался подальше от Сакуры, хотя девушка сама явно не настроена на общение. Саске из предмета мечтаний становится для Сакуры почти незнакомцем, которого она предпочитает видеть как можно реже. Какаши это полностью устраивает, при том, что он не считает себя ревнивым человеком. Но с чего бы ему радоваться, когда его… по всей видимости, девушку, окучивает другой мужчина? Тем более тот, чье имя у нее на теле? У Какаши, как и во всем остальном, в любви не может быть все просто. Он отпускает Шихо и старается сосредоточиться на запланированных на сегодня делах, но мысли упорно так или иначе возвращаются к Сакуре и Саске. Почему бывший ученик вдруг так засуетился? Явно же не просто так. Кажется, еще и за ним нужен особый присмотр, чтобы Саске не натворил никаких глупостей. Как он умеет, любит и практикует. На работе Какаши решает не засиживаться. Он отпускает Генму, покидает кабинет, но за Сакурой не заходит: у нее запланирована операция, и она просила не торчать в больнице, ожидая ее, посоветовав приготовить ужин заранее. Ничего слишком сложного Какаши решает не придумывать, оставляет сковородку на плите, чтобы потом подогреть, и устраивается с книжкой на диване. Подкладывает под спину подушку, вытягивает ноги и вдруг думает, что Сакуре стоило бы завести кошку. Так у девушки была бы необходимость возвращаться домой не непонятно когда, а в более адекватное время. Строчки начинают расплываться перед глазами, а воображение Какаши подкидывает картины Сакуры с котенком на коленях. Зверек должен быть белым или серым, непременно пушистым, ласковым и игривым. Вокруг и так хватает колючих и неприятных существ, а тут хочется, чтобы все было иначе. Еще котенку нужны игрушки и какая-то лежанка. У кого-то же есть кошка, у Югао, что ли? Где-то они раз столкнулись, и женщина как раз покупала кошачьи вещи, он точно помнит. Какаши остановился с ней поболтать, потому что они с Генмой как-то обсуждали, что она в своем горе по погибшему Хаято немного сошла с ума, но Югао быстро его успокоила. А потом послала так далеко с их беспокойством, как только могла, и велела не лезть к ней и к ее кошке. Справедливо, решил успокоившийся Какаши и действительно больше ее не трогал. Раз она так реагирует, значит, у нее все прекрасно. В какой-то момент книжка падает Какаши на грудь. Он проваливается в полудрему, причем, довольно глубокую, так что еле слышит через дымку сна, как открывается входная дверь. Сакура снимает обувь, что-то говорит и замолкает только когда заходит в гостиную. Какаши не реагирует, что вряд ли хорошо говорит о нем; как о Хокаге и ниндзя, по крайней мере. Но он же в родной деревне, а еще у Сакуры дома. И все же. Разве он не должен вслушиваться в шум, который она создает? Не должен проснуться от звука текущей в ванной воды? Нет, открывает глаза он лишь когда девушка убирает книгу на журнальный столик и устраивается у Какаши на бедрах. Ее ладони скользят по его плечам и груди, губы жмутся к щеке, и он довольно вздыхает, лениво разлепляя глаза. Поначалу ему кажется, что это все сон. Не в первый уже раз после войны он представляет Сакуру на себе, полураздетую или раздетую, с улыбкой и игривым огоньком в глазах. В его снах она всегда ласковая и теплая, мокрая между ног и уже готовая принять его член. Во многом это повторяет целый ряд сюжетов из «Ича-Ича», но ему плевать. Сакуре, которая вообще ни разу не сон, видимо тоже. Она оставляет на его губах легкий поцелуй и смеется, когда ладони Какаши сжимаются на ее голых — на ней только махровое полотенце и больше ничего — бедрах. Именно этот искренний тихий смех и заставляет его окончательно проснуться. — Если ты устал, я могу слезть, — предлагает Сакура, покачивая бедрами. — Я не устал, — возражает Какаши, отпуская ее, чтобы стянуть с себя домашние штаны и вытащить напряженный член. Девушка приподнимается, чтобы ему было удобнее и заинтересованно смотрит вниз. — Как прошла операция? — Замечательно, но поговорим о ней потом. С губ Какаши срывается хриплый вздох, едва Сакура обхватывает его член ладонью. Пару раз она ведет по нему вверх вниз, потом прижимает к себе внизу. Она влажная и горячая, но пока не насаживается, а скользит по нему и сладко стонет, когда задевает головкой клитор. Торопить девушку Какаши даже не думает, вместо этого любуясь ею. Никакое книжное описание, никакая картина не сравнится с живой красотой Сакуры: Какаши скользит взглядом снизу вверх, от зажатого между их телами члена, к плоскому животу, небольшой упругой груди с твердыми торчащими сосками, впадинке между ключиц и ее закушенной нижней губе. Красивая, и ему хочется сказать, что его. Еще красивее Сакура становится, когда наконец-то насаживается на его член, принимая сразу до самого основания и откидывая назад голову, приоткрывая рот в немом крике. Она сразу начинает резко двигаться, хотя обычно любит пару мгновений посмаковать чувство наполненности. И не дает Какаши прикоснуться к ней, задавая темп. Сегодня она все делает сама, а ему остается наслаждаться процессом и наблюдать за ней, отмечая теперь, как расползается по светлой коже румянец. Какаши надеется, что этого никто никогда не увидит, кроме него. И никто не услышит этот забавный всхлип, который издает девушка, кончая. Какаши уже выучил его наизусть и с нетерпением ждет, потому что чувствует, как начинают сокращаться мышцы ее влагалища. Ногти Сакуры оставляют на его плечах розовые полосы, а его пальцы впиваются в ее ягодицы, когда он сам достигает пика и изливается в нее. Какаши выдыхает какую-то странно изломанную версию ее имени и блаженно улыбается, стоит девушке обессилено упасть ему на грудь. — Я хочу заглянуть к Орочимару, — вдруг говорит Сакура, когда их сбившееся дыхание немного успокаивается. Она лежит на нем, рисует указательным пальцем узоры на его шее и оставляет на коже ленивые поцелуи. — Тебе-то туда зачем? — Какаши поглаживает ее за ухом и улыбается, замечая серьги: лаконичные гвоздики с камнями под цвет ее глаз; его подарок на недавний день рождения Сакуры. — Хочу узнать, что ему известно об именах. Какаши тут же чувствует, как мышцы неприятно сводит. Зачем ей это нужно? Почему заговорила об этом именно сейчас? В голову как назло лезут сплошь плохие мысли, которых не должно быть после секса с любимой. Не может же она рассматривать возможность как-то использовать эту связь? Которая, как все знают, дает разные, весьма приятные, бонусы. — А напрягся-то как! — Смех Сакуры заставляет его снова сосредоточиться на ней. — Я хочу узнать, как избавиться от имени. — Способа же нет. — Мы не знаем наверняка. — Думаешь, Орочимару знает? Ты же не собираешься предлагать ему себя в качестве подопытной? — Нет, я что, дура? Сакура изворачивается и мстительно кусает его за сосок, но Какаши не больно. Он немного расслабляется и размышляет, что же значит решение девушки для них двоих. Несколько минут проходят в тишине, а потом Сакура тяжело вздыхает. — Я слышу, как ты думаешь. Давай, что еще хочешь спросить? — Если Орочимару ничего не скажет или найдет слишком опасный способ, что тогда? — Ничего. Это глупое имя не стоит того, чтобы рисковать собой. Буду жить дальше. — И все? Смиришься? — Мне не сильно мешает. А тебе? — Мне? — У твоей девушки чужое имя. Это тебя не злит, не нервирует, не расстраивает? Ответ находится не сразу. Какаши прислушивается к себе, в очередной раз анализируя свои мысли и чувства. Он бы предпочел, чтобы Сакура и Саске не были связаны, но, в общем-то, он уже смирился. Он дает как можно более честный ответ: — Для меня это неважно. — Вот и чудесно, — Сакура сонно зевает и трется лицом о его плечо. — А как вернусь, поужинаем у моих родителей. Сердце Какаши пропускает удар, а потом начинает биться с новой силой.

Саске

(4-8 апреля, 19 лпрН)

Есть много чувств, которые Саске терпеть не может испытывать, но, пожалуй, самые худшие — это неопределённость и безысходность. Обычно они появляются от недостатка информации, и когда есть много вопросов, на которые невозможно дать однозначных ответов. Прямо как сейчас. Рокудайме вызывает Саске к себе в кабинет и поручает узнать у Орочимару что-то насчёт Щимо. Точнее, Звука. Саске кивает, но не вслушивается, потому что в свитке с заданием и так всё написано, он его внимательно перечитает позже, прежде, чем уничтожить. Удобно, он всё равно собирался вернуться в схрон. Ему надо разговорить Карин про её метку, — явно же, что она намекала на себя и него! — ему нужна чёртова расшифровка дневника Изуны, потому что он думает, что там точно что-то есть. Перед тем, как покинуть в очередной раз стены деревни, Саске ищет Хинату. Их разговор был короткий, даже неловкий, но девушка вела себя сдержанно и даже не запиналась, как раньше постоянно делала в присутствии уссоротонкачи. И Саске всё-таки вернул ей позаимствованные книги, а теперь хочет взять пару новых, чтобы не бегать и не искать самому что-то интересное. Вкусу Хьюги в литературе он доверяет. И только уже находясь в квартале клана носителей бьякугана, Саске вспоминает, что у Сакуры неделю назад был день рождения. А он мало того, что её не поздравил, так и подарка не приготовил. Наруто почему-то ему не напомнил, — хотя стоит ли удивляться? Он сейчас всё время торчит с Яманакой, — а сама Сакура вообще игнорирует Саске после их последнего разговора. Впрочем, он и сам к ней больше не лезет. Когда тебя так демонстративно отталкивают, как-то не возникает желания. Это даже смешно, потому что раньше у них всё было наоборот, и Сакуру это не останавливало. Но они были детьми. Пусть и ниндзя. Хватит уже цепляться за то, что было. Нужно думать о том, что есть и что будет. Или чего не будет. Пока у Саске есть в окружении три девушки, которые претендуют на то, что у них его имя. То, что это какой-то другой Саске, он отметает почти сразу. Они ведь вроде как должны чувствовать, что речь о нём? Или нет? Сарказм Сакуры о гареме и восстановлении клана Саске игнорирует, и всё же, полагает, что это может как-то быть связано с тем, что он последний Учиха. Или нет? — Саске-кун? Хината подходит так тихо, что застаёт его врасплох. — Да, привет, — Саске тянется к волосам, нервно взлохмачивая их. В светлые, без зрачков, глаза Хинате ему почему-то трудно смотреть, так что он смотрит на её переносицу. — Я тебя искал как раз. Есть десять минут на разговор? — Да, конечно, ты же меня выслушал, когда я просила. Выслушал и сболтнул лишнего Сакуре, о чём теперь жалеет. Впрочем, Хината не выглядит так, словно Сакура успела ей разболтать в свою очередь, ну или ещё кому-нибудь. Что бы Саске ни думал о собственной сокоманднице, он научился ей доверять. В конце концов, Харуно — медик, у неё есть представления о том, что кому можно говорить, а что нет. — Я хотел попросить у тебя пару книг… — заговаривает Саске совсем не о том, о чём хотел. И даже Хината, кажется, это понимает, потому что у неё на секунду вытягивается лицо. — Хорошо… но ты ведь не об этом хотел спросить? — Об этом тоже. Но, честно говоря… — он опять тянется к волосам, и, замечая это, усилием воли останавливает руку, засовывая её в карман. Когда Саске вернётся из схрона, как раз придёт время для операции. И к настоящему моменту он уже определился, что протез ему всё же нужен. Соревноваться с Узумаки и дальше кто сильнее он не собирается, страдать из-за своих поступков в прошлом тоже, так что две главные причины его первостепенного отказа от протеза теперь не останавливают его от окончательного решения. — … в общем, мне нужно узнать больше про метку. Если ты не против поделиться. — Нет, — Хината подозрительно спокойно пожимает плечами и предлагает прогуляться до реки, где их не подслушают. В лесополосе тихо и уютно, слышно лишь пение птиц и журчание воды, отчего Саске и сам расслабляется. У Хинаты мелодичный голос, таким можно читать вслух и для детей, и для взрослых, странно, что она состоит в клубе вязания, а не литературном. Хотя, может и состоит. Что Саске о ней знает? Почти ничего, кроме самой общей информации, и та, скорее, связана с её фамилией и родословной. — А что… насчёт Наруто? — Ты про то, что я была в него влюблена? — Хината говорит это ровно, но прохладно, выстраивая свои границы. Саске готов перевести тему, но она, после минуты раздумий, отвечает. — Мои к нему чувства не связаны с появившейся меткой… я поняла, что не люблю его так, как предполагала, не в романтическом смысле, до того, как она появилась. И до того, как поняла, что Ино-чан его любит. — Но вы с ней больше не общаетесь? — Саске кидает взгляд искоса, подмечая, что солнце придаёт её волосам красивый иссиня-чёрный оттенок, который обычно не видно. — Я люблю Наруто-кун и Ино-чан, но мне не нравится, когда они ведут себя… так. Врут и хитрят, хотя мы друзья. Даже когда я напоминала им, что честность — самый лучший выбор. Они ведь и сами это знают, но… — … «но когда дело касается любви, всё путается и забывается, и все средства становятся хороши, а сам влюблённый человек — слепцом и глупцом», — Саске цитирует одну из книг, которую ему дала Хината. Забавно, он даже не думал, что запомнил её дословно. Учитывая, что сам никогда ничего подобного не переживал и не ощущал. — Я ни к чему тебя не обязываю, Саске-кун, — уверяет Хината, кивая. — Я рассказала тебе, только чтобы ты знал, потому что догадалась, что у Сакуры-чан твоё имя. Ты ведь… заинтересовался метками? — Откуда ты знаешь? — Мне не сболтнули, не беспокойся. — Смех Хинаты тоже тихий и не режет ухо. Как журчание реки. — Я просто… у меня в последнее время не так много дел в клане, так что волей-неволей наблюдаю за друзьями. Кое-что понять несложно, ведь ты не особо пытаешься скрываться. И мне тоже интересно, почему так вышло. Саске ей не друг, конечно, но Хьюга очень тактична. И, видимо, в клане не всё хорошо, ну, либо она всё-таки отказалась от своего наследия, решив передать место главы младшей сестре. Слухи об этом ходили, хотя Саске терпеть не может слухи. Но не слышать их невозможно, а мозг запоминает любую информацию. Он провожает её до поместья, обещает поделиться информацией, если таковая будет, получает две книги и одну из них успевает прочесть наполовину во время привала по пути к схрону. Вторая книга с пометкой «для взрослых», и Саске безмерно удивляется, хотя здраво сомневается, что там что-то наподобие опусов эро-саннина. С другой стороны, он «Ича-Ича» так и не прочитал, чтобы конкретно знать что там. Возможно, стоит? Всё-таки, его произведения, как и сам автор, считаются легендарными… Саске смотрит на обложку и вспоминает поцелуй и монотонный отчёт Сакуры о том, что между ними ничего не было. В постели, в смысле. Наверное, это хорошо. Зато вот у Наруто точно было с Яманакой: вслух уссоротонкачи, конечно, этого не говорил, но там и так всё понятно было по его довольной роже. Саске не считает себя охочим до плотских утех, но… ему, в конце концов, скоро девятнадцать стукнет. И он, как и любой нормальный парень, не гнушается самоудовлетворением. Правда, и вариант с проститутками и девушками вызывающего поведения не рассматривает, он, всё-таки, Учиха. Мысли плавно перетекают на тему того, с кем бы хотел заняться сексом в первый раз, и тут Саске понимает, что это какие-то абсурдные мысли. Поскорее гонит их из головы. Чувствует, как горят щёки и спускается к ручью, чтобы сполоснуть лицо. А ведь ему ещё предстоит нелёгкий разговор с Карин, которая по характеру недалеко ушла от Сакуры. Если не хуже. Точнее, не хуже, — теперь уже, — но это пока её никто не пытается вывести из себя. Как тот же Хозуки, у которого это вообще любимый вид времяпровождения. Как его вообще терпит Орочимару? Как его сам Саске терпел, пока они шатались все вместе в составе Така? Суйгетсу его и встречает ещё на подходе к схрону. Он тащит в руках очередной ящик, заполненный бутылочками йогурта, а поверх Саске замечает красиво упакованный свёрток. — У кого-то праздник? — хмыкает Саске, снова чувствуя укол вины по поводу дня рождения Сакуры. — Нет, — страдальчески морщится мечник. — Это для следственного эксперимента. Не спрашивай. — Не буду. — Хотя ему почему-то очень хочется. — Карин и Орочимару на месте? — На месте, к сожалению. Я бы не отказался от пары дней тишины и покоя. — Так вроде ты единственный создаёшь суету. — Я создаю хорошее, блять, настроение, — возражает Суйгетсу. — Вокруг одни серьёзные рожи. Которые то и дело пытаются меня эксплуатировать. — Правильно делают, а то заржавеешь. Против воли Саске усмехается. Это даже почти улыбка, потому что на самом деле теперь перебрасываться репликами с Хозуки ему кажется… увлекательным? Это совсем не то же самое, что разговоры с Наруто, но по-своему приятно и отвлекает внимание. Саске вообще начал как-то ценить… не отдельных персон, нет, но то бессмысленное и разгружающее мысли общение, на которое раньше в силу обстоятельств не был способен. Даже компания Хинаты оказалась удивительно уместной, и с ней даже хочется обсудить как-нибудь прочитанное. А ещё поподробнее влияние метки. Если со временем она будет чувствовать её как-то сильнее. Ведь появилось-то имя совсем недавно. — Ты вовремя, — сообщает Карин, когда они с Суйгетсу заходят в лабораторию. — Я закончила с расшифровкой записей. И тебе стоит на это глянуть.

Акеми

(8 апреля, 19 лпрН)

В этот раз Мэйко-сан сразу велит принести чай в сад. Пожилая женщина устраивается в плетеном кресле и держится так, словно она — мать дайме, не меньше, а Акеми пришла к ней на поклон. Мама, кажется, не была такой величественной и внушительной, но ей не успело исполниться и сорока, когда она погибла. А бабушка, наверное, стала такой с возрастом или когда получила место старейшины. Хотя, Акеми подозревает, что простой Мэйко-сан не была никогда. Зачем конкретно бабушка позвала ее, посыльный анбу не сообщил. Акеми устраивается напротив, опираясь рукой на подлокотник и терпеливо ждет, когда Мэйко-сан заговорит. О том, чтобы попытаться ее поторопить, не может идти и речи: это самая верная дорога к скандалу, а желания тратить время на очередную ссору у Акеми нет. Бабушка и так ею недовольна, не стоит нагнетать. Тем более, что Мэйко-сан явно что-то знает о Шинпи и Ритсуми, и если с ней поругаться, то ничего вытянуть не удастся, хоть тресни. — Выпрями спину, девочка. Горбишься, будто ты поломойка, а не куноичи и дочь старого уважаемого рода Конохи! — морщась, велит Мэйко-сан. — Иногда посмотришь на тебя и непонятно, в кого ты такая пошла. — В маму с папой? — Если бы. У твоей матери была стать, да и отец был видным, а ты… ладно, кажется, у тебя хоть чувство вкуса есть. Несложно догадаться, что Мэйко-сан говорит об Ичи. Как и от кого она узнала об изменениях в личной жизни Акеми, нет смысла спрашивать. У бабушки везде есть глаза и уши, скрыть от нее что-то очень сложно. Разумеется, про изменения в личной жизни внучки ей тут же донесли; удивительно скорее, что она в тот же день не потребовала личного доклада. Акеми закусывает губу, думая об Ичи. Они не так много времени успели провести вместе, и она ужасно по нему скучает. Конечно же она понимала, что отношения с кем-то из другой деревни подразумевают разлуку, но тут ей особенно обидно: они и так потеряли столько времени из-за того, что он себе напредставлял! И, может, из-за Канкуро, о котором Акеми предпочитает не вспоминать лишний раз. Имя брата Казекаге все еще красуется на запястье, и, вместо того, чтобы перестать ее беспокоить, ощущается все сильнее. Акеми даже кажется, что марионетчика она чувствует куда сильнее, чем прежде. Несколько раз она просыпалась от неясной тревоги или острой тоски, не сразу понимая, что это не ее эмоции. Что с этим делать Акеми не знает, а спрашивать у кого-то ей почти стыдно. У нее два имени, и это непонятная аномалия. — Спасибо, наверное, — бормочет Акеми, отводя взгляд в сторону пруда с кувшинками. Однажды в детстве она упала в него, и это был первый и последний раз, когда она видела Мэйко-сан испуганной и растрепанной: бабушка сама залетела в воду, чтобы ее вытащить, не растрачивая времени на то, чтобы кого-то позвать и сделать это за нее. — А второй что? Брат Казекаге так просто отступился? — У нас с ним ничего не было. — Акеми, мне, конечно, за семьдесять, но я еще не выжила из ума. Избавь меня от необходимости слушать твою ложь. Мэйко-сан кидает на нее очень строгий и пристальный взгляд, из-за которого Акеми чувствует себя восьмилетней девочкой, которая нашкодила в академии, и Ирука-сенсей пожаловался семье. Яхико всегда сносил такое куда легче, кажется, даже не слушая, что ему выговаривали. Он до сих пор страдает «глухотой», что ужасно бесит. — Мне нечего тебе сказать, бабушка, — вздыхает Акеми и пожимает плечами. — Меня с Канкуро ничего не связывает. — Главное, чтобы и он так думал. Нет ничего хуже мужчин, которые не понимают, что их внимание нежелательно. — Будто кто-то мог тебе такое внимание уделять… — Ты удивишься, если узнаешь. Что-то в тоне бабушки Акеми не нравится. Мэйко-сан смотрит на нее прямо и оценивающе, словно принимает какое-то решение и взвешивает все «за» и «против». — Я расскажу тебе секрет, если ты ответишь на два моих вопроса, — решает первой атаковать и одновременно поторговаться Акеми. Мэйко-сан приподнимает бровь и чуть склоняет голову. — Твой секрет будет стоящим? — Да. Так вот, что нас связывает с Шинпи? Нас — это тебя и меня. — Тебя с Шинпи связывает клан Икимоно. Когда-то давно, еще до основания Конохи, вы работали в парах, — спокойно отвечает Мэйко-сан, а затем медлит, но все же продолжает. — И я. С Шинпи тебя по-своему связываю я. — В смысле? — Бабушка Ритсуми была моей младшей сестрой. Не родной; она рано осталась одна, а мы с Данзо взяли ее под опеку. Мы были семьей, маленькой и неполной, но… — Хорошей. Я помню, ты часто говорила мне эту фразу в детстве. А Данзо тут при чем? Мэйко-сан смотрит куда-то за спину Акеми, будто бы видя не ее, а кого-то другого. С нее слетает маска безразличия, и сквозь нее проглядывает уставшая женщина в годах, которая бы многое отдала, чтобы что-то изменить в собственном прошлом. — Я была с ним в одной команде. Мы были помолвлены, до того… неважно, — она резко обрывает себя и прерывисто вздыхает. — Он стал чудовищем, хотел воспользоваться кеккай-генкаем Риры, но она сбежала из Конохи со своим мужем. Конец истории. Следующий вопрос. — У тебя было имя? — Да. — Чье? — Это уже третий вопрос, Акеми. Не спорь. Возможно, я скажу, но не раньше, чем услышу твой секрет. Акеми облизывает губы и кивает. Ей хочется узнать все и больше про бабушку Ичи и Накику, но пока, видимо, нужно дать Мэйко-сан новую, неизвестную ей каким-то чудом информацию. Акеми делает глубокий вдох и прикрывает на секунду глаза, собираясь с духом. Признаваться Ичи в том, что у нее не только его имя, было куда страшнее. Вряд ли ему было приятно услышать, что в ее жизни не был, а есть другой. Канкуро — это постоянная, от которой не избавиться. Акеми еще надеется на чудо, старательно игнорируя тот факт, что слишком часто думает о марионетчике. Не так как об Ичи, — радостно и влюбленно, — а украдкой и виновато, когда остается наедине с собой и вдруг чувствует, как где-то в груди тянет. Ей не нравится эта связь, но еще меньше ей нравится, что Канкуро мучается. Акеми пытается убедить себя в том, что ее это никак не касается, но периодически проигрывает бой с самой собой. В Ичи она влюблена, он ей нравится так сильно, что словами не описать. При виде него сердце сладко сжимается, а губы сами по себе расползаются в широкую и искреннюю улыбку. Ей хочется повиснуть у него на шее, почувствовать его руки на своей талии и никуда не отпускать. С Канкуро все совсем иначе; Акеми уверена, что никакой влюбленностью тут не пахнет, но… Она была бы рада свалить все лишь на физическое влечение и хороший секс, но будь оно так, вряд ли ей были бы так приятны его объятия. Ей не хотелось бы слушать его голос. И у Акеми не возникло бы иррационального желания утешить его горе, непонятное и чуждое. Пока, во всяком случае. Признаваться себе в чем-то куда страшнее, а сейчас речь всего лишь про ее родную бабушку. Сложную, строгую, но бабушку. — У меня два имени. — Что?! — Мэйко-сан вздрагивает и подается вперед. — Невозможно. Чьи? — Возможно или нет, их два, и Кодай но Хаха сказала, что только одно должно было быть моим, но уже ничего не изменить. — Чьи, я тебя спрашиваю? — Ичи, — Акеми не хочется произносить второе имя, но и скрывать смысла нет. — И Канкуро. — Как давно? — Канкуро несколько лет, а Ичи после войны. — Невозможно. Мэйко-сан прижимает ладонь ко лбу с таким отчаянным громким хлопком, словно это у нее два имени и масса непонятных проблем. Акеми это злит и расстраивает, потому что от бабушки она хотела услышать что-то другое. Например, что ей с этим делать. Мэйко-сан ведь так любит раздавать советы, а тут они даже нужны! Увы, у бабушки начинается идиотская фаза отрицания. А будь оно действительно невозможно, Акеми бы не распиналась тут и не переживала о двух парнях, с которыми оказалась связана! — Ты прекратишь это говорить? Возможно, потому что у меня вот тут имя одного, а вот тут, второго! — раздражается Акеми и показывает вначале свое запястье, потом кладет руку на бедро. — И я даже чувствую их… точнее, Канкуро, и это сводит с ума. Я была бы очень рада, чтобы это было невозможно, но в моем случае все по-другому! — Имена видишь только ты? Они только на тебе? Тогда ты не должна чувствовать его. — А вот… это началось после того, как на Суну напали Акацки, ну, когда Наруто вернулся и… — Когда твой кукловод едва не погиб? — Да, наверное. А что? — Были случаи, что шиноби удавалось выжить и дождаться помощи именно из-за связи со своей парой, но на тебе должно было отразиться, как было… хотя, постой. У Данзо и у меня не такой большой запас чакры, а ты ведь Икимоно… — О чем ты? — Акеми даже не знает, что именно ее больше шокирует: догадки бабушки или ее связь с Данзо. — Он выжил, потому что тянул из тебя чакру. Скорее всего, у вас пошло не совсем правильное развитие, и это усугубилось вашими… отношениями. Мэйко-сан поднимается, тяжело опираясь на свою трость. Акеми тоже встает, не зная, то ли следовать за бабушкой, то ли нет. — Что мне теперь делать? Я не хочу… мне не нужно два имени. — От этого так просто не избавишься. Если бы было можно, Акеми, то жизнь была бы куда легче. — Чье у тебя имя?! — Человека, которого я не сумела разлюбить. Ступай, мне нужно подумать… о многом. Прокручивая в голове последние слова бабушки, Акеми уверяется, что имя на теле Мэйко-сан принадлежало не ее мужу. И что любит она до сих пор тоже совсем другого человека. Неужели они с ней похожи больше, чем казалось раньше?