Тамашимаэ

Накику

(15 июня, 19 лпрН)

Их было пять сестёр Шинпи и пять братьев Учиха. Трое старших погибли с обеих сторон. Остались Мадара и Изуна, Мэй и Сайко. И если у Мэй был шанс продолжить род, то Сайко сгинула в тот момент, когда согласилась на план Мадары по спасению Изуны. Ещё даже до того, как они совместными усилиями создали артефакт. Потому что из лап Мадары никто не уходил живым, не те уж точно, кто изначально планировался жертвой. Любила ли Сайко Изуну? Или что-то другое сподвигло её на почти добровольную помощь в создании подобного артефакта? И в какой момент что-то пошло не так? Накику не может знать, учитывая, что про Шинпи практически ничего не известно. Дневников бабушки Риры осталось слишком мало, а дельной информации в них — ещё меньше. Архивы либо были уничтожены, либо не создавались. Эта фамилия проклята, не только нестабильным геномом, но и тем, что была обречена на вырождение, несмотря на все усилия её сохранить. Знал ли Данзо, тот самый дедок Акеми, чем потенциально владел? Наверняка. Знал ли Орочимару? Скорее всего, о чём только этот змей не знает? Знали ли Мэйко-сан и Тамкен?.. Скорее всего, всё же нет. Кенджи бы поделился со старейшиной, а сама бабушка Акеми наверняка бы развела деятельность как минимум по уничтожению артефакта или слежки, даже не оценивая риски того, что это могло спровоцировать. Как бы Накику ни был неприятен Саске, следовало признать, что в чём-то он, несомненно, прав. Слишком многое зависит от них двоих и их способностей. Только вот к лучшему или к худшему они могут исправить этот мир? Куда ведёт дорога, выстроенная вроде бы благими намерениями Учихи? И хочет ли Накику в этом участвовать? Очевидно, предполагает, раз сделала то, что сделала. Временно отвязать от себя Сая оказалось на удивление просто, несмотря на то что хенка всё ещё для неё — тёмный лес. Помнится, Йондайме, и даже старейшина Чиё возлагали гигантские надежды на этот её кеккей-генкай, совершенно не принимая в расчёт то, что она не умела им пользоваться. И до сих пор не научилась даже вполовину того, что могла её бабушка. Накику никогда не хотела быть ниндзя. И уж тем более нести на себе ответственность не только за себя, но ещё и за кучу людей, которые по вине её предков оказались связаны. И это не считая Сая и Кенджи. С Тамкеном, впрочем, её спонтанная и случайная привязь не получила развития, а вот с Саем… почему так вышло? Почему первая метка оставила лишь едва заметные белесые шрамы, а вторая — яркое золото, практически мгновенно вспыхнувшее кометой на коже художника из седьмой команды? А ведь связь хенка изначально практиковалась только между Икимоно и Шинпи, и совсем не в таком контексте. Насколько была сильна с хенка Сайко, раз сумела эту связь преобразовать? Не без помощи Мадары и явно с каким-то хвостатым демоном, но они были, скорее всего, просто проводниками. Увы, ни Саске, ни, тем более, Накику не знали ответа. Но они могли объединиться, чтобы… нет, не получить ответы. Чтобы попробовать разрушить или взять под контроль то, что десятилетия назад изменило жизни не только шиноби, но даже гражданских. Только каковы риски? Очередной лагерь Накику устраивает недалеко от храма. Тщательно устанавливает и инспектирует ловушки, хотя и так знает: те, кто ходит в синих плащах с красными масками её больше не тронут. А Саори… Чем бы и с кем бы ни была связана эта куноичи, она сейчас далеко и не представляет опасности. И чьё бы имя ни было у неё на коже — оно никак не относится к Саю. К Сейджи. Иногда не стоит примешивать метки и связи везде и всюду. Сай просто-напросто понравился ирьёнину, а связи со своей «родственной душой» Саори не ощущала ни на грамм. Странно, очень странно, но разве весь феномен тамашимаэ — не одна сплошная странность? И точно ли собственные чувства Накику — результат этой связи? Громкий «пуф» и облако пьянящего дыма почти даже её не пугают. — Шинпи. — Вы позабыли моё имя, Кодай но Хаха? — Нет, киниро, не забыла. «Киниро». Золотая. Как хенка. — Тогда, если не сочтёте за дерзость, мне хотелось бы, чтобы вы звали меня по имени. Тому, которое мне дали родители. Гигантский глаз с вертикальным зрачком внимательно её рассматривает. Красно-синяя чешуя хвоста вокруг не пытается сжать в силках, хотя недовольство ящерицы чувствуется всеми фибрами. — Имена, данные родителями, важжжжны. — Матерь пускает клуб дыма ей в лицо, и Накику слышит что-то, похожее на усмешку. — Очччччень важны, потому шшшшшто они выбираются не просто так. Даже теми, кто сссссвоих детей не любит. Даже теми, кто ссссвоих детей ненавидит и не хоччччет. Дажжже теми, кто не является биологическими родителями. — Простите, Матушка, я не настроена сейчас на философию. — Я тоже, Шшшшинпи. Накику. Но Уччччиха — плохой выбор. — У меня нет другого. — Всегда ессссссть другой. — Возможно, вы ошибаетесь на его счёт? Возможно, вы ошибаетесь на мой? Кодай но Хаха молчит некоторое время, только внимательно изучает её страшным глазом без века. Или с веком, которое не опускается; анатомию ящериц Накику сейчас смутно помнит. — И почему, — Накику тоже упорно смотрит прямо в неподвижный, пугающий глаз, — вы не пытаетесь меня остановить? Ваши возможности велики, а если вы объединитесь с другими… будут ещё больше. — Потому шшшто, глупая киниро, это вашшшш выбор. Человеческий выбор. И каким бы он ни был, он принадлежит лишь им. А остальные подстраиваются и делают свой выбор в зависимости от тех, что были сделаны другими. Бесконечная петля социума и человеческой натуры. Но… возразить на это и впрямь нечего. — От тебя нет угрозы, киниро. Накику. — И только сейчас Накику понимает в полной мере, какую честь ей оказывает Матерь ящериц клана Икимоно. В свою очередь она глубоко кланяется. — Но хорошшшшшо подумай о том, шшшшшшто делаешшшь. А я не ссссскажу своей мурассссаки и твоему брату Шшшшинпи. Может быть. С этими словами гигантская сейсеки исчезает так же стремительно, как появилась. Считается ли это одобрением или недовольством? Даёт ли Кодай но Хаха карт бланш, либо предостерегает в очередной раз? У Накику мигрень от всех интриг: старейшин, Каге, анбу, разных влиятельных существ. Ей хочется вернуться в детство, на Косен, отправиться с родителями, братом и сестрой на остров, где живут лемуры: покачаться в гамаке с забавной обезьянкой в руках, насладиться солнцем и далёким шумом прибоя, покупаться в холодном озере среди джунглей… И не иметь на теле ни меток, ни шрамов, ни каких-то ещё напоминаний о том мире, в котором она вынуждена жить. Накику закрывает глаза, и перед внутренним взором почему-то появляется не летняя идиллия, а почти зимний вечер: вокруг поздние сумерки, тёмно-бирюзовые ёлки и белоснежный покров снега. Над головой взрывается фейерверк, созданный её же хенка: молнии с огнём, ветер с волнами и крошками земли. И всё это благодаря чужой чакре, влитой в рисунок из простых чернил. «— Но с Ящеркой-сан ты дружишь. — Я с ней не дружу. И с Канкуро, кстати, тоже» «— Ты врёшь, хотя, наверное, сама в это веришь» Накику, действительно, много врёт. Самой себе в первую очередь. Это, однако, не значит, что она совсем уж завирается и не способна адекватно оценивать происходящее. Тот же Саске, как бы к нему ни относились окружающие, — и она сама, в первую очередь, — не стал на неё давить, а честно рассказал всё, что знает и сделал предложение. Попытаться вместе что-то изменить или уйти и оставить как есть. У неё всего пара суток, чтобы решить. Учитывая, что Накику совсем не уверена, за сколько её связь с Саем восстановится, и когда Гаара соизволит отправить специальный отряд по следу «беглянки». И это не считая коноховцев, которые наверняка если не в курсе, то тоже многое подозревают. Вряд ли Тамкен расскажет, но ещё есть неглупый Хокаге, Орочимару, непонятный Выдра… который вырастает перед ней, соткавшись из вечернего тумана, словно призрак. Он, надо признать, может пугать похлеще Саори. — На чьей ты стороне? — устало спрашивает Накику, не надеясь на ответ. Не на честный, по крайней мере. — На стороне Корня. — Его больше не существует же. — Ты уверена? — Выдра подходит ближе к крошечному костру. Он пробрался между её ловушек так, словно ему не стоило это никаких усилий. — Корень — это не Данзо-са… не Шимура. Корень — это то, что есть в нас всех. — Память предков, и их опыт, — догадывается Накику, наконец-то понимая логику этого странного анбу. — Даже тех, кого мы не знали. Зачем ты здесь? Тебя послал Хокаге-сама? — Как зачем? — он кажется искренне удивлённым. — Нет, не он. Я здесь, чтобы защищать Шинпи. — Кто тебе приказал? Выдра колеблется всего секунду. — Никто. Но Данзо-сама, Мэйко-сама и даже Хокаге-сама хотели бы, чтобы ты была в порядке. И не только они. Накику кивает, продолжая глядеть в огонь. Ей кажется, что в танцующих языках пламени она видит две размытые фигуры, держащиеся за руки. Когда костёр догорает, от них остаётся только пепел.

Акеми

(16 июня, 19 лпрН)

Первая смерть пациента наступает ранним утром. Акеми узнает о ней не от Ичи или Ино, а от Кая: ее товарищ по команде рассказывает о случившемся и выглядит крайне мрачным. Шиноби, ставший жертвой эпидемии, был уже в возрасте, собирался выйти в конце года на пенсию, но не успел. За его жизнь боролись несколько дней, но, увы, ничего не помогло. Теперь в критическом состоянии находится его вдова, и никто не знает, удастся ли ей выкарабкаться, или нет. — Ты думаешь, смертей будет больше? — спрашивает у Кая Акеми. Он пожимает плечами и снимает очки, чтобы протереть и без того идеально чистые стеклышки. — Кай? — Скорее всего. В зоне риска те, чей организм уже ослаблен. Остальным можно не переживать. — Сильно, во всяком случае. — А те, у кого нет метки? Или их пара уже мертва? — Таких пока не наблюдалось, по нашим данным, во всяком случае. Акеми не знает, надо этому радоваться или нет. С одной стороны, отсутствие информации — означает, что ее действительно нет. С другой стороны, может статься, что сведения в Коноху еще не успели передать. Стоит надеяться, что у них именно первый случай, потому что нужно быть готовыми ко всему. В том числе и к самому худшему. Все обеспокоены, хоть и стараются не подавать виду. Не хватало еще пугать общественность: гражданские и так склонны паниковать по поводу и без. Акеми и сама старательно поддерживает видимость порядка и спокойствия. Когда Яхико спрашивает у нее об эпидемии, она убеждает его, что все в порядке и под контролем. Только просит не беспокоить Ичи, устающего на сменах. От лишних вопросов ее спасает очень кстати появившийся в тот момент Канкуро. Он утаскивает мальчишку, обещая его погонять на тренировочной площадке. Участливость марионетчика неожиданная, но уже отнюдь не такая нежеланная, как прежде. Акеми привыкает к нему и его присутствию, радуется, что он нет-нет, а разгружает их с Ичи. То ли благодаря связи, то ли просто из-за какой-то прозорливости, ему удается оказываться именно там, где нужно. Акеми не хочет сильно это анализировать, тем более сейчас, когда других проблем у них выше крыши. Акеми помогает, как может. У нее медицинских знаний нет, но самую простую работу выполнять ей под силу, даже если такое обычно поручают генинам. Носиться по Конохе — не так уж и сложно, и достаточно хорошо занимает ее ровно до того момента, когда ее ловит анбу в барсучьей маске. — Рокудайме-сама? — без особой надежды интересуется Акеми. — Нет. Мэйко-сан, — коротко отзывается анбу. Ну да, бабушка, как же иначе? В дом старейшины Акеми идет под сопровождением и не удивляется тому, что ее уже ждут. Перед ней открывает дверь одна из безликих молчаливых служанок Мэйко-сан и мелодичным голосом сообщает, что та сейчас в саду. Она же и провожает Акеми к бабушке и оставляет их, когда ее хозяйка взмахивает сухой ладонью. Из Мэйко-сан могла бы выйти прекрасная жена дайме: сдержанность, достоинство и гордость как раз те, которые стоит ожидать от наделенных властью супруг. Какой же она была в браке? Акеми в очередной раз задается этим вопросом, но никак не может представить бабушку с кем-либо. Мэйко-сан всегда держалась со всеми отстраненно, даже с собственной дочерью. Кагую-сан тоже было не назвать особенно теплым человеком, но у Акеми сохранились о ней прекрасные воспоминания. А вот бабушка — совсем другое дело. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Мэйко-сан, едва только Акеми опускается в плетеное кресло. — Если ты об эпидемии, то все в порядке. — А твоя чакра? — А что моя чакра? Мэйко-сан кидает на нее пронзительный взгляд, всем видом давая понять, что играть роль дурочки Акеми лучше даже не начинать. — Все в порядке. Ты же знаешь запас чакры Икимоно. — Он не бесконечный. — С ним все в порядке, — с нажимом повторяет Акеми. — Не переживай, я здорова. — Лишь бы это не изменилось. Мэйко-сан вздыхает и переводит взгляд на клен, ветви которого раскинулись над вырытым в саду прудом. Акеми помнит, что раньше в нем были цветные рыбки, но их давно уже там нет. — Ты хотела мне что-то сказать? — Мэйко-сан не отвечает еще несколько долгих мгновений. Она погружается в себя и чуть хмурит тонкие брови. — Бабушка? — Кагуя любила этот клен. Сатоши вырыл пруд, когда она родилась. Он повесил и качель… вон на ту ветку, самую толстую. — Я не помню качель. — Когда он умер, Кагуя сняла ее. Сама. Твоя мать всегда все делала сама… в этом ты на нее похожа. Две упрямицы. Теперь настает черед Акеми молчать. Мэйко-сан редко говорит о дочери, и еще реже — о своем покойном муже, будто бы избегая любых мыслей о нем. Это из-за того, что она никогда его не любила? Или потому что испытывает перед ним чувство вины за измену? Кажется, сейчас как раз подходящий момент, чтобы спросить. — В кого мы такие? — В Данзо, — без паузы отвечает Мэйко-сан, а потом морщится. — И в меня. В кого же еще? — Как так вышло, что вы… ну, сама понимаешь. — Акеми неловко пожимает плечами. Ей действительно интересно узнать что-то о прошлом своей бабушки. К тому же ей кажется, что секреты Мэйко-сан как-то связаны с происходящими сейчас событиями. — У меня было непростое детство. У него тоже, да у и Риры… Она рано потеряла семью, мы с Данзо воспитывали ее. Она стала нам то ли младшей сестрой, то ли дочерью. — Я не думала, что вы были настолько близки. — Были. А потом у меня появилось имя Данзо. Я была уверена, что это навсегда, что… — она замолкает и поджимает губы, качая головой. — Имена, Акеми, ничего не значат до тех пор, пока ты не даешь им над собой власть. — То есть? — То есть наличие меток ничего не решает. Неважно, есть они или нет, они не должны диктовать тебе что делать. А над Мэйко-сан, выходит, имена имели власть. Акеми наклоняется вперед, чтобы лучше видеть лицо бабушки, и дотягивается до ее ладони. Когда-то эти руки казались ей невероятно сильными, но теперь становится ясно, что годы были не так уж и благосклонны к этой женщине. — Как тебе? — Я допустила ошибку. Твой дед… мой муж был прекрасным человеком, лучшим. Но Данзо — это заноза вот тут, — Мэйко-сан прикладывает руку к груди. — Я не хотела, чтобы вы с твоей матерью допускали мои ошибки… Но Амен был хорошим, а вот у тебя… впрочем, все лучше Данзо. — Поэтому тебе не нравится Ичи? С Канкуро-то понятно, но Ичи? — Он — Шинпи. — Разве тебе не должно нравиться, что он внук твоей подруги? — Нет. Только не после того, как Данзо отравил наши жизни, а твой клан разорвал с ними все связи. — Что ты об этом знаешь? Акеми ведь ничего толкового не нашла в старых записях, хотя перерыла их вдоль и поперек. Неужели ее бабушка все это время знала больше? Стоило подойти и спросить раньше, но что-то подсказывает Акеми, что Мэйко-сан не ответила бы ни на один ее вопрос. Зато теперь она разговаривает, добровольно признается в том, о чем так долго молчала. — Шинпи и Икимоно работали в связке. Хенка — изумительный кеккай-генкай, но обычно отнимает слишком много сил, а у владелиц редко бывало достаточное количество чакры. Зато Икимоно! — Мэйко-сан усмехается и кривит губы в странной изломанной улыбке. — Не джинчуурики, конечно, но у всех вас чакра восстанавливается быстрее, чем у кого-то еще. — По-другому и нельзя с множественными призывами и вечным контролем ящериц. — Да. И поэтому этот союз был гармоничным. Сильным. До тех пор, пока одна из Шинпи не связалась с Учихами. — Что произошло? — Они начали вести свои темные дела, и твоя прабабка запретила связи с кем-либо из представителей ее рода. Акеми моргает, потом хмурится, вспоминая все, что знала о бабушке своего отца. Рано овдовевшая женщина, потерявшая всех своих детей и вырастившая двух внуков. Она умерла в год рождения Акеми, вскоре после нападения Кьюби на Коноху. Отец мало о ней говорил, а Исаму-джи — еще меньше. Если речь о ней и заходила, то только о детстве братьев, но ничего о решениях тогдашней главы. Акеми знает, что прабабушка была суровой, но заботилась о клане и не выпускала из рук правнучку во время атаки Кьюби. Вещей, как ни странно, после нее осталось немного. Несколько гребней и браслетов, да пара тусклых фотокарточек времен ее далекой молодости. — Разве это честно? Судить по одному всех? — Это безопасно. Она решила сделать все, чтобы твой клан выжил, поэтому терпеть не могла твою мать. — Из-за Риры-сан? — Из-за меня. Из-за Данзо. Из-за того, что мы… он хотел раскопать и возродить. В чем-то она была права. Лучше не тревожить мертвое. — Бабушка, но… — Подумай о том, чем нужно жертвовать, чтобы выжить, Акеми. Подумай об этом хорошенько, потому что никто не защитит тебя, кроме тебя самой. Мэйко-сан поднимается, тяжело опираясь на трость, и оставляет Акеми одну в саду с шумящим из-за поднявшегося ветра кленом.

Сакура

(16 июня, 19 лпрН)

И всё-таки, Сакура не может совершенно не думать о Саске. Да, большую часть времени его имя не всплывает в её голове, и даже когда всплывает, то там отнюдь не романтическая чепуха, но… Но всё же, Саске её сокомандник. Всё же, она долгое время пыталась его если не привлечь к себе, то вернуть в Коноху. Да и Наруто с Какаши — она это точно знает — до сих пор переживают что за него, что из-за него. И Сакура, конечно, тоже не может не переживать. Хотя бы потому, что прекрасно может себе представить на что он способен. Он ведь её саму чуть не убил два раза. И этот их последний разговор… Сая в деревне нет, — что, в общем-то, и не удивительно даже, — а вот Ямато-тайчо Сакура находит, хоть и не без труда, во время обеденного перерыва. Она опять мало спит, но её не мучает бессонница, зато, кажется, Какаши видит какие-то кошмары: во сне он всё пытается вжаться в неё, а глаза под трепещущими веками бешено крутятся, словно он отовсюду видит опасность. — Сакура? — Бывший капитан настолько удивлён её визитом, что Сакуре становится ужасно стыдно. Хотя, он и сам мог бы к ним заглянуть. Она понимает причины почему он так не сделал, но… когда она, в погоне за Саске, настолько успела похерить отношения со всеми? Как хорошо, что Какаши не дал ей совсем забыться. И Свинина, и Наруто… — У тебя срочное сообщение от Рокудайме-сама? — У меня срочное сообщение от себя, Ямато-тайчо. И я просто давно вас не видела. То, как вытягивается лицо анбу, её умиляет: на нём и шок, и в то же время почти детская радость. — Я хотела бы извиниться. — За… что? — За то, что вы могли почувствовать себя… — она запинается. — Я не мастак красиво говорить, ну, вы знаете. Мне не хватает нашей команды. И я не хочу, чтобы вы думали, будто вы нам безразличны. Ямато тихо и польщённо усмехается и пропускает внутрь своего скромного жилья. Здесь почти так же уныло, как у Наруто — до того, как в квартире Узумаки обосновалась Ино со своими правилами. — Я тоже должен извиниться. Я… — … не хотел навязываться. — Сакура легко и внезапно переходит на ты, потому что она встречается с Какаши, и, хоть и всё ещё уважает опыт Ямато — Тензо — считает, что не стоит ставить между ними дополнительные барьеры. Судя по взгляду тёмных, почти как у Сая и Саске, только с карим отблеском, глаз, капитан не против. — Но это не так. Я помню, что ты сказал мне, когда… в тот раз, на мосту. Когда Наруто поддался гневу и ранил меня. Знаешь, Ямато-тайчо, я рада, что тогда с нами был именно ты, а не Какаши. Ямато заваривает ей и себе чай, внимательно слушая. Он весь такой — серьёзный, внимательный, мудрый и, конечно, знает об отношениях своей бывшей подопечной с любимым наставником. Он даже знает наверняка о «новшестве» — потому что кидает очень быстрый и скрытный взгляд на её спину, аккурат туда, где у неё находится метка. Что ж, видимо, Какаши успел раньше её побеседовать со старым другом. — Что-то случилось? — проницательно замечает Ямато, ставя на круглый столик поднос с дымящимися кружками. — Ну, помимо… я имею в виду… — Саске? — Сакура морщится: и потому, что напиток горячий, и потому что Саске действительно та ещё заноза в заднице. При этом, парадоксально, уже не хочется его во всём винить. Он, если немного отвлечься от собственных к нему чувств, ничего плохого ведь не сделал после войны. А то, что он её не любит и не любил… сердцу, как говорится, не прикажешь. Она же сама к Наруто относилась чуть ли не хуже, пусть и не пыталась никогда его убить. Но обманывала. — Нет, причина не в нём. Не только в нём. Почему-то с Ямато-тайчо ей очень просто делиться и проблемами, и страхами, и чем-то приятным. Даже проще, чем со Свининой. Возможно, потому, что слушатель из него прекрасный, и судить её без спроса он точно не возьмётся. Выходя от бывшего капитана команды семь, Сакура вдыхает полной грудью горячий воздух и даже улыбается. Ей стало легче, словно груз ответственности за эпидемию и волнения Какаши немного растворился в неторопливой беседе и знойном ветерке. Теперь было бы неплохо найти Наруто. Но его нигде нет; Ино — которую Сакура отлавливает уже на крыльце больнице — тоже не в курсе, где её благоверный. Только о том, что вечером он, как штык, должен быть дома. Сакура не уточняет, у кого дома — они всё равно как попугайчики-неразлучники; она не удивится, если и свадьбу успеют сыграть раньше Ли и Тентен. — Что-то случилось? — спрашивает Ино, хватая собирающуюся отправиться в своё крыло госпиталя Сакуру. — Ну, помимо… — Саске? — Сакура громко и искренне смеётся, когда замечает на лице лучшей подруги изумлённое выражение. — Звучишь как Ямато-тайчо, я только что от него. — О! — теперь Ино становится хищной, видно, что готова услышать какую-нибудь невинную сплетню, чтобы потом поделиться с Котетсу и Изумо. — И как у него там с Мизукаге-сама? — Что?.. — тормознуто переспрашивает Сакура. — То есть, об этом вы не говорили? — возмущённо всплескивает руками Ино. — Да даже Наруто уже в курсе, что, ну… Ямато-сан в Туман не только ради миссий слоняется. — А Суна… — Лобастая, дай-ка я тебя посвящу в последние дела деревни. А то вы одно, что с Рокудайме на высоких позициях, ничего вообще не знаете о настоящей жизни простых смертных! Сакура готова огрызнуться, но вместо этого позволяет утянуть себя в ординаторскую. И даже не чувствует сожаления по поводу того, что немного опаздывает на встречу с Шизуне-семпай и Тсунаде-шишо. Всё равно тот, кто её ожидает в качестве «клиента» может уже не торопиться: его не стало сегодня на рассвете. Кай доложил ещё в первые часы, это был его пациент. Безжизненное тело никаких отгадок не приносит: метка на нём исчезает, но непонятно, влияет ли это на связь, потому что жена усопшего в тяжёлом состоянии который день, и оно не меняется со смертью пары. Про Наруто Сакура забывает едва только слышит от наставницы, что вечером они собираются выпить с Какаши, и Сакуре бы тоже не мешало с ними. Тсунаде-шишо никогда бы не пригласила Сакуру напиться в такой компании, но глупо и несвоевременно отклонять предложение. Только вот идут они не в бар, а во временную квартиру Тсунаде-шишо. Там уже приготовлено всё для вечера: и напитки, и закуски. Помимо них троих являются Генма-семпай — в компании Какаши, — и Шизуне, которая подходит на полчаса позже, заканчивая обход госпиталя. Через пять часов ей предстоит вернуться, но, судя по всему, первая ученица Годайме сегодня решила не спать, а отдохнуть уже после работы. В конце концов, им всем не впервой. И всё же, после второй рюмочки, Шизуне кладёт голову на колени Ширануи и трогательно сопит. Тот только накрывает её пледом, услужливо предоставленным Тсунаде-шишо, и аккуратно гладит по голове, перебирая короткие тёмные пряди, отчего у Сакуры почему-то щемит сердце. Насколько она знает, у них никаких меток нет. Одновременно с этим Какаши сам подсаживается поближе и обвивает левой рукой талию Сакуры. Его имя на это отзывается теплом, и Сакура почти уверена, что скоро засветится золотом. Но то, как смотрит на неё Годайме, словно бы читая мысли, немного выводит из равновесия. — Ты довольна? — Тсунаде-шишо! — возмущённо шипит Сакура под смешок Генмы, стараясь не разбудить Шизуне. — Вы же сами согласились, что… — Да помню я, — взмахивает рукой Годайме, чуть не расплёскивая сакэ на всех присутствующих за столом. И переводит взгляд на Какаши. — Честно, не думала, что у тебя хватит характера справиться с этим кабанчиком. — Кабанчик у нас Ино-чан, — благодушно замечает Генма, перетягивая на себя и внимание, и напряжение. — Но я тоже не думал, что наш страдатель решится… — Эй, я думал, ты мой друг! — Я твой друг. Но в первую очередь твой телохранитель. — И что это меняет? — Только то, что твои недостатки, даже если я их полностью принимаю, должны мне быть известны наизусть. Чтобы я мог тебя защитить в случае чего. Даже от кабанчиков. Сакура хохочет, но тут же затыкается. Шизуне во сне только вздыхает и переворачивается на другой бок. В конце концов, Генма берёт возлюбленную на руки, прислушиваясь к её бормотанию, и уносит в комнату — на кровать, где спит Тсунаде-сама. И остаётся там, давая приватность явно важному разговору. В то, что он его всё равно подслушает — телохранитель же — никто не сомневается, но Годайме расслабляется и задумчиво крутит стаканчик в тонких, красивых, молодых пальцах. — Моя метка стала золотой. — Но как же?.. — Сакура от шока открывает рот. Да и Какаши рядом с ней недалеко ушёл в искреннем ступоре. — В смысле, Джирайя-сама… — Давно умер, да, — подтверждает Тсунаде-шишо. — Я знаю, что он точно погиб. Я могу это чувствовать. Хотя наша связь никогда не была сильной, я ведь ей противилась всегда… Женщина вдруг горбится и разом стареет лет на десять. Но внутренний её стержень никуда не девается: она не впадает в уныние, просто… сейчас ей больно. И Сакура уже готова пересесть и обнять наставницу, но рука Какаши на её талии сжимается и предупредительно похлопывает в особом жесте: «оставайся на месте». — Вы считаете, что это из-за артефакта? И из-за опытов второй группы? Сакура только глазами хлопает. Вторая группа? Артефакт? Почему Какаши не поделился с ней… — Я считаю, что ты и прав, и нет, — усмехается Годайме, но смотрит она на Сакуру. Тёплые карие глаза наставницы внезапно кажутся Сакуре одновременно предупреждающими и сожалеющими. Только вот о чём? — Да, всё дело, скорее всего, в артефакте и происках второй и третьей группы. Но ещё в том, что я наконец-то приняла тот факт, что любила его. Правда, любила. Я бы всё отдала, — судорожно вздыхает Тсунаде, — чтобы тогда не посылать его на верную смерть. Если бы я что-то могла изменить в прошлом, то именно тот момент. — Если бы вы изменили прошлое, настоящее бы тоже изменилось. И никто не скажет, к лучшему или к худшему, — говорит Какаши. — И тем не менее, ты решил довериться Учихе. — Это не вопрос. Какаши молчит. Сакура молчит. Молчит и появляющийся на пороге комнаты Генма. Только часы на стене тихо тикают, отсчитывая неумолимо бегущие в будущее секунды.

Наруто

(19 июня, 19 лпрН)

— Если ты хочешь поговорить о Саске, то я… — мягко начинает Ино, поглаживая его по руке. Она прекрасно видит, что Наруто напряжен, и старается хоть как-то поддержать. У нее неплохо получается: он отвлекается от невеселых мыслей и сомнений, но все равно через какое-то время возвращается к обдумыванию ситуации. С Саске никогда не бывает просто. То ли потому что он Учиха, то ли потому что родился под какой-то особенно двинутой звездой. — Да не о чем говорить, — вздыхает Наруто и целует Ино в щеку. — Я просто надеялся… не знаю, что все будет хорошо? — С Саске? Прости, дорогой, но мы говорим про Саске. — Все могло быть иначе. — Не в этом случае. Я не говорю, что он безнадежен, но… ммм… Ино замолкает и хмурится. Наруто понимает, что она просто подбирает слова, чтобы не задеть его чувства. Ей Саске может сколько угодно не нравиться, но Яманака хорошо понимает, насколько Учиха дорог самому Наруто. Будь иначе, то Ино не сдерживалась бы в своих суждениях и не пыталась говорить так осторожно и деликатно. Наруто благодарен за это, потому что у него сейчас нет ни сил, ни настроения в очередной раз отстаивать Саске. Наруто и так все делает, чтобы поддержать его. Пытается хоть как-то исправить общественное мнение о Саске, хотя тому это, кажется, совсем не нужно. — Можешь не заканчивать. — Наруто невесело усмехается, крепче прижимая к себе девушку. — Я знаю, какой он, честно. — Ты слишком хороший для него. Ты для всех слишком хороший. — Ино прижимает его голову к своей груди и зарывается пальцами отросшие блондинистые волосы. — Перестань такое говорить, это смущает. — Тебя никто не заслуживает, ты же самое настоящее чудо, — продолжает девушка, игнорируя его реплику и слегка царапая ноготками кожу его головы. Очень приятно и расслабляет. — Веришь только в лучшее и отказываешься признавать, что кто-то действительно плохой. — Звучит как комплимент. — Это он и есть. Я тебя еще попозже похвалю и почешу за ухом, после смены, хорошо? Ино целует Наруто и крепко обнимает, прежде чем отстраниться. У нее сегодня ночная смена, поэтому она провела день с ним, а сейчас собирается на работу. Она отказывается от предложения ее проводить: из-за эпидемии Ино не хочет, чтобы он появлялся рядом с госпиталем. Наруто чувствует себя прекрасно, да и болезнь вроде как не передается воздушно-капельным путем, но в Ино просыпается перестраховщица. Это мило, и он решает не нервировать свою девушку неуместными наблюдениями. Она и так переживает из-за увеличившегося количества заболеваний и первых смертей. В Суне погибло два человека; новость пришла вчера утром, сильно обеспокоив и расстроив Сакуру. Наруто как раз с ней увиделся: сокомандница позвала его и Ямато-тайчо на обед, а вот Какаши-сенсей не смог вырваться с работы. Несмотря на это и отсутствие еще двух членов команды, они неплохо посидели втроем. Наверное, так и должны выглядеть встречи с семьей, во время которых все спокойно обмениваются новостями, делятся друг с другом важным и ощущают незримую поддержку. Это совсем не как в детских книжках, прочитанных им в детстве, но он все равно искренне счастлив. Без Ино в квартире сразу становится слишком пусто и тихо. Наруто включает радио и проходится по убранным комнатам. Заняться ему решительно нечем, а сосредоточиться на учебниках, выданных Ирукой-сенсей он сейчас вряд ли сможет. Все его мысли возвращаются к их с Саске разговору и собственным тревогам. Не оставляет и чувство стыда за сомнения в названном брате. Наруто не должен подозревать его в дурном, он верит, что Саске не замыслил ничего плохого, но червячок сомнения все же поселился в его сердце, раз на короткое мгновение ему показалось, что что-то не так. «Потому что это блядов Учиха. С ними ничего «так» не бывает», — подает голос Курама. Наруто даже не удивляется. Он падает на кровать, раскидывая руки в стороны, и закрывает глаза. «Мы же вроде говорили с тобой о том, что нельзя судить целые семьи по поступкам каких-то их представителей», — напоминает Наруто, впрочем, прекрасно зная, насколько это бесполезно. «Ты говорил. Я делал вид, что слушаю тебя». — Вот ведь поганец! Не у него ли из всех хвостатых самый скверный и тяжелый характер? Хотя тот же Шукаку, насколько помнит Наруто, не уступает своему братцу. Несколько мгновений они оба молчат. Наруто наслаждается тишиной и подумывает о том, чтобы вздремнуть. Он может позволить себе полчаса поспать, а потом пойдет запустит стирку и сядет за учебники. Оттягивать неизбежное и дальше не стоит, ведь Ирука-сенсей может решить, что Наруто просто ленится, и пожаловаться на него Ино. Тогда ему точно несдобровать. «Слушай, Наруто», — снова раздается голос Курамы в голове. Наруто представляет перед собой то место, в котором прежде был заключен демон. Никаких ворот с толстыми прочными прутьями больше нет, они и не нужны. Курама — не узник, никто не держит его тут против воли. — «Я вспомнил этот храм». Тело Наруто остается неподвижным, но в своем сознании он резко подается вперед и на коленях подползает к Кураме. Лис выглядит недовольным, отворачивает морду и косит на джинчуурики одним глазом. «Что ты вспомнил?!» — Наруто упирается ладонями в пол и напряженно замирает. «Меня поймали, чтобы выкачать чакру, но это мы и так поняли». — Да, тут не нужно быть гением, чтобы догадаться. В каждом хвостатом таится огромная сила, и Мадару она очень привлекала. «Не тяни». «Я не тяну, а собираюсь с мыслями, — огрызается Курама, но делает это без огонька. — Не помню, как меня поймали, только помню, как в какой-то момент Мадара разозлился и отвлекся, ослабив контроль. Этого хватило, чтобы я сбежал». Курама рассказывает Наруто все, что помнит. Мадара был не один, а с какой-то молодой женщиной. Имя ее демон не запомнил, зато смог назвать фамилию: Шинпи. Они готовили артефакт, который «должен был изменить человечество». Курама не знает точно, сколько чакры они у него забрали, но он хорошо запомнил горящие когти, которые женщина вонзила в него. Такие же он видел в Суне у той девчонки-анбу, когда та с рыжей Икимоно возилась с кладками ящериц. Его чакру забрали и изменили, влили в объект, но что-то пошло не так. Джинчуурики становятся далеко не все желающие. Сложно стать вместилищем хвостатого демона, потому что не каждое тело может приспособиться и адаптироваться к подобному соседству. Люди не могут хранить в себе такой огромный запас чакры и уж точно не в состоянии ею манипулировать. Эта женщина допустила ошибку, обратившись сразу к первоисточнику, начав черпать ее прямо из Курамы. «Как она справилась? Твоей чакры… много». — И это еще мягко сказано. Наруто помнит, как в самом начале ему было сложно справиться с огромным количеством энергии. Понимание, как ее пропускать через себя, пришло далеко не сразу. «Она привыкла к большим объемам», — объясняет Курама. — «Я вспомнил старую ящерицу, которую призывают в Конохе. Ее клан и Шинпи работали вместе, у них чакры меньше, чем у меня, это понятно, но намного больше, чем у других». «И что именно эта Шинпи и Мадара хотели сделать?» «Они хотели изменить мир. Не могу точно сказать как, со мной, знаешь ли, не разговаривали, но могу сказать, что из этого вышло — ваши имена». Наруто распахивает глаза и делает судорожный вдох. Храм, артефакт, Саске. Значит, плоды усилий Мадары спрятаны там, и Саске прекрасно об этом знает. А Наруто что теперь делать с этим знанием? «Поэтому ты сказал, что наша связь с Ино искусственная?» «Все связи такие. Их не должно было быть, хотя они и помогают найти того, кто тебе лучше всего подходит». «Да, вряд ли Мадара хотел стать свахой. Хотя войти в историю в таком качестве — всё лучше, чем, ну…» «Он хотя бы уже сдох. Лучше подумай о том, как в историю войдет твой дружок». А вот это действительно то, о чем стоит побеспокоиться. Наруто решает не тратить время, поэтому спешит к Какаши-сенсей, только у резиденции Хокаге вспоминая о времени. Если Рокудайме уже ушел, то он пойдет к нему и к Сакуре, хотя тревожить их покой ему не хочется. В кабинете горит свет — видит Наруто с улицы. Значит, Какаши-сенсей еще никуда не ушел. Рокудайме имеет привычку торчать тут допоздна, но в последнее время страдает таким куда реже. Конечно, теперь ему есть, куда возвращаться. У него появился дом, в котором его ждут. Наруто и сам спешит в свою квартирку, когда знает, что Ино уже там. — Какаши-сенсей, я тут кое-что узнал, — залетая в кабинет Хокаге, выпаливает Наруто. Он пересказывает Рокудайме все, что узнал от Курамы, и замечает, что наставник выглядит удивленным лишь отчасти. Неужели он уже об этом знал? — Все как мы и предполагали… — подтверждает догадки Какаши-сенсей. — Что думаешь делать, Наруто? Рокудайме сцепляет руки в замок и устраивает на них подбородок. Смотрит внимательно и спокойно, и Наруто чувствует на себе ответственность за происходящее и за будущее, будто бы он сам уже Хокаге. — Я верю Саске. Я верю в Саске, — наконец, произносит Наруто. — Если он захочет уничтожить артефакт, то, может, это и к лучшему. — А имена? А связи? — Они… — Наруто думает про Ино, которую чувствует даже сейчас. Хуже всего будет именно потерять эту ниточку, но разве так уж она важна? Они любят друг друга, и неважно, связывает их артефакт или нет. — Без этого можно жить. Каждый делает выбор за себя, разве нет? Наруто благодарен за то, что неведомый артефакт подтолкнул их с Ино друг к другу, но это далеко не единственное, что свело их. Без него тоже можно. Они все обязательно справятся.