Их осталось трое

Это было страшнее, чем в любых донесениях. Дома в Амароте строились без расчета на то, что с неба на них будут падать сгустки пламени. Дома в Амароте пылали, как сухая полевая трава, за считанные часы выгорая полностью, оставляя после себя лишь каменный скелет внешних стен — который очень быстро разрушался, когда земля под ним или рядом расходилась трещиной. Дворец Совета выгорел от шпиля и до четвертого этажа, где пламя наконец удалось остановить, но наверх все равно не пускали, перегородив главный вход баррикадой из мебели. Под дворцом Совета простирались глубокие и хорошо защищенные подвалы; в лучшие дни там располагался архив, сейчас там жили члены Совета, служащие дворца и многие жители окрестных улиц. Эрихтоний пришел ко дворцу в числе таких жителей. На его боку висел меч, принесенный Фемидом в первый день прихода бедствия в Амарот, на плече — сумка. В руках он нес ребенка, маленькую соседскую девочку — кажется, ее семья жила несколькими этажами ниже. Остановившись во дворе, он долго смотрел на верхние этажи дворца — те отвечали слепыми взглядами закопченных окон. Потом повернулся, передал девочку матери — и тогда Фемид подошел к нему, и они обнялись прямо там, среди новоприбывшей толпы. — Я так рад, что ты цел, — прошептал Эрихтоний, гладя его по волосам. — Вы же сражаетесь, я по пути видел кого-то из ваших, женщину с луком, я ее не узнал, которая отводила чудовище в сторону от группы людей. — Если с луком, это, наверное, Алтема, — сказал Фемид и тоже обхватил его обеими руками. — Я тоже так рад. — Мы подумали, что подвал под нашим домом недостаточно надежный, да еще и выход только один. Если дом рухнет, мы окажемся похоронены в нем. Решили перебраться сюда. В ответ Фемид обнял его крепче. Страх немного отступил. Когда Эрихтоний находился рядом — защитить его было проще. Рядом раздалось покашливание. Фемид повернул голову. — Извините, что прерываю, — сказал Лахабрея, и в его голосе не было враждебности. — Но там Азем ждет Элидибуса на патрулирование, просила поторопить. Фемид разжал руки, отстранился. — Я вернусь через несколько часов, — сказал он и, уходя, услышал за спиной продолжение разговора: — А ты ищи себе в подвале место получше, пока такая роскошь вообще доступна. — Я тоже рад, что ты в порядке, папа. Азем ждала его на соседней улице. Топор она взвалила на плечо, тяжелые темные волосы, обычно заплетенные в косы, собрала в пучок на затылке. — Ты заснул, что ли? — спросила она. — Минут десять жду. — Эрихтоний пришел, — ответил Фемид, поправляя щит за спиной. Азем присвистнула. — Так может, возвращайся к нему? Я сама пройдусь? Фемид покачал головой — с трудом, потому что предложение было соблазнительное. — Нет, пойдем. Это и его безопасность тоже. Город в поисках чудовищ патрулировали не только члены Совета, но членам Совета достался центральный квартал — до сих пор самый густонаселенный, что значило, что и монстров здесь появляться будет больше. Откуда эти монстры берутся, поначалу не понимал никто. Они не были похожи ни на какие творения из Элписа и даже Пандемониума, в поднятых архивах Бюро Архитектора таких тварей тоже не нашли. Но потом патрулирующие заметили закономерность. Монстры не искали амаротинцев — они сразу появлялись рядом с ними. Стоило нескольким испуганным, паникующим, загнанным в угол амаротинцам оказаться в одном месте — рядом с ними непременно возникало чудовище. Ответ был таким простым, очевидным и таким ужасным, что никто не говорил об этом вслух. И как с этим бороться, тоже никто не знал, поэтому они просто убивали одну тварь за другой, спасали амаротинцев, отводили в безопасные места — где они успокоились бы и, движимые паникой и отчаянием, перестали бы творить этих тварей. Фемид и Азем шли молча. Оба устали, и праздные разговоры стали казаться чрезмерным усилием. В какой-то момент Азем вытянула руку. — Там! Фемид обернулся. К стене дома дальше по улице прижималась семья — мужчина, женщина, двое подростков. Мужчина, раскинув руки, пытался спрятать за спиной остальных, защитить их от чудовища — огромного темно-бурого червя с длинными острыми зубами. — Эй, ты! — крикнула Азем и помчалась навстречу червю с топором наперевес. Фемид на долю секунды отстал от нее: он сорвал со спины щит, обнажил меч и тоже побежал за ней. Тварь не сразу осознала новую опасность, так что Азем успела нанести ей сильный удар — но лезвие топора соскользнуло с плотной шкуры, оставив лишь царапину. Азем, кажется, это разозлило еще сильнее, она издала боевой клич и принялась наносить беспорядочные удары куда придется. Червь наконец обратил на нее внимание, повернулся к ней головой и кинулся навстречу; Азем отпрыгнула, а хвост твари взметнулся в воздух и чуть было не обрушился на все еще стоящую у стены семью — но Фемид успел перехватить удар щитом, отбросил хвост — мышцы заныли, это было все равно, что пытаться отбросить гору — и, поднырнув под ним, смог ударить червя мечом в незащищенное брюхо. Его колющий удар достиг цели, плоть с отвратительным хлюпаньем разошлась, и на камни потекла вонючая жижа, заменяющая чудовищу кровь. Червь заметался, выбил хвостом несколько чудом уцелевших окон в доме рядом, попытался уползти — но Азем была начеку. Воспользовавшись паникой твари, она дождалась момента, когда та удобно подставила шею — и тогда одним сильным ударом перебила ей хребет. Из раны на шее «кровь» червя забила фонтаном; Фемид успел отпрыгнуть, но Азем окатило с головы до ног. — Фу! — воскликнула она, оглядывая свою робу. — Как будто у нас много воды, которую можно тратить на мытье и стирку. Какая гадость. Фемид пнул червя носком сандалии — тот казался дохлым. — Спасибо, — обратился к ним отец семейства, обнимая родных. — Оно бы сожрало нас, если бы не вы. Фемид окинул их взглядом. Мужчина средних лет, его хрупкая жена, две заплаканные девочки — постарше и помладше. Кто из них, не сумев обуздать свой страх, сотворил на их головы это бедствие? — Мы из Совета, — сказала Азем, закончив оценивать ущерб. — Элидибус отведет вас в безопасное место. — А ты? — спросил Фемид, и она скривилась. — А я к реке. Если я явлюсь в убежище, не отмывшись от этого аромата, меня выгонят. Фемид кивнул, поманил семью за собой и повел обратной дорогой. Из реки нельзя было брать воду для питья — по ней плыли обгоревшие обломки, а иногда даже тела погибших — но, в отсутствие альтернатив, в ней все еще можно было мыться и стирать вещи — если, конечно, ты мог защитить себя от бродящих по берегам чудовищ. Фемид отвел семью к убежищу, потом вернулся к патрулированию. На половине пути его нагнала Азем. С ее волос и робы текла вода, но внутренностями червя от нее больше не воняло, так что она выглядела куда более довольной. Крупных стычек больше не было: они убили с десяток мелких чудовищ, порождений страхов прячущихся, и вернулись обратно. Вместо них обходить центральные кварталы отправились Митрон и Логриф; Азем помахала Фемиду рукой и растворилась в толпе, он же отправился в подвал. Его матрас лежал в углу самой большой комнаты, бывшего архива. Здесь не было никакого уединения, но члены Совета намеренно решили ночевать в одном месте — чтобы не искать друг друга при необходимости по всему подвалу. Фемид двинулся по помещению, обходя сидящих и лежащих на полу амаротинцев; рядом с его матрасом теперь лежал еще один, а на нем сидел Эрихтоний, расположившись так, чтобы отгородить его от толпы. — Привет, — он улыбнулся. — Мне показали, где ты спишь, и я устроился рядом. Фемид упал на свой матрас, тут же угодив в его объятия. Ничего не изменилось — Эрихтоний все еще был таким заботливым, его близость наполняла душу таким теплом, что даже отчаяние — его постоянный спутник в последнее время — немного отступило. Эрихтоний погладил его по голове, поцеловал закрытые глаза. — Ты такой измученный… Принести тебе поесть? Там во дворе овощи в большом котле варят, я могу сходить… Фемид покачал головой. — Я посплю. Разбуди меня, если кто-то будет меня искать, хорошо? Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как губы Эрихтония страдальчески искривились. Главными чувствами для него в этих днях — Последних Днях, как очень быстро начали называть их; Фемиду не нравилось слово «последние», но спорить не было сил — были страх и усталость. Он все время боялся — хоть и пытался держать себя в руках, не позволять себе доходить до таких глубин отчаяния, чтобы его магия творения обратилась против него. Боялся за себя, за окружающих, за вечно безрассудную Азем, за Эрихтония, за родителей и сестру — они так и не ответили на его записку, и если и добрались до Амарота, он об этом ничего не слышал. Он все время что-то делал. Куда-то бежал, принимал какие-то решения, с чем-то сражался, кому-то помогал. Ему редко удавалось поспать больше трех-четырех часов в сутки и поесть не на ходу; впрочем, в таком же режиме существовали остальные члены Совета, так что жаловаться на несправедливость не приходилось. Ему было даже проще, чем остальным — он, по крайней мере, был молод и полон сил. У Лахабреи от такого режима начались проблемы с сердцем, Игейорм страдала от головных болей, Набриалес и Паштарот жаловались на ноющие кости и суставы, но никто из них не пытался саботировать свои обязанности. Город погибал. Через три недели после начала Последних Дней население, по оценкам, сократилось на треть — многие сгорели в домах, не в силах выбраться, многие были убиты чудовищами. Оставшиеся выживали как могли — при свечах (электростанцию, несмотря на все принятые меры защиты, метеоритный дождь уничтожил в первые же дни), в условиях жесткого ограничения воды и пищи. А еще была проблема с детьми. Если взрослые могли как-то держать себя в руках, то дети боялись, не поддаваясь никаким увещеваниям. А рожденные из их страхов твари были причудливыми и опасными, несколько раз такие уже появлялись прямо посреди убежища — и несмотря на молниеносную реакцию членов Совета, успели унести несколько десятков жизней. Детей развлекали и отвлекали как могли, успокаивали, к этому подключались все вокруг — но это пугало уже тех, кто привык видеть убежище как относительно безопасное место, и они тоже создавали чудовищ. Однажды днем, вернувшись с очередного патрулирования, Фемид заметил, что Эрихтоний разговаривал с Лахабреей — но они не ссорились, поэтому он не стал к ним подходить. Отстоял очередь за едой — ее готовили на кострах во дворе, сегодня это была каша из какого-то незнакомого ему злака с мясом. Взял две тарелки, издали показал их Эрихтонию и спустился вниз, к своему матрасу. Эрихтоний подошел через несколько минут. Взял вторую тарелку, подмигнул и достал из сумки бумажный сверток, в котором обнаружилась горстка орехов. — Я тут одной семье последние два квартала дойти помог, а они со мной в благодарность поделились. Фемид… У него была странная интонация, и Фемид насторожился. — Что? Эрихтоний немного помолчал. — Я думаю, я должен вернуться в Пандемониум. Повисло молчание. Потом Эрихтоний опустил глаза, провел ложкой по тарелке. — Там относительно спокойно, только трещины в земле. Огонь с неба сыпется на Элпис, чудовищ тоже почти нет — у стражей нервы крепкие. Но из-за землетрясений ломаются клетки и вырываются на волю обитатели самого Пандемониума. Рук не хватает, а у меня есть все необходимые навыки… — Это Лахабреи идея? — спросил Фемид, не чувствуя собственных губ. Эрихтоний покачал головой: — Нет, моя. У него я только про ситуацию уточнил. Фемид, я… Я знаю, что тебе спокойнее, когда я рядом. И я сам хочу быть рядом с тобой больше, чем там. Но я хочу приносить пользу. Сейчас, когда ценен любой, кто способен делать что-то на благо других, я должен использовать свой опыт там, где он нужнее всего. Ты же знаешь, какие твари там сидят, насколько они опасны. Их необходимо удержать в клетках, что бы ни происходило снаружи. Повисло молчание. Фемид ковырял ложкой еду — аппетит пропал совершенно. Он знал, что Эрихтоний прав. И знал, что это эгоизм — пытаться удержать его. Но это было так больно. Почти так же больно, как в день, когда это все началось. Ему хотелось умолять остаться, быть рядом, под его щитом — но он заставил себя улыбнуться. Это была самая мучительная улыбка в его жизни. — Я… все понимаю. Я тоже сейчас ставлю свой долг члена Совета выше своих чувств. Но пообещай мне, что не будешь рисковать. Что попытаешься — я понимаю, что глупо об этом просить, тем более сейчас и в Пандемониуме, но все-таки прошу — быть в безопасности. — Обещаю, — без колебаний ответил Эрихтоний, поймал его ладонь, прижал к губам. — Сердце мое… Мы переживем это и снова будем вместе, и тогда ничто не сможет нас разлучить. Фемид смотрел на него и надеялся, что он не чувствует, как сильно дрожит его рука. Он обещал Эрихтонию навещать его в Пандемониуме, но никак не мог выкроить даже нескольких часов. Патрулировать становилось сложнее из-за рухнувших зданий и их обломков. Свободно передвигающихся по городу амаротинцев было меньше, чем в первые дни и недели, но монстров меньше не становилось. Какое-то время никто не понимал, откуда они лезут, а потом Халмарут нашел подвал, полный мертвецов: здание над ним рухнуло, и все, оказавшиеся в ловушке под обломками, просто задохнулись. Это была медленная, мучительная смерть; ужас, переживаемый этими амаротинцами, мог наводнить чудовищами половину города. В один день Фемид отправился на патрулирование с Фанданиэлем. Тот использовал в бою кинжал, полагаясь больше на ловкость и скорость, чем на силу; Фемид смотрел, как он сражается с мелочью, и вспоминал, как однажды увидел его трансформацию. Та жизнь сейчас казалась такой далекой, что он с трудом мог поверить, что действительно пережил это, а не прочитал в какой-нибудь книге. — Я все-таки думаю, что причина происходящего — остановившиеся эфирные потоки, — сказал Фанданиэль по пути обратно. — И если бы мы нашли способ их запустить… — Как? — устало спросил Фемид. — У нас больше нет магии, а значит, способа влиять на Эфир. Мы в тупике. Фанданиэль промолчал, хотя по его лицу Фемид видел, что такой ответ его не устраивает. Вернувшись к убежищу, Фанданиэль отправился искать остальных членов Совета, а Фемид вдруг решил — сегодня. Сейчас. Если он действительно этого хочет, нет смысла ждать удобного момента, его точно не будет. — Скажи, что я ушел в Пандемониум по личному делу, — крикнул он Фанданиэлю в спину. — Вернусь через три часа. Порталы, как и вся остальная магия, были недоступны, но стационарные кристаллы перемещения все еще работали — видимо, их связь с Эфиром была стабильнее, чем магия амаротинцев. Используя такой, чудом устоявший на площади в паре кварталов от убежища, Фемид перенесся сначала в Элпис — тот оказался разрушен полностью, выгорело все, не осталось ни травы, ни водоемов, ни творений, только плоская, покрытая пеплом поверхность летающих островов. Стараясь не вспоминать отдых здесь с Эрихтонием, Фемид дошел до спуска в Пандемониум. Что ж, по крайней мере, Эрихтоний не обманул, пытаясь его успокоить. Пандемониум стоял и выглядел не очень-то пострадавшим — особенно по сравнению с Элписом и самим Амаротом. Ворота были сорваны с петель и перекручены, под ногами змеились трещины, и трещины пошли по стенам крепости — но сама крепость стояла, и не похоже было, что она собиралась обрушиться. Он подошел ко входу, толкнул тяжелую дверь. В холле никого не было: Фемид двинулся дальше наугад и в первом же зале наткнулся на двух девушек-стражей. — Привет, — сказал он, подходя. — Я Эрихтония ищу. Их взгляды скользнули по красной маске, потом одна из них сказала: — Я позову его. Он на втором ярусе, вроде бы, был. Она ушла. Вторая переступила с ноги на ногу. — В Амароте совсем плохо, да? Мы поднимались в Элпис, и то, что с ним случилось… — Не настолько, — ответил Фемид. — Но довольно плохо. А вам Лахабрея не приносит новости? — Он ничего не говорит, — девушка скривилась. — Только смотрит, все ли здесь в порядке. Почему-то вспомнилось, что Лахабрее на пять лет запретили появляться в Пандемониуме, и Фемид вздохнул. Сейчас явно был не лучший момент, чтобы слепо следовать букве закона. Вдали послышались шаги, и в зал вбежал Эрихтоний. Он ни о чем не спросил, ничего не сказал — просто сразу заключил Фемида в объятия. — Ты все-таки пришел… — Да, — Фемид улыбнулся. — Я же должен был проверить, все ли с тобой хорошо. Эрихтоний взял его за руку, повел за собой — к выходу из зала, по темному коридору. В конце этого коридора он толкнул неприметную дверь. — Сейчас, — он зажег свечу, и Фемид увидел, что они находятся в крошечном помещении без окон. На полу лежали матрас и еще какие-то вещи; Эрихтоний поставил свечу на полку слева от входа и закрыл дверь. — Это бывшая кладовая, а теперь моя комната. Видишь, как я хорошо здесь живу — у меня отдельные покои! Фемид не улыбнулся. Он сел на матрас и только тогда позволил себе немного расслабиться. — Что вы едите? — спросил он. — После той истории с Гефестом Гегемона — она теперь формально глава Пандемониума — распорядилась набить кладовые припасами на случай, если Пандемониум снова окажется в изоляции. Именно это нас спасает сейчас. Доставить-то сюда ничего невозможно. Фемид вздохнул. — А в целом как? Эрихтоний пожал плечами. — Более-менее нормально. Несколько нижних ярусов завалило, на верхних тоже завалы случаются, да из клетки каждый день хоть кто-то да убегает — но это все равно легче, чем было в Амароте. Хотя, может, дело в том, что здесь я чем-то полезным занят, а не просто сижу все время в убежище, беспокоясь о тебе. Он провел ладонью по щеке Фемида, заправил за ухо прядь волос. Коснулся большим пальцем губ, потом наклонился и поцеловал — легко и нежно. — Но я все равно беспокоюсь. И скучаю. Я держусь на надежде на то, что когда-нибудь это закончится. Это не может длиться вечно. Его губы переместились на щеки Фемида, с них скользнули ниже — к шее, к ключицам в вырезе робы. Сначала легкие, поцелуи становились все более горячими и жадными, и Фемид не успел оглянуться, как оказался прижат к матрасу его телом, как его пальцы крепко, почти до боли, сжали бедра. Дыхание участилось. Он давно нормально не спал, но его тело все равно отзывалось на эти прикосновения — жаром, дрожью, тяжестью внизу живота. Когда Эрихтоний еще жил в убежище Совета, несколько раз они ласкали друг друга руками — когда у обоих (преимущественно, у Фемида) были силы и желание. Их матрасы удобно лежали в углу, и в ночной темноте они могли, спрятавшись под одеялом, доставить друг другу немного удовольствия, заглушая стоны поцелуями. Но с тех пор все стало хуже, и, спускаясь сюда, Фемид об этом не думал — хоть и хотел. Он ужасно измучился и мало спал в последние несколько дней — но любовь Эрихтония, его страсть не утомляла его. Наверное, сквозь серую пелену страха и усталости ему просто хотелось снова почувствовать себя живым. — Я же грязный, — прошептал он, и успевший стащить робу с его плеч и сейчас покрывающий поцелуями грудь Эрихтоний засмеялся. — Ты серьезно? Это то, что беспокоит тебя? Ну, я не чище. А у нас тут катаклизм мирового масштаба, а не мирный вечер в нашей уютной квартирке. Он немного помолчал. Провел пальцем по его груди, прикоснулся к соску — Фемид ощутил острый всплеск желания и не смог сдержать резкий вздох. — Если ты думаешь, что меня это смущает, то нет. Ты все равно прекрасен, и я все равно непреодолимо хочу тебя, — он спустил ткань еще ниже, принялся целовать впалый живот. Фемид запустил ладонь в его волосы, второй начал поглаживать по плечам. Его самого тоже не смущали ни эта кладовая, ни этот матрас, ни то, что Эрихтоний был, пожалуй, не чище его. Если они выживут, то обязательно примут ванну вместе — с ароматическим маслом и лепестками цветов. Он помог Эрихтонию раздеться, откинулся на матрас, увлекая его за собой. Горячее тело прижалось к нему, но Фемиду казалось, что он и сам горит. Он откинул голову, подставляя шею под поцелуи, пальцы Эрихтония обхватили его член, и каждое их движение вырывало из его горла хриплый стон. Хотелось ощутить его внутри, но у них не было ни смазки, ни магии творения, чтобы создать ее. Но Эрихтоний почувствовал степень его желания, прижался бедрами к его бедрам, обхватил ладонью оба члена разом, размазывая по ним выступившую смазку. Фемид отвел его руку в сторону — ему хотелось сделать это самому, хотелось ощутить, как, подчиняясь движениям его ладони, они разделят это наслаждение на двоих. Его рука была меньше, она не могла обхватить оба, но этого было достаточно — Эрихтоний толкался бедрами ему навстречу, и этих толчков и собственных пальцев Фемиду хватило, чтобы достичь пика. Спустя минуту до вершины дошел и Эрихтоний, бессильно навалился сверху, пытаясь отдышаться. Теперь они были уж точно не чище, чем начинали, но оба ни о чем не жалели. Отдышавшись. Эрихтоний набросил робу на голое тело и на минуту вышел. Вернулся он с мокрым полотенцем, и Фемид вытер сначала себя — от прикосновения влажной ткани к разгоряченной коже он вздрогнул, хотя это и не было неприятно — потом помог вытереться Эрихтонию. Потом они легли рядом, тесно прижавшись друг к другу, переплетя руки и ноги. Тело Эрихтония было горячее, но Фемида все равно то и дело бросало в дрожь. Здесь, оказывается, было сыро и холодно — но он не замечал этого, пока Эрихтоний отвлекал его. После пережитого наслаждения тело наполнилось расслабленной истомой, невыносимо клонило в сон, хотя он понимал, что его время истекает, что скоро ему нужно будет идти обратно. — Спи, — сказал Эрихтоний, будто подслушав его мысли. — Отдохни немного. Ничего там без тебя нового не случится. — Не могу, — ответил Фемид, уткнулся лбом в его плечо, закрыл глаза. — Я сказал, что меня не будет три часа. Пока я здесь, кто-то делает мою работу. — Я разверну их всех у ворот. Лахабрею — с особенным удовольствием. Мягкая ладонь коснулась его волос, принялась ласково поглаживать. Фемид ощутил, что засыпает. Нужно было встать, одеться, не позволять себе таких слабостей — он, в конце концов, действительно не собирался никого подставлять — но непреодолимая усталость навалилась на него, придавила к этому матрасу. Невозможно было даже глаза открыть — не то что встать. Он почувствовал, как Эрихтоний укрывает его одеялом — а потом перестал что-либо ощущать. Проснулся он часов через пять и, осознав это, сразу понял, что произошла катастрофа. Фемид сел на матрасе, протер глаза. Эрихтоний сидел рядом, рисовал что-то карандашом в лежащем на коленях альбоме. — Ты хоть немного отдохнул? — мягко спросил он. Фемид пожал плечами. Он чувствовал себя разбитым, хотел упасть обратно и спать дальше — но поступить так было бы еще хуже. Он отыскал свою робу, натянул на голые плечи. — Мне нужно возвращаться. Теперь уж точно. Эрихтоний опустил глаза, но Фемид успел заметить мелькнувшую в них боль — и решил не спрашивать. Ему тоже не хотелось снова расставаться, но с этим они оба ничего сделать не могли, а раз так, какой смысл был ковырять эту рану? Он отвел взгляд — и заметил книгу у изголовья матраса. — О, это же тот самый детектив про офицера Бюро Администратора, который боролся с призывом, — удивился он, и Эрихтоний улыбнулся. — Да, я взял его, когда уходил из квартиры. Я его дочитал уже, но… Эта книга дорога мне. Каждый раз, когда я беру ее в руки, я вспоминаю, как читал, а ты работал за столом, и я переводил взгляд и украдкой любовался тем, как волосы лежат на твоей шее и плечах. Самое зарождение нашей любви, время, когда мы начали сближаться. Светлые и бесценные воспоминания. Фемид застегнул робу, взял книгу в руки, полистал, потом положил на место. Какая-то мысль билась на краю его сознания, что-то важное, но неуловимое — и ему никак не удавалось сосредоточиться достаточно, чтобы отделить ее от других. Эрихтоний — все еще в кое-как застегнутой робе на голое тело — проводил его до ворот, и там они еще минуту просто стояли, обнимаясь, прижавшись друг к другу, а потом Фемид, перепрыгивая через трещины в земле, двинулся к подъему в Элпис. Путь домой занял немало времени, и все это время он размышлял. Пока он шел по Амароту, очередной метеоритный дождь закончился, наступило затишье, поэтому многие жители убежища выбрались наружу. Кто-то готовил на костре, какая-то женщина развешивала на ветвях чудом уцелевшего дерева детское белье. Кто-то договаривался о том, в какую сторону сегодня идти, чтобы поискать в развалинах что-то полезное. Оказавшись во дворе, Фемид завертел головой. Ему бы хоть одного члена Совета, но, похоже, все они тоже воспользовались затишьем, чтобы отправиться патрулировать. Конечно же, первым ему встретился не кто-нибудь, а Лахабрея. Он топором, похожим на тот, который использовала Азем, рубил на дрова мебель, в которой Фемид узнал столы из бывшего архива Совета. — Где тебя носило? — спросил он, увидев Фемида. — Ты уже давно должен был вернуться, мы чуть поисковый отряд не отправили. Ты чем там занимался? — С сыном твоим спал, во всех смыслах этого слова, — ответил Фемид. — Он, кстати, в порядке, спасибо, что поинтересовался. Лицо Лахабреи приняло очень сложное выражение, в котором явно читалось что-то про «послала же Звезда зятя», но он промолчал. — Где все? — спросил Фемид. — Патрулируют, — коротко ответил Лахабрея, подтверждая его подозрения. — Мне нужно всех собрать. Это срочно. — Что такое? — встревожился Лахабрея. — Что-то с Пандемониумом? — Нет, он стоит. Это другое, но это срочно. — Ладно, я направлю в переговорную всех, кто вернется. Но хорошо бы оно того стоило. Фемид отправился в переговорную первым. Это было место, которое теперь заменяло зал Совета — крошечное помещение, где они собирались для обсуждений и принятия решений. Туда еле-еле влезли пять стульев, которые обычно уступали старшим, остальные же сидели прямо на полу вплотную друг к другу. Сейчас переговорная была пуста, и Фемид уселся на одном из стульев, вытянул ноги. Если он догадался правильно… Первым пришел Паштарот. Оставил у двери копье. — Сейчас все сбегутся, — обнадежил он Фемида. — Там опять метеориты полетели. Так и вышло. Не прошло и десяти минут, как здесь собрались все четырнадцать. Фемид уступил свой стул Игейорм и остался стоять у стены, подпирая ее плечом. — Блудный Эмиссар, — беззлобно улыбнулся Фанданиэль, садясь на полу рядом с ним. — Не делай так больше. Фемид пожал плечами. Когда все расселись, он обвел их взглядом, и тринадцать пар глаз в ответ уставились на него — как и много раз раньше, когда ему приходилось выступать перед Советом, но никогда прежде он не замечал, как это тяжело. — Не буду занимать много времени. У меня есть идея, как все это закончить. Тишина стала абсолютной, кое-кто, кажется, даже дышать перестал. Фемид набрал в грудь воздух. — Фанданиэль считает, что остановка эфирных потоков — это причина, а не следствие, что именно из-за нее все это происходит. Я склонен согласиться с ним, но мы все равно ничего не можем сделать с этим. Это не в силах амаротинцев — повлиять на Эфир в таких масштабах. Поэтому я предлагаю обратиться к тому, кто может это сделать. Кто может запустить потоки заново, восстановить их течение. Лицо Эмет-Селка, и так бледное, стало совсем серым. Азем тревожно всматривалась в глаза Фемида. Набриалес и Игейорм переглянулись. — Я предлагаю совершить призыв.