Их осталось трое

По пути в Пандемониум Фемид ни о чем не думал. Мысли лезли в голову, их было так много, что они с трудом помещались, хотелось сесть, разобрать их, отделить главные от второстепенных. Самая главная мысль была одна, и ее он думать не хотел. Поэтому смотрел на разрушения по пути и повторял себе — это закончится. Совсем скоро это закончится. Осталось недолго. Эрихтоний выбежал ему навстречу; они встретились посередине разбитого трещинами двора. Фемид не успел опомниться, как оказался в крепких объятиях, уткнулся носом в плечо Эрихтония. Но уже через миг тот отстранился. — Что случилось? Ты какой-то странный. Фемид сглотнул. Перед глазами все расплывалось. — Призыв… будет сегодня. Сейчас. Я вырвался… только сказать об этом, и сразу обратно. Эрихтоний захлебнулся воздухом, в его глазах на миг промелькнуло что-то очень похожее на ужас — а потом он погладил пальцами щеку Фемида. — Боишься? — тихо спросил. — Спрячьтесь, — вместо ответа проговорил Фемид: каждое слово приходилось с усилием проталкивать сквозь сведенное судорогой горло. — Уйдите на нижние ярусы Пандемониума. Это может быть… опасно. Эрихтоний попытался улыбнуться — получилось лишь жалкое подобие улыбки — и снова обнял его. Прижал к себе еще сильнее. — Не бойся, сердце мое. Я верю в тебя, ты сильнее всех, кого я знал. Ты призовешь его, и все это прекратится. Мы отстроим Амарот, и он станет еще красивее, чем был. Я не зря учился в Бюро Градостроителя, я спроектирую новые дома и улицы, а потом мы сотворим наш дом — с огромной библиотекой, как ты мечтал. На берегу какого-нибудь живописного озера. А рядом с домом разобьем сад, и когда-нибудь мы будем сидеть вечером там, среди цветов, за чашкой чая, и вспоминать этот день как мелкое препятствие на пути к нашему огромному счастью. Он говорил и покрывал поцелуями лицо Фемида, и каждое слово Эрихтония казалось ему раскаленным углем, прикасающимся к сердцу. — Я должен идти, — прошептал он, и Эрихтоний неохотно отпустил его. Снова улыбнулся — теперь куда более естественно. — Все получится, — сказал он, отступая. Фемид деревянно кивнул, развернулся и пошел обратно — не оглядываясь, но спотыкаясь через каждые два шага. Обратный путь дался ему куда труднее. У входа в убежище Совета его ждал Лахабрея. — Попрощался? — прохладно спросил он, глядя в сторону. — Я не… — Фемид сглотнул. — Я не смог сказать ему правду. Лахабрея не ответил. Он впустил Фемида внутрь, снова закрыл дверь. Пошел по длинному подземному коридору, не оглядываясь. Фемид двинулся за ним, с каждым шагом все больше чувствуя себя так, будто это все происходит не с ним. Обожженное сердце не переставало болеть, эта боль поднималась вверх, мешала дышать, думать. Все словно подернула серая пелена. — Все уже подготовлено, остальные ждут, — сказал Лахабрея, не оглядываясь. — Мы не смогли доставить сюда всех, выбранных для ритуала, поэтому групп несколько в разных частях Амарота, но время начала синхронизировано, и Эфир от всех освобожденных жизней все равно будет передан тебе. Эмет-Селк проследит, чтобы все прошло, как запланировано. И от этих простых, сухих слов что-то в нем сломалось. Фемид остановился, прижал ладонь ко рту, больше не в силах сдерживаться. Из глаз потекли слезы, из горла вырвался сдавленный вой. Он не плакал много лет — у него не было поводов плакать — но сейчас не мог и не хотел сдерживаться. Лахабрея тоже остановился. Он ничего не говорил, даже не смотрел на Фемида — просто стоял рядом, как будто ничего не происходило, как будто тот не рыдал, захлебываясь слезами. И за это Фемид был ему благодарен. Он не знал, как объяснить — он плачет не потому что ему страшно или жалко себя, не потому, что он решил отступить. Он оплакивает то, о чем говорил Эрихтоний, эту светлую, наивную мечту, это безмятежное счастье. Этот дом, который никогда не будет сотворен. Эти вечера в саду, которым никогда не суждено случиться. Лахабрея стоял рядом, и Фемиду было плевать, презирает ли он его. Он плакал, пока не осталось слез, пока все, что болело и кричало внутри, не успокоилось, словно прихваченное морозом. Потом вытер лицо грязным рукавом робы, сделал несколько глубоких вдохов. — Лахабрея… — после рыданий голос звучал хрипло и неестественно. — Позаботься о нем. — Я… — начал тот и осекся — будто передумал говорить то, что хотел сказать. — Конечно. Конечно. Вместе они двинулись дальше, дошли до огромной двери, ведущей в бывшее помещение архива — только оно было достаточно большим, чтобы осуществить в нем ритуал призыва. У двери их встретила Логриф, хотела что-то сказать — но взглянула в лицо Фемида и промолчала. Раньше здесь ночевали живущие в этом убежище. Сейчас вещи вынесли, у стен расставили свечи. Приготовленные в жертву — добровольцы и те, на кого пал жребий — наполняли зал. Звучали приглушенные разговоры, кто-то травил неприличные анекдоты, и во взрывах смеха чудилось что-то отчаянно-истеричное — будто они пытались забыть о том, зачем они здесь. Большинство молчали. В центре зала был сооружен помост. Фемид смог дойти до него, не уронив достоинства, но споткнулся, поднимаясь, и чуть не упал. Никто не засмеялся; стоящий на помосте Дейдалафон подхватил его под локоть и помог взобраться наверх. Фемид оглядел толпу — помост был достаточно высоким, чтобы он смотрел на нее сверху вниз. Облизал губы. Развел руки в стороны. — Да начнется ритуал призыва, — объявил Лахабрея, и повисла глубокая тишина. Для призыва Зодиарка недостаточно было отданных жизней. Призванный только с их помощью, он стал бы неуправляем, творил бы что хотел — что делало бессмысленной всю затею. Для того, чтобы направить его, ему нужно было ядро. Сердце. Воля, способная наполнить его если не разумом — никто не знал, насколько разумны такие призываемые существа, насколько их восприятие вообще можно назвать словом «разум» — то пониманием своей роли и четкими целями. На эту роль не подходил кто угодно. Это должен был быть кто-то с сильной волей, с крепкой связью с Эфиром, кто-то, кому Совет мог бы доверять. Это должен был быть кто-то из них, и в момент, когда они это осознали, они чуть было не отказались от всей идеи. По всем оценкам получалось, что тот, кто станет ядром Зодиарка, обречет себя на судьбу хуже смерти. Никто не знал, чем закончится для него слияние. Он просто перестанет существовать, растворившись в Зодиарке, как капля меда в чашке с чаем? Он окажется в его плену, вечно связанный с ним, без возможности снова стать свободным? Зодиарк пожрет его тело, его душу, его разум? Никто не знал в точности, но то, что слияние с Зодиарком не может закончиться хорошо, понимали все — и каждый пытался переложить эту честь на кого-то другого. Потом Лахабрее надоели споры, он предложил оценить каждого по нужным эфирным показателям, и оказалось, что лучше всех для этой роли подходит Фемид. Лахабрея был против, Эмет-Селк был против, Азем тоже. Сам Фемид с первого момента, как услышал это, будто завис в свободном падении. Он понимал, что ему предстоит. Он не надеялся на лучшее. Но если этим он мог остановить Последние Дни — он был готов. В конце концов, это с самого начала была его идея. В конце концов, кто еще мог это сделать, если не он. Эрихтоний был прав: они призовут Зодиарка, и все прекратится. Выжившие отстроят Амарот и будут снова гулять под безмятежным голубым небом. Новые влюбленные будут сидеть в кафе и танцевать на набережной под разноцветными огнями, у них будут жизнь, любовь, счастье и будущее… Но не у него. Не у него. Мужчины и женщины вокруг него, молодые и старые, один за другим опускались на пол, оседая, как сорванные цветы. Фемид не знал, какой именно способ смерти выбрали для них члены Совета, и не хотел присматриваться сейчас. Он ощущал Эфир. Каждое мертвое тело, каждая освободившаяся душа делали Эфир все более и более плотным — сначала как туман, затем как вода. Этот Эфир обволакивал его, собирался вокруг него — и, направленный общей волей, устремлялся выше, в точку над его головой, невидимую, но ощутимую. Фемид закрыл глаза, чтобы ощущать лучше, постарался избавиться от всех мыслей, остаться чистой волей. «Я — это ты. Моя воля воплощает тебя. Моя воля направляет тебя». И в какой-то момент эта точка превратилась в абсолютную тьму, дыру в сущности Этериса. Что-то, что отрицало само понятие света. Тонкие нити упали на него сверху, захлестнулись на запястьях, сдавили грудь. На мгновение забыв, зачем он здесь, что он делает, Фемид заметался, пытаясь вырваться — ему, владеющему балансом, была омерзительна эта тьма без малейшего проблеска света — но было уже слишком поздно. Тьма вцепилась в него, она держала его за руки, как материнские ладони, она свисала с его плеч, как ткань робы, она залепляла ему глаза, как красная маска Элидибуса. Она, вскрыв грудь, касалась его сердца, как изуродованное подобие его любви. Эта тьма была его собственным отражением. Его собственной волей. Все, как он и хотел. Фемид сделал вдох, концентрируясь в последней отчаянной попытке удержаться на краю, не быть поглощенным ею. Вспомнил огоньки над головой и собственную протянутую в приглашении на танец руку. Воспоминание утонуло во всепоглощающей черноте. «Я — это ты». Фемид ослеп, не видя ничего, не ощущая ничего, как будто ничего в этом мире не осталось. Он сделал шаг назад, оступился, но вместо того, чтобы упасть — просто прекратил существовать. — Венат! — Алекто забежала в подвал, тяжело дыша. — Они обманули нас! Они говорили, призыв еще не готов! Они говорили, есть еще несколько дней! Не слушая дальше, Венат помчалась по лестнице наверх. Рванула дверь на себя, вылетела под красное небо. В лицо пахнуло запахами гари и смерти. Вдали, над центром города, там, где располагался дворец Совета, в небесах зависло гигантское существо, которому не было названия. Венат была Азем, носила титул Первооткрывательницы, бывала в таких уголках Этериса, куда не ступала нога амаротинца — но никогда она не видела ничего ужаснее. Это существо протянуло над городом огромные щупальца, будто пытаясь дотянуться до каждого его уголка. Оно было воплощением чистой тьмы, такой плотной и ощутимой, что Венат становилось плохо при одном взгляде на нее. Она смотрела и смотрела, не в силах поверить, а в голове билась всего одна мысль: «Неужели я действительно должна это сделать?» Из глаз потекли слезы, но она смахнула их рукавом раньше, чем кто-то подошел, чтобы ее утешить.