Их осталось трое

С первой зарплаты Эрихтоний, как и обещал, купил ему бутылку хорошей фруктовой настойки, и они выпили ее вдвоем, сидя на диване и самозабвенно обсуждая последние новости Амарота. Они жили вместе вот уже месяц, и Эрихтоний оказался прекрасным беспроблемным соседом. Он помогал с бытом — хотя все, что можно было сделать магией, Фемид старался делать ею, — и не имел раздражающих привычек. Они оба много работали — Фемид как всегда, а Эрихтоний по вечерам учился архитектуре — но в свободные минуты им никогда не было скучно вместе, они могли обсудить что угодно — от дел Совета до последней прочитанной книжки. Приглашая его, Фемид боялся, что, привыкнув к одиночеству, не сможет с ним ужиться, но сейчас одна мысль о том, что Эрихтоний найдет собственное жилье и переберется туда, вызывала тревогу. — Очень вкусно, но мне, по-моему, хватит, — Фемид повертел в руках бокал. — У меня уже в голове шумит. — Ты вообще напивался когда-нибудь? — поинтересовался Эрихтоний. — Невозможно дружить с Азем и никогда не напиваться. Но я все-таки стараюсь не злоупотреблять, — Фемид немного подумал, а потом все же сделал еще глоток. — Забавно. Может быть, эту настойку сделали из фруктов, выращенных моими родителями. — Ты никогда не рассказывал про свою семью, — тихо сказал Эрихтоний, и Фемид пожал плечами. — У меня обычная семейная история. Родители живут за пределами Амарота, в поселении на плодородных землях, фрукты выращивают. У меня еще младшая сестра есть. В последний раз я их всех видел, когда получил должность, они прибыли поздравить меня, и с тех пор мы только обмениваемся сообщениями с новостями. Ничего примечательного. — Не то что у меня, — фыркнул Эрихтоний. — Но я рад, что хоть у кого-то из нас нормальная семья. Внушает надежду. — На что? — не понял Фемид. Эрихтоний не ответил, но его и так темная кожа на лице потемнела еще больше от прилившей крови — как будто он сказал что-то лишнее. — Кстати, — он поспешно отставил бокал, потянулся в сторону, ища что-то на полу возле подлокотника. Выглядело это так, будто он хочет сменить тему, и Фемид сделал вид, что не замечает этого. — У меня тут кое-что есть для тебя. — Кроме настойки? — Настойка — это благодарность за помощь. А это… в общем… вот. Он вложил в руки Фемида открытый альбом. Тот присмотрелся. На странице был карандашный чертеж, а рядом с ним — рисунок. Изящный дом с высокими окнами, с двускатной крышей, светлыми стенами. Вокруг дома Эрихтоний изобразил цветы — Фемид не узнал ни одного растения, но они так естественно оплетали крыльцо, что казались его частью. — Я нарисовал тебе дом с большой библиотекой, — сказал Эрихтоний. — Если тебе понравится, буду рад, если ты используешь его при творении. Фемид пригляделся к чертежу, а потом, не удержавшись, засмеялся. — Что? — испугался Эрихтоний. — Что такое? — Ты забыл про ванную, — Фемид прикрыл рот рукой, но смех унять никак не удавалось. Наверное, это было не очень хорошо, Эрихтоний ведь только учился, и ошибок следовало ожидать, но Фемид был слишком пьян, чтобы сдержаться. — Правда?! — Эрихтоний выхватил альбом из его рук, присмотрелся и огорченно поник. — Точно, забыл. Никак не мог решить, где она должна быть, ну и нигде в итоге не расположил. Извини за это. Я хотел, чтобы тебе понравилось. — Мне понравилось, — искренне ответил Фемид. — Внешний вид замечательный, я бы жил в таком месте. Так что буду ждать новой версии, с ванной. Эрихтоний отложил альбом, взглянул ему в лицо. — Я переделаю. Фемид… — Что? — спросил он, но Эрихтоний словно бы передумал. Он снова потянулся к своему бокалу, спрятался за ним — и Фемид понял, что больше он ничего не скажет. Через несколько дней Фемиду приснился кошмар. В этом кошмаре он не мог пошевелиться. Он лежал в темноте, на твердой поверхности, раскинув руки, и сверху к нему тянулось что-то, чему не было имени. Фемид знал, что если оно прикоснется — поглотит его, переварит и выплюнет пустую оболочку. Он задыхался от ужаса, хотел сбежать — но мог только напряженно всматриваться в темноту, зная, что оно там и что с каждой секундой становится ближе. Он резко сел на постели, стряхивая сон. Его била дрожь. «Какая же мерзость…» Было, наверное, часа два до рассвета, город за окном спал — лишь огни фонарей внизу разгоняли тьму. Фемид обхватил себя руками, успокаивая колотящееся сердце. — Это сон, — прошептал он вслух. — Дурацкий сон. В горле пересохло. Фемид встал, тихо ступая босыми ногами, вышел в гостиную. Успел сделать по ней несколько шагов, когда услышал стон боли. — Эрихтоний? — прошептал он. Без ответа. Фемид щелкнул пальцами, зажигая перед собой огонек, и в его свете посмотрел на диван. Эрихтоний спал на спине, подсунув правую руку под подушку. Его лицо исказилось болью, грудь часто вздымалась и опадала. — Нет, — проговорил он. — Не подходи ко мне. Не трогай меня! Фемид бросился к нему, встал рядом на колени и, взяв за плечо, потряс. Эрихтоний распахнул глаза. В первую секунду он смотрел сквозь Фемида, но потом взгляд сфокусировался, и он содрогнулся. — Фемид? — голос со сна был хриплый. — Ты чего… — Тебе кошмар снился, — мягко ответил Фемид. — Я решил, что лучше будет тебя разбудить. Эрихтоний высвободил руку из-под подушки, с силой провел ладонью по лицу. — Да, — ответил он. — Мне снилась Афина. Будто она все еще жива, будто пытается найти меня и забрать к себе — словно я ее собственность… Я разбудил тебя? Прости. — Нет, — покачал головой Фемид. — Я сам проснулся. Мне тоже приснился кошмар… Дурацкая какая-то ночь. Я чай сделаю. Он подошел к кухонному столу, взял две чашки, насыпал заварку, одним прикосновением вскипятил воду. Все это время он чувствовал взгляд Эрихтония где-то у себя между лопатками. — А тебе что? — тихо спросил тот, и Фемид передернул плечами. Вспоминать эту мерзость не хотелось. — Мне… ничего определенного, просто ощущение ужаса и беспомощности. Он отнес одну чашку Эрихтонию, вторую взял себе и устроился с ней на полу рядом с диваном. — У Эмет-Селка, наверняка, есть умный термин, описывающий такое явление, но это локальное завихрение Эфира. Когда такое случается, все, кто находятся в одном месте, начинают кошмары видеть, магия может с перебоями работать. Завтра пойдем на работу пешком, при сбоях нормальной работы Эфира лучше не пользоваться порталами. Эрихтоний отпил из своей чашки, повел плечами. — Она мне иногда снится. Нечасто, но это каждый раз как возвращение в то время, когда я был беспомощен перед ней, — он горько усмехнулся. — Забавно, да? Взрослый мужчина, а до сих пор злую мать боюсь. — Нет, не забавно, — тихо ответил Фемид. — Мне посидеть с тобой? Эрихтоний покачал головой. — Тебе на работу завтра… А я уже в порядке. Допей чай и иди досыпай. Оба замолчали. Фемид пил чай, украдкой наблюдая за Эрихтонием. Тот о чем-то размышлял: между бровей пролегла складка. — Фемид… — наконец, сказал он. — Я понимаю, что сейчас, после всех этих кошмаров, не лучшее время, но при свете дня я никогда не наберусь смелости… В общем, мои коллеги из Бюро разведали очень хорошее место тут неподалеку. Говорят, там готовят вкусно, и атмосфера, ну, — он замялся, — романтическая. Ты не хотел бы со мной сходить? Сердце подпрыгнуло к горлу, и ладони затряслись. Фемид не любил самообман и в глубине души давно уже чувствовал, что все идет именно к этому. Все эти недоговорки Эрихтония, его долгие взгляды. Фемид не был ни слепым, ни дураком, и, что важнее — он не был против. Но что-то — наверное, то же самое, что вызывало у него дискомфорт при мысли о том, что Эрихтоний поселится у него — не позволяло ему сделать первый шаг. Он давно был один, по правде, он вообще никогда по-настоящему не был с кем-то. И сейчас ему было страшно рисковать — и упустить эту возможность он тоже боялся. — Это… приглашение на свидание? — на всякий случай уточнил он. Эрихтоний кивнул, глядя в свою чашку. — Оно самое. Ты мне нравишься, я думаю, это очевидно. Но я пойму, если ты захочешь ограничиться дружбой. Фемид помолчал, собираясь с мыслями. Даже кошмар вдруг перестал заботить его так же, как раньше. — Давай туда сходим, — тихо ответил он. — Завтра после работы? Я постараюсь закончить пораньше. Эрихтоний так очевидно просиял, что Фемиду стало еще более неловко, и он, поспешно допив чай, сбежал к себе. Работа всегда помогала ему отвлечься от лишних мыслей — помогла и сейчас, тем более, что Фанданиэль официально объявил об отставке, и все утро Совет потратил, обсуждая предложенную им кандидатуру преемника — нынешнего главу Элписа, Гермеса. Фемид о Гермесе ничего не знал, так что оказался одним из кандидатов на роль проверяющего: чтобы получить место в Совете, нужно было получить рекомендацию от того, кого Совет направлял понаблюдать за работой претендента на предыдущем месте. Но в конце концов выбор пал на Эмет-Селка; тот был явно недоволен этим решением, но спорить не стал и только попросил себе отсрочку в несколько недель, чтобы закончить работу, требующую присутствия в Амароте. Но к вечеру, по мере приближения свидания, тревога вернулась — тем более, когда Фемид увидел в коридоре дворца Лахабрею, обсуждающего что-то с Халмарутом. «Если у нас что-то получится, это сильно усложнит мою работу с ним», — подумал Фемид и тут же сам на себя разозлился. Это было просто смешно. Кто такой был Лахабрея? Просто другой член Совета. Почему Фемид вообще должен был оглядываться на него при выборе того, с кем ему строить отношения? Ему все-таки удалось уйти с работы пораньше. Они с Эрихтонием встретились в условленном месте и вместе спустились в кафе — небольшое полуподвальное помещение. Коллеги из Бюро не наврали, атмосфера действительно была романтическая — полумрак, букеты живых цветов и свечи на столах. Почти все столики были заняты парочками; Эрихтоний и Фемид устроились в углу, сели друг напротив друга. Пока обсуждали меню, это казалось обычным общением, какое они вели всегда, но как только официантка отошла, приняв заказ, оба вспомнили, что они на свидании, и сконфуженно замолчали. Тишину нарушил Эрихтоний: он нервно хмыкнул, почесал бровь. — Что ж, раз это не наши обычные вечерние посиделки в гостиной, я думаю, будет уместно поговорить о чем-то более личном? Я начну. Мне нравятся и девушки, и парни. Стражи Пандемониума — довольно закрытый коллектив, они живут вместе и делят друг с другом не только заботу о сидящих в клетках тварях, но часто и постель. Как и у всех, у меня там были романтические увлечения, и даже что-то серьезное — что сломалось, когда она узнала, что я сын Лахабреи. Так или иначе, когда ты спустился в Пандемониум, мое сердце было свободно, и, хоть я никого не искал, ты понравился мне с первого взгляда. Я даже думал о том, чтобы пригласить тебя на свидание, когда все это закончится, а потом узнал, что ты не просто расследователь Фемид, а член Совета Элидибус, и решил, что ты птица не моего полета. Фемид опустил глаза, рассматривая столешницу. — Знаешь, — тихо сказал он. — В этом и проблема. Члены Совета много работают, у нас нет времени бегать по свиданиям, но даже если удается — многих отпугивает этот статус. Повезло тем, кто был в отношениях еще до того, как занять пост. Те же, кто вошел в Совет молодыми и одинокими — я, Азем, Эмет-Селк — так и остались одни. Он замолчал, и тогда Эрихтоний взял его за руку. Это не было его первое прикосновение: Эрихтоний вообще часто выражал поддержку именно так — но это был первый раз, когда он не просто похлопал по плечу или мимоходом коснулся запястья, а по-настоящему взял за руку — крепко сжав, поглаживая ладонь большим пальцем. От этих прикосновений под кожей разгорался жар, и Фемид впервые задумался о том, что этот вечер имеет все шансы закончиться в постели. — Если честно, у меня вообще никогда не было того, что называют «серьезными отношениями», — признался он. — Я немного… медленный в этих делах, мне нужно долго узнавать кого-то, долго привыкать к нему. А я еще до Совета всегда много учился, потом работал, не было времени на сближение. Поэтому в какой-то момент я решил, что это не для меня. — Тогда вселиться к тебе было правильной стратегией, — улыбнулся Эрихтоний, и Фемид пожал плечами, не понимая, всерьез он или шутит. — Наверное. — На самом деле я не думал об этом, когда вселялся, — сказал Эрихтоний уже наверняка серьезно. — Ну, то есть… Я уже сказал, что ты понравился мне еще в Пандемониуме, ты был как луч света в его темных коридорах, невозможно было не обратить на тебя внимание. Но тогда я решил, что член Совета — это слишком. Как ты и сказал — этот статус отпугивает. Он помолчал, все еще сжимая ладонь Фемида. — Но я решил, что хочу хотя бы дружить с тобой. И когда ты пригласил меня к себе — я рассчитывал только на твою дружбу. Но потом я увидел, что твоя должность не определяет тебя, что вне ее мы с тобой не так уж сильно отличаемся. Мы говорим наравне, у нас одинаковые интересы, мы читаем одни и те же книжки. Мы примерно одного возраста. И в какой-то момент я понял, что это выходит из-под контроля, что я больше не могу отгораживаться мыслью о том, что ты член Совета, что я влюбляюсь в тебя, несмотря на это. Он замолчал, смутился — как будто это признание потребовало от него всех душевных сил. Фемид тоже молчал. В душе было смятение. Он не соврал — весь его романтический опыт ограничивался парой коротких связей еще во времена Академии, после чего он решил, что физическая близость без чувств ему не интересна, а узнать кого-то так хорошо, чтобы влюбиться, у него никогда не было времени. И вот сейчас судьба сама подбросила ему шанс, привела к нему того, с кем ему было комфортно, кто привлекал его. Дала ему возможность привыкнуть к Эрихтонию рядом. «Так что тебе еще надо, дурак?» — спросил себя Фемид и не нашел ответа. Смятение в душе никуда не делось — но после этого осознания там появилось и веселое, бесшабашное «будь что будет». Фемид поманил Эрихтония пальцем, будто хотел сказать ему что-то шепотом, а когда тот, поверив, наклонился — потянулся и прикоснулся губами к его губам. Они продолжили целоваться и позже — когда после кафе гуляли по парку, когда возвращались домой, и каждый поцелуй все сильнее и сильнее кружил Фемиду голову, так, что очень скоро он начал ощущать себя пьяным — хоть в их ужине не было ни капли алкоголя. Эрихтоний обнимал его, и Фемиду казалось, что под его ладонями нет плотной ткани робы, что он касается голой кожи — так сильно он ощущал эти прикосновения. Когда они добрались домой, поцелуи стали откровеннее. Губы Эрихтония скользили по его шее, прижимались к чувствительному месту на ключице. Непослушными пальцами Фемид расстегнул его робу и, ведомый этим головокружением, тоже принялся покрывать поцелуями темную кожу. Эрихтоний задрожал в его объятиях и отстранился. — Фемид, — его голос был немного хрипловатый. — Не то, чтобы я не думал об этом… Если честно, я представлял это чаще, чем было бы прилично признаться. Но у меня не очень много опыта с мужчинами. — Как и у меня, — Фемид пожал плечами. — Что же ты предлагаешь, пойти набраться опыта, а через несколько месяцев попробовать заново? Эрихтоний фыркнул, снова заключил его в объятия. Тоже принялся расстегивать его робу. — Пожалей меня, я не выдержу несколько месяцев. Я не хочу никого, кроме тебя. Я просто хотел, чтобы ты знал, что если я что-то сделаю не так… — То я скажу тебе, и мы попробуем еще раз, — прошептал Фемид. Больше они не разговаривали — прикосновения заменили все слова. Губы и ладони Эрихтония на его голой коже. Его горячее тело, сначала — прижавшееся к нему в объятии, потом — навалившееся сверху в кровати. Его рука внизу живота, его пальцы между бедер. Отсутствие стыда, желание раскрыться перед ним, сжать коленями его бока. Его губы, ловящие слетающие с губ Фемида стоны. Плечи, в которые можно было вцепиться пальцами, когда ощущения стали слишком сильными, слишком острыми, чересчур переполнили его — и вырвались в протяжном вскрике. На его узкой кровати вполне можно было поместиться вдвоем, и в конце концов Фемид лег на бок, лицом к окну. Он не собирался игнорировать Эрихтония или обижать его — но ему нужно было немного подумать. Это было так странно и непривычно — испытывать такое наслаждение, быть таким открытым, чувственным, доверяющим. Фемид не знал, дело в Эрихтонии или в его собственных эмоциях — но это была новая грань в его жизни, и в этот миг он жалел, что отказался от отношений, считая себя безнадежным. Теплая ладонь скользнула под его рукой — это Эрихтоний обнял его за талию, прижался грудью к спине. Спустя миг Фемид ощутил прикосновение губ: Эрихтоний целовал его плечи. — Все хорошо? — тихо спросил он. — Да, — ответил Фемид. — Да, все прекрасно, просто… Я же говорил, что я медленный. Мне нужно осмыслить это, привыкнуть к этим ощущениям и к тому, что я больше не один. — Но ты ведь не пожалел? Фемид покачал головой. Как он мог пожалеть, если только что он испытал бурю эмоций, которую раньше и представить себе не мог? — Ты словно светишься в темноте, — сказал Эрихтоний, а потом еле слышно добавил: — Ты такой красивый… Самый красивый на свете. Фемид вспыхнул. Ему не говорили таких слов. Он всегда думал, что его внешность ничем, кроме роста, не выделяется, и не привык получать комплименты. Чтобы справиться с этой неловкостью, он фыркнул: — Ну, ты не можешь этого знать. В одном Амароте несколько миллионов жителей, и, чтобы оценить каждого, тебе понадобилось бы… — Мы только что занимались любовью, и я пытаюсь выразить тебе свое восхищение! — возмутился Эрихтоний. — Ты можешь просто принять этот комплимент вместо того, чтобы быть таким отвратительно рациональным? — он уткнулся лбом в плечо Фемида. — Проклятье. При всех моих сложных отношениях с Лахабреей, я умудрился влюбиться в его версию помоложе. — Ну хотя бы посимпатичнее, — тихо сказал Фемид, нащупал его ладонь и поднес к губам. В ответ на этот поцелуй Эрихтоний сильнее прижал его к себе. — Давай спать. У нас будет еще очень много дней и ночей вместе. По крайней мере, я этого очень хочу. То ли усталость, то ли эмоциональное напряжение сыграли свою роль — и Фемид действительно ощутил, что глаза слипаются. В объятиях Эрихтония было так тепло, он чувствовал себя таким защищенным, что позволил себе поддаться и расслабиться. — Я люблю тебя, — услышал он шепот сквозь дремоту, но ответить и даже понять, снится ли ему, не успел, провалившись в сон Это было так странно — просыпаться в чужих объятиях. Эрихтоний спал, все еще обнимая его, и вместо того, чтобы смотреть в окно, Фемид выбрал свои несколько минут после пробуждения полежать спокойно с ним рядом, растворяясь в его тепле, слушая его ровное дыхание. Ему не хотелось уходить, не хотелось расставаться даже до вечера, внутри бушевал такой поток эмоций, что Фемид не знал, как вообще сможет работать сегодня — но в конце концов рациональность победила, и он нехотя выбрался из-под руки Эрихтония. Тот не проснулся, и Фемид остановился еще на полминуты, рассматривая его. Ночью Эрихтоний сказал, что он красивый, что светится в темноте. Фемид всегда считал, что у него довольно заурядная внешность — таких как он, бледных и беловолосых, совершенно незаметных на фоне белой стены, была треть Амарота, в одном Совете пятеро — кроме него, еще Эмет-Селк, Алтема, Дейдалафон и Набриалес. Ему самому всегда красивыми казались мужчины и женщины, которых Звезда раскрасила ярче, чем его — со смуглой кожей, с темными или рыжими волосами, с резкими чертами лица. Фемид не удержался — легонько погладил Эрихтония кончиками пальцев по щеке, и он улыбнулся сквозь сон. В холле Дворца Фемид встретил Лахабрею. Кивнул, проходя мимо. — Элидибус, — позвал тот. Фемид обернулся, смутно припоминая, что вчера вечером они с Эрихтонием целовались на улицах Амарота, где их легко мог узнать кто угодно, от членов Совета до Слов Лахабреи. — Что? — Мои сотрудники были на экспедиции в южном аграрном районе, докладывали о сильном локальном перекосе баланса. Говорят, там какие-то твари, явно кем-то созданные в обход Бюро Архитектора. Паштароту я уже сообщил, но хотел бы, чтобы ты тоже проверил. Я пришлю тебе координаты. — Конечно, — Фемид кивнул и пошел дальше, чувствуя спиной его взгляд. «Я становлюсь мнительным. Мир не вертится вокруг моих отношений». Не успел он начать работу, как дверь — без стука — открылась, и в кабинет вломилась Азем. Она вернулась из очередной экспедиции только позавчера и скоро собиралась в новую. — А, ты уже здесь, — радостно воскликнула она, отбросила за спину длинные темные косы и уселась прямо на его рабочий стол, подвинув документы. — Ты читал мой отчет? Что думаешь? — Ага, — невпопад брякнул Фемид. Отчет он пока не читал: Азем принесла его только вчера утром, а вчера у него голова была другим занята. Азем прищурилась, внимательно глядя на него. — Ты какой-то странный сегодня, — сказала она. — Как будто твои мысли где-то далеко. Непохоже на тебя. Если ты самозванец, подменивший нашего Элидибуса, лучше сам признайся, все равно же вычислю. Фемид улыбнулся. — Это все еще я, просто… ты права, мои мысли далеко. Азем присвистнула. — Ничего себе. А я-то думала, ты безнадежен. Ты обязательно должен познакомить меня с этой героиней, я хочу сводить ее в бар — за то, что превратила зануду-бюрократа в живого амаротинца. — С героем, — поправил Фемид. — Но я ему передам. — Без разницы, — Азем пожала плечами. — Но это после экспедиции. Вообще я к тебе по делу. Можешь дать мне сводку по балансу в квадранте пятьдесят три? Это остров… — Я знаю, — прервал ее Фемид. — Вроде бы там все стабильно, но надо перепроверить. Подожди немного. Он по привычке поправил стопку бумаг на столе, вышел из-за него и открыл дверь в боковую комнату, где помещалась лаборатория. Она была полна кристаллов, отображающих уровень света и тьмы в разных уголках Этериса: эту систему — два связанных магически кристалла, один из них — датчик, который помещается в нужное место и передает данные на второй — придумал не Фемид. Это было изобретение кого-то из предыдущих Элидибусов; благо, к должности прилагалась инструкция, и Фемид был за нее благодарен. Бесконечно носиться из конца в конец мира самостоятельно было бы довольно утомительно. Азем пошла за ним, но в лабораторию входить не стала: привалилась плечом к косяку двери. — Мне поговорить или помолчать? — Можешь говорить, — отозвался Фемид, разыскивая нужный кристалл. — Ты мне не мешаешь. — Так вот, — начала она, как будто продолжала рассказ с места, где ее прервали. — Поскольку ты не читал мой отчет, просто представь себе эфирную сущность в виде здоровенной кучи зловонной болотной грязи: я, конечно, немедленно назвала ее так, как она того заслуживала, но не уверена, что правильным домашним юношам вроде тебя стоит слышать такие слова… — Ты хочешь сказать, что я еще не весь твой лексикон слышал? — рассеянно отозвался Фемид. Кристалл пятьдесят третьего квадранта ровно посередине пересекала полоса, где мягкий белый свет соединялся с непрозрачной чернотой. — Все в порядке, можешь отправляться без опаски. — Спасибо, — сказала Азем. — А отчет все-таки прочти, там увлекательно. Прежде чем уходить, Фемид окинул ряды кристаллов долгим взглядом, чтобы убедиться, что все в порядке. — А это еще что такое? Один из кристаллов погас. Он не был залит чернотой, как бывало при сильном преобладании тьмы — просто стал непроницаемо-серым. Будто там, где находился связанный с ним датчик, ни тьмы, ни света не было вовсе. Фемид подошел к нему, взял в руку, рассматривая внимательнее. Насколько он мог ощущать, никакой поломки не было, они все еще были связаны. — Это плохо? — Азем тоже подошла, встала у него за спиной. — Я впервые такое вижу, если честно, — признался Фемид. — Такое ощущение, что плотность Эфира в точке недостаточна для измерений… Но такого не может быть. Он наклонился, вчитываясь в подпись под кристаллом. — «Элпис». Нет, это точно невозможно, уж там-то плотность Эфира всегда была выше нормы. Что-то сломалось. — Это же Элпис, — пробормотала Азем. — Может, второй кристалл какая-то тварь тамошняя сожрала. — Исключено, он находится на острове, куда творений не выпускают… Ерунда какая-то. Если бы связь оборвалась, я бы мог это отследить. — Эмет-Селк скоро отправится туда проверять кандидата на пост Фанданиэля, — сказала Азем. — Попроси его посмотреть. Фемид ярко представил, что именно скажет Эмет-Селк в ответ на такую просьбу, и усмехнулся: — Ну уж нет. Сам проверю. Он закрыл глаза, вызвал перед глазами образ весов — образ, который давно, с тех самых пор, как он вообще открыл в себе способность ощущать баланс света и тьмы, помогал ему визуализировать его. Чаши весов слегка покачивались, но находились в равновесии. — Я нигде не ощущаю сильных перекосов. — Значит, кристаллы поломались, — Азем пожала плечами. — Оно и неудивительно: скольким Элидибусам они служили? Фемид тоже пожал плечами, положил кристалл на место. Вернувшись в кабинет, написал на листке «Проверить датчик в Элписе» и бросил этот листок в общую стопку. К вечеру, когда он вернулся домой и там угодил в объятия Эрихтония, он перестал думать об этом. На следующее утро кристалл Элписа снова отображал свет и тьму — не в идеальном равновесии, тьмы там было чуть больше — но в приемлемом. Фемид долго вертел его в руках, не зная, что и думать, но в конце концов решил, что это какой-то временный сбой, и постарался выкинуть это из головы.