Их осталось трое

Время шло, и постепенно тревога сглаживалась, становилась менее острой. Ничего не происходило. Венат обещала катаклизм в «ближайшее время», но дни шли за днями, и это были самые обычные дни Амарота — без малейших признаков того, что надвигается что-то опасное. В конце концов Фемид настолько успокоился, что вернулся к планам на будущее. Эрихтоний перерисовал дом; держа в руках вторую версию чертежа, с ванной, Фемид пересчитал отложенные деньги. Прямо в процессе его застал Эрихтоний, обнял сзади, целуя в шею. — Ну что? Фемид улыбнулся. — На самом деле, я думаю, можно начинать выбирать участок. Не очень быстро — денег все еще недостаточно, если мы хотим хорошее место — но присматриваться к тому, где именно мы хотим жить, уже можно. Ты вот что хотел бы — парк, лес, водоем? — Я хотел бы жить там, где будешь ты, — прошептал Эрихтоний, зарывшись носом в его волосы. — Прости, я знаю, что это предсказуемый ответ… Но для меня это действительно не имеет значения. Мне кажется, мы везде будем одинаково счастливы. — Тогда выберу я, — в этом была какая-то особая прелесть: как будто проговаривая вслух, он становился немного ближе к своей мечте. — Я вот хочу водоем. Берег реки или одного из озер в окрестностях Амарота. Чтобы шумели волны и можно было купаться в жаркие дни. А рядом с домом разобьем цветочный сад… — А в самом доме, — подхватил Эрихтоний, — будет уютная гостиная со светлыми стенами и библиотека с мягкими креслами и высокими стеллажами… — С невысокими! — возмутился Фемид, и Эрихтоний тихо засмеялся. — Прости. Конечно, с невысокими. Хотя я готов хоть всю жизнь доставать для тебя книжки с верхних полок. Это небольшая цена за то, что тебя удобно носить на руках. Или… на весу держать. Фемид вспыхнул: последние слова заставили мысли о будущем доме повернуться в сторону, далекую от невинной — тем более, Эрихтоний принялся целовать его за ухом, а его ладонь, скользнув ниже, начала поглаживать живот. Фемид представил, как Эрихтоний прижимает его спиной к книжному стеллажу, задирает робу, заставляет обхватить ногами его талию, поддерживая за ягодицы… — Ладно, — проговорил Фемид сквозь участившееся дыхание. — Несколько высоких стеллажей можем поставить. Эрихтоний снова засмеялся, нащупал застежку штанов, и спустя миг его горячая ладонь коснулась голой кожи. В те дни у Фемида было полно бессмысленной бумажной работы: Совет запросил отчет о состоянии Эфира на ближайшем заседании, и Фемид скрупулезно облекал их с Эмет-Селком наблюдения в читаемую форму. Его это не раздражало: он любил все упорядочивать, собирать в таблицы, находить закономерности и делать выводы, поэтому он неспешно и в свое удовольствие готовил отчет, периодически заходя в лабораторию и окидывая взглядом кристаллы. Кристалл Элписа больше не демонстрировал никакого аномального поведения — как и все остальные. Когда он закончил вторую часть отчета, про закономерности, и подошел к месту, где должны были быть свежайшие числа, над его столом открылся небольшой портал, и оттуда вывалился свернутый листок бумаги. Фемид улыбнулся. Эрихтоний не умел создавать фамильяров, но способ передачи записок порталами освоил в совершенстве. Учитывая, что он мог даже трансформироваться — что демонстрировал в Пандемониуме — Фемид все чаще думал о том, что способности Эрихтония к магии скорее не малы, а просто неразвиты. В последнее время он даже размышлял о том, как бы это исправить, хотя Эрихтонию ничего не говорил — хотел предложить сразу конкретный план. Но сейчас он отложил бумаги и развернул записку. «Моя беседка победила. Не планируй ничего на вечер: мы обязательно должны отпраздновать это в кафе у фонтана, я приглашаю. Постарайся закончить работу до заката, я за тобой зайду». Фемид отложил записку, ощутив, как сердце забилось в радостном волнении. Эрихтоний так старался и так много работал ради того, чтобы ему поручили что-то самостоятельное. Беседку для восточного парка он проектировал всю последнюю неделю, работал по вечерам, разложив на кухонном столе чертеж и листки с расчетами и изгнав ради этого Фемида с его бумагами на диван. Бюро должно было выбрать среди предложенных вариантов лучший; Эрихтоний не рассчитывал победить, но старался, чтобы чертеж был как можно профессиональнее — хотел, чтобы его мастер оценил его прогресс. И вместо этого получил победу. Такого успеха ни он, ни Фемид не ждали, и это действительно стоило отпраздновать. До вечера Фемид просидел за отчетом, а потом решительно отодвинул бумаги, выбрался из-за стола, потягиваясь. Эрихтоний писал, что зайдет за ним, и стоило, наверное, выйти к центральному входу. Но не успев даже спуститься на первый этаж, в коридоре по пути к лестнице он услышал громкие голоса: — Знаешь, мне все равно, с кем ты встречаешься, меня беспокоит отсутствие у тебя каких-либо амбиций! — Мои амбиции — не твоя забота! Фемид остановился. Прижался плечом к стене. Однако. Кажется, Эрихтоний решил не ждать у входа, а подняться к нему, столкнулся с Лахабреей, и случилось именно то, чего он боялся — Лахабрея вспомнил, что сыновей нужно воспитывать. Вот только опоздал он уже на полжизни. — У меня была нормальная карьера в Пандемониуме, — резко продолжил Эрихтоний. — Не моя вина, что вы с Афиной все это разрушили, и мне теперь приходится начинать сначала! — Но ты не начал сначала, — возразил Лахабрея. — Ты пошел младшим подмастерьем в Бюро Градостроителя за гроши, просто чтобы дома не сидеть, а сам решил выехать в светлое будущее на шее Элидибуса! — А, так все дело в Элидибусе! — Эрихтоний повысил голос. — Просто скажи, что у тебя до сих пор зуб на него из-за расследования! — Мне нет дела до Элидибуса и нет разницы, с кем ты живешь, я уже сказал. Меня беспокоит только, что это член Совета. Ты должен сам стремиться к должности в Совете, сам пытаться достичь чего-то. Готовить ему еду и делать массаж после работы — не та жизнь, которую я хотел бы для своего сына. — Но меня устраивает моя жизнь! — крикнул Эрихтоний. — Я не стремлюсь к карьерным высотам — ну и что? У меня есть работа, способная меня прокормить, и какое мне дело, что она не такая престижная, как ты хотел бы? Я счастлив сейчас, и мне плевать, что ты думаешь об этом! Ты, скажем честно, не самый авторитетный советчик в вопросах семейных отношений! Повисла тишина — похоже, последним замечанием Эрихтоний все-таки смог уязвить отца. Фемид сделал глубокий вдох, потом вышел из-за поворота. — Привет, — улыбнулся он Эрихтонию — тот, только что хмурившийся, тоже улыбнулся в ответ. — Здравствуй, Лахабрея. Я не помешал? — Нет, — ледяным тоном ответил Лахабрея, переводя взгляд с него на сына и обратно. — Ты уже уходишь? Разве тебе не нужно подготовить отчет о ситуации с Эфиром? Фемид улыбнулся еще более безмятежно. — Я почти закончил, я жду только некоторых данных от Эмет-Селка, он обещал дать их завтра утром. Пользуясь случаем, напомню, что ты мне не руководитель. Не нужно контролировать мою работу. Еще секунду они буравили друг друга взглядами, потом Лахабрея отступил на шаг. — Приятного вечера, — бросил он и ушел через портал — только закрылся за ним темный разрыв в пространстве. Эрихтоний подошел к Фемиду, обнял его, прижался губами к виску. — Ты все это слышал, да? — Не все, только окончание, — признался Фемид, и Эрихтоний вздохнул. — Я столкнулся с ним и сдуру, от большой радости, ему тоже похвастался… А он начал говорить, что если бы я остался в Пандемониуме, то уже был бы хранителем ключей, там после гибели Адгистис вакансия открылась. Дескать, я променял перспективы на мелкую должность, чтобы угождать тебе. Я, конечно, не стерпел и ответил… Если честно, я ожидал чего-то подобного, правда, не думал, что он со стороны карьеры зайдет, это было изобретательно. Впрочем, в Пандемониум его, мы собирались праздновать. Столик я заказал. Не будешь брать белую маску? Фемид покачал головой. — А что мне скрывать? Тоже мне, сенсация — Эмиссар Элидибус празднует в кафе первый успешный проект своего любимого на новой работе. Такое даже самых закоренелых сплетников увлечет от силы на полчаса. Эрихтоний улыбнулся, взял его за руку, и они вместе отправились к кафе. По пути Эрихтоний успел рассказать о том, какие проекты представили конкуренты и почему выбрали именно его — «Мне сказали, что мой чертеж идеально вписывается в общий стиль строений в парке, видишь, не зря я туда ходил, чтобы на месте посмотреть!» Фемид слушал, ощущая, как неприятный разговор отца и сына растворяется в тихой радости. Он был счастлив, когда чего-то достигал. Но оказалось, что переживать успехи того, кого любишь — не меньшее счастье. Они добрались до кафе, где их усадили за столик у самого фонтана — так, что журчащая вода скрывала голоса окружающих, создавая впечатление, что никого рядом нет, что они здесь лишь вдвоем. — Так что теперь ее поставили в очередь на творение, и когда наконец создадут, я обязательно еще туда тебя свожу, — глаза Эрихтония горели. — И мне дали премию! Если позволишь, я бы отложил ее в твои сбережения на дом. Мы и так живем большей частью на твои доходы, не хочу, чтобы создавалось впечатление, что я действительно к тебе на шею взгромоздился. — Тебя все-таки задели его слова, — тихо сказал Фемид. — Конечно, задели, — не стал спорить Эрихтоний. — Это был такой подлый удар, он как будто знал о всех тех сомнениях, которые мучили меня до того, как мы начали отношения. Я ведь действительно очень много думал об этом — о разнице в статусе, деньгах, о том, что я смогу дать тебе взамен. — Это все чушь, — сказал Фемид. — Он сам, напомню, женился не на другом члене Совета. Мне никогда даже в голову не приходило считать, кто из нас больше дает другому — мне достаточно того, что ты делаешь меня счастливым, и я пытаюсь отвечать тем же. Эрихтоний закусил губу. — И это тоже. Я люблю тебя, я пытаюсь заботиться о тебе, делать твою жизнь легче. Хотя бы тот же массаж — ну да, мне приятно, когда ты расслабляешься, когда напряжение уходит из твоего тела, не говоря уж о том, какое удовольствие мне самому приносят прикосновения к тебе. Но он так говорил, как будто это унизительно. Как будто я должен стыдиться этого. Хотя я не понимаю, что плохого в любви и том, чтобы показывать эту любовь. Как по мне, унизительно — это ненавидеть свою жену до того, что готов убить ее, но все равно не разрывать брак, потому что это плохо для репутации. Он замолчал. Фемид положил ладонь поверх его руки, принялся поглаживать пальцами по запястью. — Я думаю, его просто бесит, что я сам решил, кого мне любить, — наконец произнес Эрихтоний. — Они с Афиной всю жизнь решали все за меня. Чему мне учиться, во что верить, с кем общаться. Даже работу в Пандемониуме я начал с подачи Афины. И только тебя я выбрал сам, без чьей-либо указки. — Эрихтоний… — начал Фемид и замолчал, не зная, что правильно будет сказать. Тот неожиданно улыбнулся. — Я все-таки дурак. Позвал тебя радость праздновать, а сам только и делаю, что жалуюсь на отца — хотя я давно уже вырос, и его слова должны значить для меня не больше, чем шум этого фонтана, — он сдвинул ладонь, переплетая пальцы с пальцами Фемида. — Скажи мне, сердце мое, ты мной гордишься? — Очень, — искренне ответил Фемид. — Архитектура — это ужасно сложно, я когда-то выбирал между Бюро Градостроителя и Администратора, но решил, что у меня ни таланта, ни достаточного вкуса для первого. А ты справился. Я не могу дождаться момента, когда буду идти по Амароту и видеть вокруг дома, мосты и площади, спроектированные тобой. Эрихтоний тихо засмеялся. — Ну, до этого еще очень далеко, но я стараюсь. И я хочу, чтобы ты разделил со мной и все будущие моменты моего успеха. И когда-нибудь в далеком будущем, когда меня будут чествовать как лучшего архитектора Амарота, я обернусь к толпе, протяну руку и скажу: «Это все благодаря Эмиссару Элидибусу, его непоколебимая поддержка…» Ну что ты смеешься, думаешь, не будет такого? — Верю, что будет, — искренне ответил Фемид. Слова Эрихтония кое о чем ему напомнили, но он так и не решился начать нужный разговор. Они поужинали, потом отправились на прогулку по центру города — а Фемид все еще размышлял о том, как лучше об этом заговорить. В конце концов они добрались до набережной. Там была организована стихийная танцплощадка: группа музыкантов играла что-то легкое, а амаротинцы, разбившись на пары, кружились под музыку. Вокруг собралась толпа: то и дело некоторые танцующие приглашали кого-то из зрителей. Фемид и Эрихтоний тоже остановились посмотреть, а потом Фемид, поддавшись какому-то непонятному даже ему самому порыву, протянул Эрихтонию руку. — Я не умею танцевать, — испугался тот, но его взгляд искрился смехом. — Я тоже. Ну и что? Как будто это здесь хоть кому-то мешает. Эрихтоний поддался. Они вышли в центр площадки, Фемид положил руки ему на плечи, Эрихтоний — на его талию. Слушая музыку, двигаться в ее ритме оказалось удивительно легко, и Фемид ощутил, как его сердце тоже закружилось, воспарило, поднимаясь все выше и выше. Эрихтоний наклонился к его уху: — А этой сенсации сплетникам на сколько хватит? — Не знаю, — ответил Фемид. — Мне все равно. Его сердце ощущалось легким, как перышко. Он был так счастлив. И это безмятежное, не омраченное ничем счастье заставило его прекратить искать нужного момента или правильного начала разговора. — Эрихтоний… Ты никогда не думал о том, чтобы заключить брак? Его руки дрогнули, он на секунду замешкался, выпав из ритма — но тут же восстановил его. — Если честно, — негромко ответил, — постоянно думаю. Постоянно представляю, как мы счастливы вдвоем — годы, десятилетия, пока не состаримся и не уйдем к Звезде вместе, не размыкая рук. Но я же помню, что ты немного медленный в таких делах, поэтому я не хотел… — Я медленный, — согласился Фемид. — Поэтому я и спрашиваю заранее. Пока мы все спланируем. Пока смиримся с мыслью, что нам придется пригласить Лахабрею. Пока купим участок и сотворим дом, чтобы нам было куда прийти уже в статусе супругов. Это ведь в несколько дней и даже недель не уложишь. Эрихтоний хотел ответить — и тут у них над головой зажглись огоньки, запущенные кем-то из зрителей. Красные, синие, зеленые, желтые — всех цветов, они сверкали и переливались над головами, словно упавшие с неба звезды. И тогда Эрихтоний просто крепко его обнял, прижал к себе. Фемид уткнулся лицом в его грудь и закрыл глаза. Это был такой счастливый вечер, самый счастливый, что у них был. Их последний счастливый вечер.