Их осталось трое

Небеса все еще оставались красными, но с них перестал падать огонь. Раньше перерывы между метеоритными дождями тоже бывали, но когда час шел за часом, а дождь не возобновлялся, амаротинцы потихоньку, не веря собственным глазам, начали выходить из подвалов. Зависший над городом Зодиарк внушал всем инстинктивный ужас, и на него старались не смотреть. Занимались своими делами, пользуясь безопасностью — которой не было уже очень долго. Лахабрея тоже вышел. Двинулся к кристаллу перемещения, перелезая через трещины и обломки по пути. Что бы там ни думал Эрихтоний, Лахабрея всегда глубоко уважал Элидибуса. Несмотря на юность, тот обладал всеми качествами, необходимыми для Эмиссара: острым умом, умением договариваться и несгибаемой силой воли. Элидибус не знал этого, но Совет готовил запасной план на случай, если он сломается, в последний момент откажется призывать Зодиарка вовсе или попытается саботировать призыв. Совет просто не мог позволить стольким жизням быть потерянными впустую и полностью довериться воле одного амаротинца, поэтому втайне подготовил вторую кандидатуру на роль ядра Зодиарка. Этой кандидатурой был сам Лахабрея; он согласился на это легко. В некоторой мере — потому что понимал, что кому-то все равно придется это сделать, и хотел избавить остальных от долгих споров. Но в куда большей степени — потому что был уверен: Элидибус не сломается. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, он вынесет эту тяжесть, оставаясь верным своему долгу. В том, что, узнав правду, не сломается Эрихтоний, у Лахабреи уверенности не было. Его сын всегда был чувствителен и сентиментален, он любил Элидибуса всем сердцем, и Лахабрея боялся, что новости о том, что это чудовище и есть его избранник, Эрихтоний просто не переживет. Сейчас ему предстояла самая сложная задача за всю его жизнь. Он спас Эрихтония от Афины и думал, что этим переполнил чашу подвигов, которые могут потребоваться от отца по отношению к ребенку. Но сегодняшнее испытание требовало от него не меньших душевных сил. «Я слишком стар для этого, — думал Лахабрея, пробираясь к спуску в Элписе. — Я давно похоронил свою любовь и убедился, что не создан для нее. В моей жизни остался лишь долг; точно ли я тот, кто нужен в такой ситуации?» У него не было выбора. «Позаботься о нем». Лахабрея обернулся. Отсюда не было видно Зодиарка, но даже здесь ощущалось его присутствие — тяжестью на сердце и на плечах. «Это меньшее, что я могу для тебя сделать». За весь его долгий путь ни один метеорит так и не прочертил красные небеса. Ни над ним. Ни вдали. Нигде. Сотрудники Пандемониума тоже высыпали во двор; они пялились на клочок неба между летающими островами, а в их голосах звучала робкая надежда. С Лахабреей многие здоровались, спрашивали о чем-то; он кивал, но ни с кем не вступал в разговоры. Эрихтоний стоял в стороне от других, так же, как и все остальные, смотрел в небо. Заметив подошедшего Лахабрею, встрепенулся. — Отец! Мы спасены? Последние Дни заканчиваются? В его голосе не было радости, но была надежда. Да и «отцом» он называл его только в исключительных случаях, предпочитая обращение по имени. Лахабрея сглотнул. — Давай отойдем от остальных. Эрихтоний нахмурился, но послушно пошел следом. Они вышли за ворота, остановились неподалеку от них. — Как там Фе… Элидибус? — спросил Эрихтоний, и теперь в его голосе прозвучала настороженность. — Почему пришел ты, а не он? Он чувствовал. Даже если не осознавал этого — он чувствовал, что с Элидибусом что-то случилось, и из-за этого не мог радоваться в полной мере. Лахабрея немного помолчал, подбирая слова. — Послушай. Для призыва Зодиарка нам был необходим кто-то… Кто стал бы его сердцем и мозгом, воплощал бы его волю и направлял бы его. Кто стал бы Зодиарком. Несколько секунд Эрихтоний смотрел ему в лицо совершенно слепыми глазами, а потом, ни сказав ни слова, сорвался с места по направлению к подъему и успел пробежать шагов десять, прежде чем Лахабрея подставил ему под ноги ловушку. Эрихтоний угодил в нее на бегу, вскрикнув, упал на бок, потом с трудом встал на колени, пытаясь преодолеть сковывающие его путы. — Отпусти, — прошептал он, и в его голосе зазвучало такое отчаяние, что Лахабрее стало по-настоящему страшно. — Что ты собираешься делать? — резко спросил он. — Я не знаю, — Эрихтоний замотал головой. — Я пойду в Амарот, к нему. Я попытаюсь как-то до него достучаться… — Он не узнает тебя сейчас. Все закончится тем, что ты дурно погибнешь. — Я не могу оставить его таким, — проговорил Эрихтоний, и по его щекам покатились слезы. — Я не могу. Ведомый больше инстинктом, чем разумом, Лахабрея преодолел расстояние до ловушки, размахнулся и открытой ладонью ударил Эрихтония по лицу. Тот схватился за щеку, в его глазах отразилось изумление. Лахабрея никогда не бил сына. У них не было близких отношений, они ругались — иногда так, что не разговаривали потом годами. Но ни разу за всю его жизнь Лахабрея даже пальцем его не тронул. Сейчас он хотел, чтобы Эрихтоний разозлился. Чтобы возненавидел его, чтобы им овладели ярость и желание мести — но только не отчаяние. Что угодно, кроме отчаяния. — Я не прощу вас, — прошептал Эрихтоний, все еще держась за щеку. — Вас там тринадцать — тринадцать великих магов, умелых правителей, тех, кому мы доверили наши жизни. И вы все испугались. Вы все выбрали принести его в жертву — самого чистого, самого честного, самого ответственного из вас. Никто из вас не пошел вместо него, вы спрятались за его спиной. Ты обвинял меня в том, что я хочу выехать в светлое будущее на его шее — и кто же из нас в итоге это сделал?! С каждым словом его голос становился все выше и выше, пока не сорвался. Лахабрея отступил на шаг. Это сработало — сейчас Эрихтоний смотрел на него с чистой яростью. — Никогда не прощу, — прошипел он. — Ненавижу вас всех. — Изволь, — сказал Лахабрея. — Мне не привыкать к твоей ненависти. Но даже ты, с твоими убогими способностями к магии, должен понимать, что чем меньше времени Элидибус пробудет Зодиарком, тем больше шансов, что он благополучно вернется к тебе. Поэтому я сейчас сниму ловушку, а ты не будешь делать ничего безмозглого, а послушно вернешься в Пандемониум и будешь сидеть там, пока Последние Дни не прекратятся, и мы не сможем отменить призыв. Я достаточно ясно обрисовал? Эрихтоний смотрел ему в лицо, алые глаза горели, но, кажется, к нему вернулась способность думать. — Снимай, — мотнул он головой, и Лахабрея провел ладонью перед собой, стирая невидимую печать. Эрихтоний встал, расправил плечи, а потом его глаза полыхнули — и в следующую секунду Лахабрее в скулу прилетел удар кулаком. Боль была ослепляющей, перед глазами появились цветные круги, он отлетел на несколько шагов и чудом удержался на ногах. Эрихтоний потряс рукой со сбитыми костяшками, еще раз взглянул на небо — лицо его в этот момент исказилось от боли — а затем развернулся и, не глядя на Лахабрею, пошел обратно к воротам. Коллеги расступались перед ним при одном взгляде в его лицо. И только тогда Лахабрея позволил себе облегченно выдохнуть. Он тоже остался в Пандемониуме. Выслушал все новости, скопившиеся за время его отсутствия. Ответил на все вопросы — на некоторые, впрочем, довольно уклончиво. Эрихтоний не вылезал из своей каморки весь вечер, даже на ужин не пришел. Когда Лахабрея заглянул к нему, чтобы убедиться, что он на месте, он поднял глаза от альбома, в котором что-то рисовал, и одарил его таким взглядом, что Лахабрея почел за лучшее молча убраться вон. Ему вручили матрас, очень извиняясь за то, что ничего более удобного нет — как будто он еще помнил, когда в последний раз спал в кровати. Лахабрея нашел первое попавшееся пустое помещение, разложил там этот матрас — и впервые с начала Последних Дней заснул почти со спокойным сердцем. — Лахабрея! Лахабрея! Он открыл глаза, провел ладонью по лицу. Потом сфокусировал взгляд. Над ним висел фамильяр и отчаянно пытался его добудиться. Первой мыслью было: «Если мы снова можем создавать фамильяров, то, наверное, магией творения уже можно пользоваться», — и только потом он сосредоточился на том, что именно этот фамильяр пытался ему сказать. — Забери отсюда своего сопляка, — сказал фамильяр голосом Эмет-Селка. — У меня тут забот по горло, я в няньки неуравновешенным юнцам не нанимался. Фамильяр растворился в воздухе. Полный недобрых предчувствий, Лахабрея прошел в знакомую кладовую — и, конечно, Эрихтония там не оказалось. Эрихтоний оказался в Амароте, возле Эмет-Селка, под тем местом, где в небе повис Зодиарк. Снизу бог выглядел еще ужаснее, чем издали, его щупальца, казалось, могли уничтожить каждого из них одним прикосновением, и Лахабрея поспешно отвел от них взгляд и посмотрел на сына. Тот снова сидел в эфирной ловушке, его лицо было залито слезами, он не отводил взгляда от Зодиарка и безостановочно что-то шептал. Лахабрея подошел к нему ближе, и только тогда Эрихтоний, кажется, заметил его. — Он не видит меня, — прошептал он. — Не слышит. Кажется, даже не ощущает, что я рядом. Лахабрея присел на корточки рядом с ним, одним движением ладони стер ловушку, обнял сына за плечи. Крики и пощечины он пробовал вчера, и это не подействовало. Стоило применить другой подход. — Это не он, — мягко произнес Лахабрея. — Это Зодиарк. Элидибус внутри него, вряд ли до него доносится что-либо снаружи. Но когда он выберется, ты обязательно все ему скажешь. Эрихтоний смотрел сквозь него; из всех его слов он услышал, кажется, только одно. — Он выберется? — спросил он, и в его надломленном голосе впервые прозвучало что-то похожее на надежду. — Обязательно, — пообещал Лахабрея. — Пойдем, сынок. Давай вернемся в Пандемониум. Он не будет счастлив вернуться и увидеть тебя в таком состоянии. Продолжая бормотать что-то успокаивающее, он отвел Эрихтония в сторону, посадил на землю. Тот смотрел уже немного более осмысленно, но его взгляд все равно то и дело возвращался к Зодиарку. — Никуда не иди, — попросил Лахабрея, хотя не был уверен, что он понял эту просьбу. Вернулся к Эмет-Селку: тот обложился сияющими кристаллами и тоже не сводил с Зодиарка взгляда, хотя и смотрел совсем по-другому — цепко и внимательно. Он согласился присматривать за работой Зодиарка и, кажется, с момента призыва ни разу не покинул свой пост, так что его недовольство можно было понять. — Спасибо, — сказал Лахабрея. — Извини за это. — Что это было? — сквозь зубы спросил Эмет-Селк. — Примчался сюда в истерике, рвался к Зодиарку, я только ловушкой смог его удержать. Ему что, жизнь не дорога? Лахабрея помолчал. Потом решил, что скрывать нет смысла. — Он партнер Элидибуса. Эмет-Селк выдохнул сквозь сжатые зубы. — Прекрасно. И Элидибус, конечно, ни о чем его не предупредил? Лахабрея покачал головой. Эмет-Селк закатил глаза. — А нам с этим разбираться. Эй, — он повысил голос, обращаясь к Зодиарку. — Ты зачем меня в свою драму втянул? Тот, конечно, ему не ответил. Эмет-Селк смотрел на него еще какое-то время, а потом повернулся к Лахабрее. — Пошли, я скажу ему кое-что. Эрихтоний не ушел. Он все так же сидел там, где его оставил Лахабрея, но, кажется, уже начал приходить в себя — по крайней мере, он услышал их шаги и ответил на них уже вполне ясным и осмысленным взглядом. Его губы и руки дрожали, но он больше не плакал. — Эй, Эрихтоний, — Эмет-Селк сел рядом с ним. — Знаешь, кто я такой? — Эмет-Селк, — тихо ответил тот. — Тот член Совета, который следит за Эфиром. Я видел тебя несколько раз издали. — Хорошо, — Эмет-Селк немного помолчал, будто подбирая слова. — Я обещал Элидибусу, что верну его, чего бы мне это ни стоило. Когда он соглашался стать ядром — он делал это, зная, что я помогу ему вернуться. Я повторяю тебе это обещание. Я верну его, чего бы мне это ни стоило. Как только необходимость в Зодиарке исчезнет — вы снова встретитесь. Повисло молчание. Эрихтоний смотрел ему в лицо — а потом отвел взгляд. — Я тебе верю, — сказал он, и Эмет-Селк криво усмехнулся. — Возвращайся в безопасное место и жди. — Спасибо, — повторил Лахабрея, теперь по-настоящему преисполненный благодарности. — Подожди, не уходи, — попросил Эмет-Селк. — Я понимаю, что у тебя тут семейные проблемы в полный рост, но я думаю, тебе будут интересны новости. Эфирные потоки запустились. Метеоритных дождей и землетрясений нигде не регистрировалось с момента призыва. Магия творения все еще работает вкривь и вкось, так что аккуратнее с ней, но ты очень сильный творец, так что, думаю, сможешь ее контролировать. Фанданиэль и Элидибус были правы: пока что выглядит так, что он, — он поднял глаза вверх, — действительно нас всех спас. Лахабрея помолчал, переваривая новости. Они были радостные — но радоваться не получалось. Мешал сидящий рядом сын, который выглядел так, будто у него вся жизнь рухнула. — Моя помощь где-то нужна? — спросил он. Эмет-Селк покачал головой. — Пока нет. Митрон, Логриф, Халмарут отправились за пределы города оценивать ущерб биосистеме. Эммеролот собрала своих лекарей и бегает по тем группкам выживших, до которых раньше было сложно добраться, оказывая помощь. Паштарот и Дейдалафон организовывают временное жилье, которое не было бы подвалами. Фанданиэль следит за потоками, я научил его, как, и докладывает мне. Я слежу за ним, — опять взгляд вверх. — Это чудовищная мощь. Если бы ты только мог ее почувствовать. Без Элидибуса мы бы ни за что не смогли… Лахабрея покачал головой, показав взглядом на Эрихтония, и увлекшийся Эмет-Селк осекся на полуслове. — Словом, теперь у нас есть порталы и фамильяры, так что, думаю, ты можешь сидеть в своем любимом Пандемониуме. Если понадобишься, кто-нибудь тебя позовет. Лахабрея кивнул. Подошел к сыну, обнял его за плечи, помогая встать — тот сначала принимал его помощь, но через несколько шагов сбросил его руку и пошел дальше сам. Лахабрея обернулся к Эмет-Селку, махнул рукой — но тот, снова увлеченный Зодиарком, не ответил. Небо стало голубым на пятый день. Все жители Пандемониума снова высыпали во двор. Из-за нависшего над крепостью Элписа всего неба было — крошечный клочок между несколькими островами, но все показывали пальцами на этот клочок, смеялись, обнимались, плакали, какая-то молодая пара начала тискать друг друга прямо посреди двора. Эрихтоний вышел во двор одним из последних. Безо всякого интереса взглянул на клочок голубого неба, развернулся и вернулся обратно в крепость.