Тамашимаэ

Ичи

(15-19 апреля, 19 лпрН)

Казекаге, конечно же, спрашивает, почему Ичи так быстро решает вернуться в Коноху. На самом деле, в отношениях на расстоянии есть одна большая проблема — это невозможность часто видеться. Помимо расстояния, они ещё и ниндзя, так что даже прибывая в союзную деревню, не всегда можно надеяться, что вторая половинка не отсутствует на какой-нибудь миссии. Кику, вон, всё ещё торчит то ли в Щимо, то ли уже в Ю; факт в том, что в Суне её не было уже больше месяца. Впрочем, Накику и в отношениях вроде как ни с кем не состоит. По крайней мере в таких, в которые впутались Акеми и Ичи. Он ни разу не жалеет, но путаница — надо признать — у них знатная, потому что есть третий лишний, который вроде как исключился, но вроде как исключить его полностью не так уж и просто. За те пару недель, что Ичи провёл дома, в свободное от работы время, он успел почитать кое-какую литературу, но мало что для себя прояснил по поводу имён, меток и связей. Он даже успел переговорить с Темари, которая как раз показала свой нос в Суне. Весьма довольная: вроде как у неё с её «лосем» произошли значительные подвижки после разбора полётов. И даже появилось его имя, тёмным мазком на икре, чуть ниже колена. — И как это ощущается? — интересуется Ичи вечером, выбираясь с подругой в бар. Здесь же тусуется компашка его сестры, но с ними он не контактирует, так что просто приветствует кивком головы оглянувшуюся Сору. Она всё ещё встречается с напарником Акеми — Аичиро, и это удивительно, потому что раньше эта дерзкая куноичи не была замечена в длительных связях с кем-либо. Кстати, они в том же положении, что и он сам: шиноби разных деревень. А видятся, если понаблюдать, довольно часто, значит, нашли какой-то способ? — Даже не знаю, как описать, — хмыкает Темари, равнодушно скользя взглядом по той же компании и возвращая его к Ичи. — Я не начала его чудесным образом чувствовать, если ты об этом. Но я чувствую метку, особенно когда рядом или думаю о нём. И наша связь как будто… как-то сглаживает углы. У меня же тот ещё характер, а эта ленивая жопа может выбесить за секунду. — На это признание Ичи тактично отмалчивается, только усмехается, жестом предлагая продолжить. — Но раздражение словно само отступает. Теперь мне скорее хочется его поцеловать, а не отхлестать веером. Как-то так, — неловко заканчивает Темари и даже краснеет. Она может быть сколько угодно суровой, жёсткой и принципиальной, но в душе Темари тоже романтичная натура, которой совсем не просто откровенничать на такие темы. Она рассказывает только потому, что они дружат уже… больше десяти лет, получается. — Ясно. То есть, это происходит по наитию? Вне твоей воли? — Я в таком не смыслю, — фыркает девушка. — И не занимаюсь анализом всего и вся, как ты. Просто сказала как есть. — Да, я понимаю, извини. Мне интересно. — У твоей рыженькой твоё имя? — Темари внезапно становится серьёзной. Ичи одновременно пожимает плечами и качает головой в неопределённом жесте. Про себя и свои отношения он говорить не хочет, главным образом потому, что это связано ещё и с младшим братом Темари. — Если что… иногда бывает, что связь не появляется даже при близком контакте. Ну, ты меня понял. Тут важна эмоциональная связка и синхронность, отсутствие давления. В общем, если надо, спроси у Зару, ты, вроде как, его знаешь? Он с твоей сестрой… — Темари осекается на секунду, но продолжает нарочито-непринуждённо. — В общем, он меня про неё спрашивал. — Что-то странное? — приподнимает бровь Ичи. — Да нет, по мелочи. Ничего такого. Но мне кажется, она ему нравится? Не кажется. Ну, по крайней мере, Ичи тоже так думает. Сестра сама разберётся, за непрошенные советы она всё ещё может послать далеко и надолго. — А Зару-то откуда знать? — Его родители изучали феномен тамашимаэ. — Тамашимаэ? — Они так его называли. Темари переводит разговор на то, что они изучали все вместе в Конохе по делу Щимо: информация, конечно, не распространяется открыто, но Ичи был частью этой миссии, так что имеет право знать кое-какие подробности. Возвращается к себе он чуть за полночь и на следующий день отправляется в Коноху с пустяковым заданием, но с надеждой, что Акеми в деревне. Должна быть, так как посылала к нему одну из своих гуре — серых ящериц-курьеров — в двух словах объясняя, что она будет в деревне до конца месяца. И в трёх листах о том, что соскучилась по его сестре и их экспериментам. Наверное, стоит начать переживать, что выбор Ако на него пал не из-за имени, а из-за того, что он в таком удачном близком родстве с Накику. Ичи всё ещё помнит и про предупреждение Кодай но Хаха, однако, насколько он знает, с Саске Накику не пересекалась, а Учиха над миссией Щимо больше не работает. Стоит только гадать к чему тогда были слова Матери ящериц. Хотя, Акеми упоминала, что она — та ещё интриганка, возможно, решила просто нагнать туману, как любит, чтобы держать всех в напряжении. На выходе из деревни Ичи замечает Аими и Руиджи — кажется, они вместе отправляются на миссию. Походить не подходит, но обращает внимание на то, что эти двое приветливо друг с другом общаются, наверняка уже не в первый раз. За руки не держатся, не выглядят парой, но… видимо, его бывшая девушка всё же решила дать шанс парню, чьё имя у неё на коже. В Коноху Ичи заходит через южные ворота, и его уже ждут: одна из ящериц Акеми засекла его на подходе, и сама девушка тут как тут: кидается ему на шею никого и ничего не стесняясь. Даже комментариев Котетсу и Изумо, которые любят что-то сказануть, смутив окружающих. — Я весь потный, — смеётся Ичи, подхватывая Акеми за талию и приподнимая над землёй. Несмотря на её рост, это сделать легко — он-то куда выше. — И не против принять душ после отчёта Хокаге. — Может, наоборот? — с невинным выражением лица предлагает Акеми. — Ммм нет, предпочитаю сразу избавиться от дел, чтобы остаток дня провести в твоём обществе. — Ладно, ты прав, — Акеми подхватывает его под локоть, прижимается на мгновение и тянет в сторону резиденции. — Кстати, бабушка про нас узнала. Она очень рада, что мы вместе. — Судя по твоему тону, что-то не похоже, — шутит Ичи. — Прости, просто она мне это высказала таким образом, что… — Акеми вздыхает и оглядывается. — Не будем о ней, зря я это ляпнула. Акеми тут же тянется за поцелуем и широко улыбается. В такие моменты у неё на щеках появляются очаровательные ямочки, которые хочется погладить большим пальцем. Ещё Ичи очень нравятся её веснушки: не сильно яркие, но рассыпанные по лицу и плечам, и это уже не говоря о рыжих мягких волосах, которые она обычно собирает в высокий хвост, но которые прямо сейчас рассыпаны у неё по спине и плечам. Ичи внезапно чувствует прилив нежности и легонько щипает за веснушчатый носик. — Ай, — ей не больно, но Акеми смешно морщится и высовывает язык. — Блин, вы с Кику-анэ настоящие гуси! Она тоже любит щипаться. — Я обычно так не делаю. — Он, правда, никогда так не делает. — Опять про мою сестру? Ты кого вообще больше любишь? Зря я вас познакомил! — Мы в любом случае бы познакомились! — пафосно изрекает девушка. — Это было предначертано судьбой! — То-то я смотрю, у тебя моё имя, а не её. — Её тоже есть, просто его никому не видно! Акеми на мгновение мрачнеет, но с чем это может быть связано Ичи не улавливает. Возможно, с Кику. Возможно, с Канкуро. Возможно, ему показалось. Он тоже зря это ляпнул. Зачем? Учитывая, что он уже решил, что не будет обращать внимания на метки. Не когда они вместе, по крайней мере. Отчёт выходит быстрым, Акеми дожидается его в коридоре и сразу ведёт в поместье, заставляя оставить рюкзак в её комнате и чуть ли не насильно запихивая в душ, требуя поторопиться. Сама остаётся по ту сторону приоткрытой двери, рассказывая как провела последние недели и как безуспешно пыталась научиться играть на окарине, которую он ей презентовал на день рождения в числе прочих подарков. В качестве скорее сувенира с Косен, его родины, но Акеми, которой, по ее собственному признанию, медведь на ухо наступил, решительно взялась за освоение свистульки. Когда Ичи наконец-то выходит из душевой кабинки и оглядывается в поисках полотенца, дверь чуть скрипит, и Акеми заходит внутрь. Она не выглядит смущённой, а Ичи несколько сконфуженно сжимает пальцы, но тоже подавляет желание прикрыться. В конце концов, они вместе, оба не девственники, взрослые люди, так что стесняться — верх идиотизма. Но она действительно застала его врасплох. — Ако… — Ичи слышит, как хрипит, и кашляет, пытаясь сглотнуть комок в горле. Взгляд девушки почти оценивающий, пробегается по нему, пока она подходит ближе. С полотенцем в руках, кстати. — Благодарю. — Не благодари, — расщедряется Акеми, до ужаса сейчас напоминая тональностью его сестру. — Попозже воспользуешься. — По... что? Ичи не считает себя каким-то коварным соблазнителем, но такое с ним происходит впервые: чувствует себя не жертвой, но той самой лисицей, что попала в капкан, из которого не хочется выбираться, несмотря на потерю контроля. Это даже становится весело, когда в последний момент, уже стоя буквально в десятке миллиметров, — Ичи чувствует её дыхание на своей коже, — Акеми пихает ткань ему в руки и разворачивается, делая вид, что собирается покинуть комнату. У неё не выходит, потому что Ичи успевает перехватить поперёк груди, прижать к своей и дразняще прикусить за ухо. Решила поиграть? Он совсем не против. Акеми охает и вжимается ягодицами ему в пах, а Ичи в отместку легонько сжимает ладонью её грудь сквозь одежду. Акеми чуть поворачивает голову, а он второй рукой хватает её за подбородок, заставляя развернуться больше, чтобы он мог поймать своими губами её. Она изворачивается в его руках, а он толкает её в сторону спальни, и в подобии странного танца они доходят до кровати, по пути лишаясь и полотенца и почти всей одежды Акеми. Окна её комнаты выходят в сад, но их завешивают полупрозрачные шторы; на дворе день, так что снаружи точно ничего не видно. Да и кто будет у неё под окнами гулять? Территория поместья огромна, даже в соседних комнатах в этом крыле никого — Ичи ещё с прошлого раза запомнил, где живут различные члены клана Икимоно. Если он и думал, что их первый раз будет неловким, на самом деле неловкости нет никакой. То ли метка, то ли что, но скольжения рук по телам и отпечатки губ на них правильные и отзываются глубоко внутри. Акеми вздрагивает, когда его пальцы касаются внутренней стороны её бедра, но не потому, что ей некомфортно, а потому что там его имя — она ловит его за руку и сама прижимает крепче, рвано выдыхая его вслух. Всё прекрасно, правильно, и когда они оба, дрожащие от пережитого, со сбившимся дыханием, замирают на влажных простынях, переплетаясь телами, Ичи понимает, что совсем не против этой связи, к чему бы она его ни обязывала. То, что у Акеми, несмотря на искреннюю и нежную улыбку, течёт по щеке слеза, он предпочитает не замечать.

Сай

(19-21 апреля, 19 лпрН)

Как только одну группу удается однозначно отсеять, становится значительно легче. Контрабандистов полностью отдают Щимо: они явно действуют по чьей-то указке, но больше под ногами путаются, чем представляют реальную угрозу, так что с ними могут разобраться и местные. Это всего лишь сборище нукенинов, хоть и относительно талантливых. Сай доволен, что больше не придется с ними возиться, а сосредоточиться на более важных делах и наконец-то покинуть опостылевшую всем деревню. Накику бормочет, что где угодно лучше, чем в Щимо. Сай машинально согласно кивает: он бы, правда, уже предпочел оказаться в Конохе. Никогда прежде ему не было так тяжело находиться в чьей-то компании. Обычно он спокойно справляется с отсутствием личного пространства и тишины, но не в этот раз. Сай сам как на иголках; проклятое имя на животе совершенно не дает ему покоя. Сай и раньше чувствовал метку, но теперь все в разы хуже, а отвлекаться все сложнее и сложнее. Саори, которую в последнюю минуту отзывают с миссии, провожает Сая коронным немигающим взглядом, но хотя бы не подходит. После неудачной попытки его охмурить, у нее как-то резко поуменьшилось пылу. Сай по этому поводу испытывает огромное облегчение. Быть объектом ее темной, как пишут в любовных романах, страсти, ему не понравилось. Хорошо, что прокол куноичи Мороза позволил им с Накику немного сблизиться. Плохо, что к этому вообще пришло. Но оказаться в одной постели с Саори он точно бы не захотел, да и не только он. Произошедшее той ночью между ним и Кику Сай помнит смутно, но даже этих воспоминаний хватает, чтобы метка снова и снова заявляла о себе. Все покидают Щимо с огромным облегчением. Это видно даже по лицу Зару: он прекрасно себя контролирует, но линия его плеч становится более расслабленной, стоит им отойти от деревни на достаточно расстояние. Акамару перестает нервничать и скулить, а вот Канкуро все продолжает беситься. Не помогает делу и то, что Иошихиро отправляется с ними в страну Горячих Источников. Наоми тоже, вместо Саори, но к ней ни у кого претензий нет. Девушка жизнерадостная и общительная, она старается лавировать между своим сокомандником и остальными, за что ей большое спасибо. Если бы не она, то марионетчик наверняка еще в дороге нашел бы причину сцепиться с Иошихиро. — Я так надеялся, что этот размалеванный хоть немного угомонится, — вздыхает Киба уже в Ю. Благодаря им с Акамару они смогли определить местоположение разыскиваемого нукенина из Звука, и Инузука как раз возвращается в лагерь после осмотра местности с Канкуро и Наоми. — Сил нет его терпеть. Может, его можно вернуть в Суну? — Всегда можно его вырубить, — напоминает Накику, не отвлекаясь от котелка с едой. — Только не уверена, что получится отправить назад, кто-то должен будет его доставить. — Блин. Но может он тут оставшееся время полежит, нет? В отличие от всех остальных Канкуро легче не становится. У него какой-то свой личностный кризис, помноженный на страдания по Акеми. Сай не очень понимает, что у них произошло, но он и не сказать, что хочет вникать в проблемы чужой личной жизни. Ему бы в своей разобраться, а это уже непосильная задача. Накику делает вид, словно между ними ничего не было. Она не игнорирует его, не избегает, но и не делает ни шагу навстречу. Сай не знает, как это изменить; в книгах сказано, что нужно окружать девушку вниманием и уделять ей время. Про разговоры тоже написано многое, правда, ему кажется, что с этим у него особенно много проблем. Накику его слушать не интересно, поэтому после очередной попытки он прекращает ее беспокоить. Сай также читал, что в непонятных ситуациях нужно давать время на раздумья. О чем будет думать Накику, если ее не трогать? Он понятия не имеет, но надеется, что о нем. Или о Сейджи. У нее ведь это имя на коже, которое она теперь прячет под повязкой, практически не снимая. Кто же этот загадочный Сейджи? Сай не перестает гадать даже когда они с Канкуро отправляются изучать храм, к которому тянутся все ниточки. Святилище не представляет из себя ничего необычного, разве что архитектура кажется Саю занимательной: расписные стены буквально приковывают взгляд. Кто этот Сейджи? Какой он? А вдруг это сам Сай? Может ли выйти так, что это его настоящее имя? Сколько он себя помнит — все звали его Саем. Это имя наверняка дали ему уже в Корне, когда лишили прошлого. Он может на самом деле быть этим Сейджи, а может быть кем-то еще. Стоит, наверное, покопаться в архивах анбу, чтобы разузнать о себе хоть что-то. Раньше ему и в голову не приходило попробовать разобраться в своем прошлом, но теперь это кажется важным. Примет ли Накику его охотнее, если его действительно зовут Сейджи? Эти мысли отвлекают его так сильно, что он совсем упускает момент, когда Канкуро вступает в очередной спор с одним из монахов. Слово за слово разгорается скандал, и их обоих выставляют на улицу, запрещая появляться даже на пороге. Марионетчик посылает всех так далеко и витиевато, что Сай даже записывает матерные изречения в блокнот. Прежде таких выражений он не слышал, а пополнять словарный запас никогда не лишне. — Ты решил сорвать миссию? Молодец, — фыркает Иошихиро прежде, чем Наоми успевает его остановить. Она морщится, но не отходит от Кибы, с которым долго и мило беседовала. — Только это нам и надо, правильно. — А то от тебя много толку, рожа меловая. Хочешь, иди сам все узнавай, только у тебя на это нихрена мозгов не хватит. — У меня мозгов побольше, чем у тебя. Я вообще не понимаю, как ты... — Завтра мы с Накику сходим в храм, — прерывает их спокойным тоном Зару. Сай кидает взгляд вначале на него, а потом на Кику. Та сидит с совершенно равнодушным выражением лица и не спорит: ей все равно, с кем идти. Наверное, она бы только от компании Канкуро отказалась, потому что он невыносим. Зару — еще одна причина раздражения Сая. Они с ним почти не разговаривают, когда дело не касается миссии, что устраивает их обоих. Взаимная неприязнь никуда не девается, только усугубляется тем, что заинтересованы они в одной и той же девушке. Накику становится поводом для раздора, пусть войну они не ведут. Всего лишь молчаливое противостояние, в котором ни один пока не продвигается. Накику вроде не отдает никому из них явного предпочтения, но Сай прекрасно понимает, насколько ошибочным может быть его суждение. Читать чувства людей ему сложно, особенно, если это как-то связано с ним самим. — Что, придурок, не по зубам тебе оказалась пигалица? — Ночью к нему подсаживается Канкуро и закуривает. Сай не обращал внимания, сколько конкретно он курит, но ему кажется, что очень много. — А я говорил, что она обломает тебя. — Как тебя обломала Ящерка-сан? — уточняет Сай, не отрывая глаз от альбома. Запястье Накику, тонкое и изящное, у него не получается. Линии должны быть куда более плавными. — Меня никто не обламывал, я… — Нет? Тогда почему ты такой злой? Канкуро рычит что-то в ответ и затыкается. Продолжает дымить, уставившись в пламя костра, и Сай пользуется моментом, чтобы рассмотреть кукловода получше. У него под глазами залегли круги, незаметные из-за краски, а впадины на щеках стали глубже. Вроде бы он и ест хуже, но это точно не дело Сая. У Канкуро есть, кому о нем позаботиться, пусть они и переживают. И все же, даже на войне он не выглядел таким… опустошенным. — А кто тут добрый? Пигалица твоя, которой на всех похуй? На тебя в том числе, — снова подает голос Канкуро и кидает окурок в огонь. — Не надумывай себе чего нет, я-то ее знаю. Она с тобой, может и носится, потому что жалеет, но нравишься ей не ты. А эта обезьяна, потому что он хоть на человека похож. — Ты тоже не похож на человека. Поэтому тебе предпочли Ичи-сан? Сай попадает своими словами в цель. Канкуро меняется в лице, кидает на него такой злой взгляд, что ему кажется: вот сейчас на него кинутся, и будет новая драка. Каким-то немыслимым усилием марионетчику удается сдержаться. Он просто кидает на Сая ещё один мрачный взгляд, хмыкает через силу и уходит в палатку. Канкуро тоже попадает в цель. Если Зару действительно нравится Накику, то что делать Саю? Как за нее бороться, надо ли бороться? А если он не Сейджи? То все это не имеет никакого смысла. Зачем вообще нужны эти имена, если от них сплошные проблемы? Ему очень хочется с кем-то поговорить, даже вывалить на кого-то все накопленные внутри переживания, но с кем? Тем более на миссии. Тысячи роящихся в голове вопросов Сай скрупулезно записывает, потому что так ему легче. Он должен проанализировать: свое поведение и поведение окружающих, свои чувства и эмоции, все, что кажется ему хоть сколько-то важным. Он даже не уверен, что ему это даст, но… кто знает? Может, это хоть как-то облегчит его страдания. — Нам пора домой, — сообщает Зару, когда они с Накику возвращаются из храма. Сай внимательно рассматривает Накику, силясь понять, не произошло ли что-то между ней и Зару. Но по ее лицу ничего не прочитать: оно у девушки в последние дни безучастное ко всему вокруг. — В храме что-то спрятано, но у нас не хватает информации. Останемся дольше — привлечем лишнее внимание. — Никого не оставим тут? — спрашивает Наоми, оборачиваясь к Кибе. — Мы могли бы… — Нет, мы примелькались. — С этим доводом Зару Сай не может не согласиться. Канкуро вон вовсе запретили даже близко подходить к храму. — Для дальнейшей слежки нужна замена, пусть присылают кого-то еще. Путь в Коноху проходит молча и тихо. На границе Хи и Ю они оставляют Иошихиро и Наоми, — последняя на прощание звонко целует страшно довольного Кибу, — и двигаются дальше. Канкуро и Кику собираются задержаться в Конохе на два дня, чтобы передохнуть, и Сай надеется, что успеет поговорить с ней. О чем — он не знает, но собирается найти хоть какие-то слова для того, чтобы прояснить, что же между ними происходит. Зару отчитывается в кабинете Рокудайме как старший, никто даже не думает его перебивать. Только Канкуро фыркает время от времени и бегает глазами по комнате, но не влезает со своими комментариями. Киба на это закатывает глаза и утаскивает кукловода, едва Хокаге их отпускает. Какаши-сенсей только Сая просит задержаться на несколько минут по вопросам фуиндзюцу, и этого хватает, чтобы Накику пропала. Зару в коридоре тоже нет, и незнакомое неприятное чувство, напоминающее обиду, селится у Сая в груди. Метка словно того и ждёт, обжигая так, словно решает насквозь прожечь внутренности. Походить на Канкуро у Сая желания нет. Но он словно чувствует каждую мелкую царапину, каждую сильную эмоцию, которая появляется у его пары; и постоянные мысли о Накику точно сведут его с ума, если он не решит эту проблему.

Какаши

(18-22 апреля, 19 лпрН)

Каким-то чудом Какаши удаётся выбить себе два выходных дня. Чудо это, впрочем, имеет имя: Тсунаде-сама, которая появляется в Конохе следом за вернувшейся из схрона Сакурой. Она долго, придирчиво и сурово рассматривает Какаши в его же кабинете. Впрочем, Годайме в нём же сидела куда дольше, вот и ведёт себя тут как хозяйка. На что у Какаши, естественно, ноль возражений, он вообще не против его ей вернуть обратно. — Свози мою девочку на горячие источники, — наконец, вздыхает Тсунаде-сама и усаживается в кресло, вытягивая ноги. Какаши стоит у окна, рассматривая с высоты площадь перед дворцом, от которой расходятся широкие проспекты. Снующие туда-сюда гражданские и шиноби походят на муравьёв, и Какаши даже залипает на то, насколько хаотично и между тем организовано их движение туда-сюда. — Так уж и быть, поторчу в деревне пару дней. Мне всё равно надо кое-что тут просмотреть. Женщина кивает в сторону шкафов с книгами и свитками. Кое-какие она забрала с собой на новое место жительства, но что-то осталось. Якобы может понадобиться Какаши. Стоит ли говорить, что он даже не заглядывал туда ещё ни разу? Расспрашивать Годайме Какаши не пробует, ни на тему того, сколько ей известно и что она думает про его отношения с Сакурой, ни про её договорённости с Орочимару. Он и так понимает, что разговор у них состоится когда он вернётся, поэтому не теряет времени. Генму оставляет с Тсунаде-сама, как и Райдо, полчаса пытается отвязаться от Томоко, которая, видимо, так и не оставила попыток его охмурить, а потом караулит Сакуру у госпиталя. Сегодня у неё нет ни работы, ни дежурств, но она обещала Саске заглянуть к нему после операции. Какаши тоже заглядывал, но его бывший ученик тогда ещё не очнулся от наркоза. Оставив на тумбочке открытку с пожеланиями скорейшего восстановления и пару гостинцев, Какаши с чистой совестью покинул палату и больше не возвращался. — Красиво, — нейтрально замечает Какаши, подставляя локоть. У Сакуры на голове шёлковый тонкий платок бело-красного цвета, повязанный на тот же манер, на который она крепит свой хитай-атэ. — Саске подарил? — Вспомнил, что у меня день рождения был, — легкомысленно отмахивается Сакура. — Ты чего пришёл? — У меня внеплановый отпуск, и я вспомнил, что хотел кое-куда тебя пригласить. — Это я тебя хотела, — вздыхает Сакура и улыбается. Всё ещё не широко и безмятежно, но куда шире, чем месяц назад. — Какое поразительное совпадение! Шизуне-сампай тоже попросила меня выйти только через три дня. Потому что наверняка успела переговорить с Тсунаде-сама. Какаши проглатывает комментарий про то, что платок Сакуры в цветах Учиха, в конце концов, это не кольцо и не какой-то слишком уж дорогой подарок, обязывающий к чему-либо. И всё же. Какаши заметил, что девушка, после того, как подстриглась, часто убирает с лица мешающиеся пряди. Саске, видимо, тоже не пропустил данное наблюдение, хотя фиг его знает, задумывался он сильно или нет над запоздалым подарком. Этот вечер они проводят у неё, собирая вещи, а ранним утром отправляются в онсен, находящийся в половине дня пути. Какаши там уже был и запомнил, потому что это маленький отельчик на природе, а пожилая женщина-хозяйка ему понравилась тем, что предоставляет отличный сервис и при этом не суёт нос не в своё дело. Он только надеется, что найдётся свободный номер. Весной же мир просыпается от спячки, и все, как один, срываются провести время с возлюбленными. Им везёт. — Так что ты выяснила у Орочимару? — спрашивает Какаши, когда они устраиваются на бортике частного бассейна, прямо на заднем огороженном дворе их номера. Точнее, он сам усаживается на камень, а Сакура ныряет в горячую воду, делает ленивый круг и возвращается, устраивая локти у него на коленях. — С ним сложно разговаривать, — вздыхая, признаётся Сакура. — А Саске что-то узнал по поводу миссии Щимо? — Не переводи тему, — хмыкает Какаши и тянется к её волосам, чтобы погладить их и взъерошить. — Узнал, но давай не будем о работе сейчас. — О работе не будем, а об именах, значит, будем? — Метки касаются нас тоже, это личные дела. И тебе это важно. — Я же сказала, что не так и важно, — немного раздражённо отзывается Сакура и щипает его под коленкой. Больно. — Почему у меня такое чувство, что даже в отпуске ты не можешь расслабиться? Потому что он не может. Не умеет. Старается, но… нет, она права. — Извини, — Какаши откидывается назад, опираясь на локти и вздрагивая, когда чувствует шаловливые ладони Сакуры под полотенцем. Она определённо дразнит его, пальцами скользя по бёдрам и животу, разматывая махровую ткань и старательно игнорируя уже явственный стояк. — Может, и извиню, — снисходительно отмечает Сакура, дуя тёплым воздухом на тазобедренную косточку и опуская голову. Улыбку её он чувствует кожей. — А может, и нет. Как они оказываются в комнате, Какаши не помнит, но проводят там остаток дня, ночь и утро следующего дня. Заказывая еду в номер и специально ленясь делать что-либо. Это стоит неимоверных усилий, особенно для Сакуры, но Какаши отвлекает её забавными играми, навроде карточек, составленным по произведениям Джирайи-сама. Суть игры в том, чтобы каждый по очереди вытягивал одну с вопросом интимного или личного характера и либо отвечал честно, либо пропускал ход, при этом выполняя невинное желание партнёра. Какаши узнаёт о девушке много нового, потому что задаёт преимущественно вопросы о детстве — о том, в котором он не участвовал, или участвовал опосредственно. А ещё он каверзно заставляет Сакуру петь, — она делает это не лучше, чем готовит, — вслух читать особо пошлый отрывок из «Ича-Ича» и стоять на руках на воде онсена в лучших традициях Гая. Впрочем, ему тоже прилетает ответка: когда он отказывается отвечать на вопросы про Рин, Сакура заставляет его танцевать стриптиз. Какаши на самом деле мог бы ответить, но ему не хочется портить досуг старыми ранами. Он ей расскажет. Просто не здесь и не сейчас. Как и любой отдых, этот заканчивается слишком быстро. — У тебя сейчас рожа треснет, — сообщает Тсунаде-сама, которая сама пытается спрятать улыбку. Какаши, несмотря на то, что одет в плащ Рокудайме и даже нахлобучил на голову шляпу Хокаге, кажется, будто он вернулся в прошлое, и легендарная саннин всё ещё его начальница. — Не слышу благодарностей. — Спасибо, — искренне благодарит Какаши, даже не пробуя попросить освободить место. — Ладно, а теперь о делах. — В мгновение ока Сенджу становится суровой и даже мрачной. — Мне не нравится эта активность в Щимо. — Кому она нравится? — Какаши тоже не нравится, но они никак не могут ухватить выскользающего из рук осьминога. — Орочимару якобы ничего не знает об этом. — Знает или не знает, он с этим не связан, — заявляет Тсунаде-сама, барабаня пальцами по столешнице. — Он больше не вмешивается в дела Звука. Но пообещал мне следить по возможности. — Примерно то же самое рассказал мне Саске, — признаётся Какаши. — Я доверяю словам Саске, но… — … но кое-что он оставил при себе, — хмыкает Годайме. — Ожидаемо, если он увяз в своих попытках разгадать тамашимаэ. — Зачем? — Да кто его знает. Разве что Сакура, но она старательно бежит от всего, что её с Саске связывает, хоть и приняла его подарок. — Ты свободен вечером? — внезапно спрашивает Тсунаде-сама, и Какаши, после некоторых раздумий, кивает. Он планировал ночевать сегодня у себя, ничего срочного нет, кроме разве что возвращения группы из Щимо, а, точнее, уже из Ю. Они должны прибыть после обеда, либо завтра с утра, но Какаши ставит на то, что в пути никто не захочет задерживаться. Судя по посланиям, которые он оттуда получал, никому не пришлась по душе миссия, хотя, конечно же, никто и не роптал. Тем не менее, ему придётся хорошенько подумать над тем, кого посылать на смену и как сделать так, чтобы уговорить затем работающих над этим делом потенциально вернуться обратно. Особенно песчаников — они, конечно, не его проблема, но после отчёта уже тет-а-тет Какаши с огромным трудом сдерживает желание выслать брата Казекаге бандеролью с требованием никогда его больше не пускать в Коноху. Во время отчёта Канкуро только издаёт странные звуки и кривится, но получая от Сая более подробное изложение их времяпровождения в странах Мороза и Горячих Источников, Какаши искренне недоумевает с чего вдруг Гаара послал туда Канкуро. Если у него на лицо расшатанная психика. Какаши и сам с кучей проблем, он даже с этим соглашается про себя, но тут что-то более сложное. Когда Какаши слышит предположение Сая о связи поведения песчаника с меткой, его страхи снова всплывают с новой силой. Надо поговорить сегодня вечером с Тсунаде. Надо поговорить завтра с Сакурой. Им может казаться, что имя — просто уродливый шрам на коже, сопряжённый с парочкой проблем, но… как с любой болезнью, если запустить, то будет только хуже. Тсунаде-сама уже ждёт его в баре, в отдельной огороженной комнатке, где на столе красуется несколько бутылок сакэ и закуски в пиалах. Какаши не ужинал, но, пожалуй, ему и этого хватит, если он не переборщит с алкоголем. — Хочу тебе кое-что рассказать, — заявляет Годайме, опрокидывая в себя уже явно не первую порцию. — Садись и выпей. — Я не… — Садись, это важно, — рявкает женщина, и Какаши послушно пьёт. Он чувствует, что это мгновение откровения и гадает, с чем оно может быть связано. — У Сакуры имя Учихи, — морщится Тсунаде-сама. — Давно. Какаши кивает — так и есть, и то, что девушка поделилась с наставницей закономерно. — Но их связь не действующая, — продолжает Сенджу. — Я… Джирайя с детства пел песни о том, что у него моё имя. Я отмахивалась, потому что у меня поначалу ничего не было. А потом… — она судорожно вздыхает, словно что-то утаивает. — Потом случился Дан. Какаши знает и помнит эту историю. И, честно говоря, ему почему-то не хочется слышать продолжение. — Моя метка стала… — глухо говорит Тсунаде-сама, вытягивая руку с зажатой в ней рюмкой. — Уже после того, как он умер. И речь явно не про Като Дана. — Казалось бы, мы не были связаны. Я всё ещё думаю, что он соврал. Что не было у него моего имени. Да если бы и было, то почему… почему именно тогда? — Вы… — Какаши не знает как сформулировать вопрос. Она рассказывает ему это потому, что… что? Если Сакура умрёт, у Саске может проявиться метка? Или потому что… — А Дан-сан? — задаёт самый очевидный вопрос Какаши. — У меня его имени никогда не было, — пьяно ухмыляется Тсунаде-сама. — А у него было. Но не моё.

Канкуро

(21-25 апреля, 19 лпрН)

Канкуро пытается жить так, как он жил раньше, не обращая внимания на долбанное имя на груди. Раньше он без труда игнорировал зуд или жжение, занимался своими делами и нисколько не парился о том, что где-то ходит девчонка, с которой он связан невидимой нитью. Хотя, в его случае это скорее цепь с камнем на другом конце. Канкуро чувствует себя так, словно он тонет: погружается в холодную воду все глубже и глубже; легкие горят от нехватки кислорода, сердце в груди бьется как ненормальное, а потом аномально замедляется. Будучи жителем суровой и недружелюбной страны Ветра, он никогда не думал, что испытает нечто подобное. Впрочем, у него всегда было везение утопленника. Эту фразу Канкуро впервые услышал на войне от кого-то из Кири и хорошо запомнил. Ему охуеть, как везет! Ему везет проснуться однажды с проклятым именем, ему даже везет найти ту самую девушку! И ему везет проебать с ней любой шанс на отношения, потому что он, видите ли, рожей и характером не вышел! Все кругом твердят, что он мудак, но такие уж ли хорошие эти же самые окружающие? Канкуро кипит от злости, которую даже не пытается скрыть. Он никогда не был покладистым и особо дружелюбным, но теперь вовсе с цепи срывается. Как только его из Щимо, действительно, не отправили обратно в Суну посылкой, непонятно. Даже ему. В Конохе он ведет себя не лучше. Киба пытается его как-то контролировать, непонятно зачем взяв на себя роль няньки. Канкуро неприятно думать, что это из-за Акеми: они оба с ней спали, она им обоим предпочла кого-то еще. Товарищи по несчастью как есть, противно до блевоты. Хуже всего то, что Киба от него не отстает ни в какую: тащит за собой в ресторанчик, где подают вкуснейшее мясо. Пожрать Канкуро любит, здесь уже был, но сегодня у него ни на что настроения нет. У него с тех самых пор, как Акеми дала ему от ворот поворот, нет ни на что настроения. Он не замечает, когда людей за столиком становится больше. Канкуро в разговоре не участвует и удивляется, когда его окликают. Еще больше он удивляется, когда понимает, что окликает его Сакура. Почему-то рядом с ней ему становится чуть полегче. Наверное, потому, что он точно знает, что если будет выебываться, то девушка его треснет до звезд перед глазами. Каким бы несносным Канкуро ни был, умирать у него никакого желания нет. — Ты очень плохо выглядишь, — сообщает Сакура, не пытаясь как-то пожалеть его чувства. Да толку, если он и так это знает? В отражении по утрам он теперь видит не просто рожу своего папаши, а осунувшуюся, херово выглядящую рожу своего папаши. — Это твое медицинское заключение? — Нет, но если ты продолжишь столько курить, то решу, что тебя точно нужно осмотреть. Канкуро закатывает глаза и опрокидывает в себя стопку. Алкоголь не помогает ни расслабиться, ни забыться. Стоило бы уже прекратить вливать его в себя, но чем тогда занять руки? Разве что очередной сигаретой. К тому же, за стаканом он может спрятаться от слишком внимательного взгляда Сакуры. — Че-как у вас с Рокудайме? — пытается перевести он тему разговора с себя на нее. — Еще не присмотрели себе домишко, не решили обзавестись парой орущих личинок? — Если тебе интересно, все ли у нас хорошо, то да. Но зачем ты пытаешься казаться хуже, чем ты есть? — Я не пытаюсь. Я просто мудак, о чем мне тут все уже по несколько раз успели сказать. — Странный повод для гордости. Ты слишком взрослый для подросткового «убьюсь всем назло». Теперь глаза закатывает Сакура. Она, замечает Канкуро, выглядит умиротворенной и довольной, такой он не видел ее… да, наверное, никогда. Она словно сложила пазл на несколько тысяч кусочков, приклеила его к деревяшке, повесила на стену и теперь любуется плодом своих трудов. Канкуро становится завидно, потому что у него злоебучий енот, воровато забравшийся через окно, сожрал четверть картины, и теперь ничего не складывается. Крокодил не ловится, не растет кокос, как сказала бы Акеми. Или не сказала бы, он эту фразу от нее слышал всего один раз, когда она передразнивала своего вертлявого младшего брата. — Говоришь точь-в-точь как Темари, только у тебя с твоим хоть что-то, а у нее хер на постном масле. — Вообще-то нет, — огорошивает Сакура. — Они с Шикамару выяснили отношения, у Темари даже его имя наконец-то появилось. Канкуро понимает, что должен порадоваться за сестру. Она переживала из-за этой херни, места себе не находила, придумывая какие-то глупости. Он знает, что должен улыбнуться, спросить у Сакуры, как же так вышло, но вместо этого чувствует только обиду. То есть, у всех все хорошо, а у него хуево? Каждой твари по паре, а Канкуро сам такая тварь, что пошел он нахрен? Даже у его сестры с ее блядовым лосем все наладилось! Радоваться за Темари он сейчас не может, и думает с каким-то гадким удовольствием, что Ичи ей целый праздник устроит, если вдруг Темари встанет. Это они же ближе некуда, его она на самом деле считает своим братом и чуть что к нему бежит шушукаться! Наверняка, он найдет все нужные слова, чтобы Темари подольше светилась как лампочка, хотя сам в эту хуйню с именами не верит. Имя Акеми на груди вдруг жжется так, что Канкуро давится вздохом. Он не видел ее с тех самых пор, как они поговорили, и сегодня тоже не пытался ее найти. Накику наверняка ускакала не к Зару, а в поместье клана Икимоно. И это тоже его злит, потому что колючая Ритсуми получает от Акеми столько внимания и любви, сколько Канкуро и присниться не может. Что же это за напасть-то такая? — Скажи Кибе, что я пошел, — рявкает Канкуро и поднимается на ноги. Ему тошно смотреть на всех собравшихся, да и тянет на улицу. Он больше не слушает, что говорит ему девушка. Надо просто убраться отсюда как можно скорее, пока он ничего не натворил. Ноги несут его по ночным улицам прочь от ресторана. Канкуро не смотрит по сторонам, просто двигается вперед: мимо проносится магазин с яркой неоновой вывеской, уже закрытый лоток сладостей, тихий темный парк и библиотека. Он узнает эти места, потому что уже был здесь или по делам, или с Акеми. Акеми, Акеми, Акеми! Имя жжется так, что Канкуро от боли вдыхает судорожно и через рот, и лучше не становится, когда он натыкается на саму девушку. До него слишком поздно доходит, что он в паре улиц от поместья Икимоно, слишком поздно он понимает, куда шел. — Канкуро? — У Акеми красивый голос, но куда больше он ему нравится почти сорванным и с нотками мольбы. Канкуро жмурится и хватается рукой за футболку, вздрагивая, когда девушка подходит ближе и прикасается к нему. У нее прохладные ладони, они обхватывают его горящее потное лицо, ложась на щеки. — Что с тобой? Ты заболел? Давай я… — У тебя мое имя, — рокочет он, а в следующее мгновение прижимает Акеми к стене дома, крепко держа за шею. Она не выглядит испуганной, а то, как вздыхает, заставляет его вспоминать все те вздохи, которые оседали на его коже, пока он трахал ее. Акеми может его оттолкнуть: его девочка нежная и мягкая, но никак не беззащитная. Но она же не его, а Ичи. — Где оно?! — Я не понимаю, что ты хоч… — Потому что твое, оно вот тут! — Как раз там, где лежит ладонь Акеми на его груди. — И это точно твое, потому что я чувствую тебя, блять! Почему ты не признаешься, что у тебя на запястье мое? — Канкуро хочет, чтобы она это подтвердила, сказала вслух, что они связаны, а не делала вид, будто бы все не так. Но Акеми молчит и отводит взгляд. Она все так же не пытается вырваться, и отсутствие сопротивления с ее стороны становится еще одним поводом для его бешенства. Поцелуй, которым он сминает ее губы, нельзя назвать ласковым. Канкуро и не ласкать хочет, а наказать, оставить на ней свои метки, чтобы все их видели, особенно блядский Ичи! Чтобы отстраниться и уйти, приходится сделать нечеловеческое усилие. Канкуро отрывается от нее и уходит, не оборачиваясь. Акеми его не зовет и игнорирует, когда наступает время покинуть Коноху. Она прощается с Накику, сверкает голыми плечами, и он замечает, что сине-сизого ожерелья в форме хватки его пальцев на ней нет. Пигалица вылечила? Да вряд ли, иначе бы не проследила за тем, чтобы он до дому добрался, а прикопала по дороге. В Суне его уже ждут. О всех подвигах Канкуро Гааре успели доложить: тут и его выходки в Щимо, и скандал в Ю, и даже пьяная драка в Конохе, которую он устроил в баре в последний день. Гаара в ярости, Усе то и дело утирает лоб платком, а Баки, поджидавший его у ворот, смотрит хмуро и осуждающе. Они все говорят о наказании, но Канкуро плевать. Он и так наказан.