Их осталось трое

— В целом по Этерису все очень плохо, — докладывала Логриф. — Леса горели, океаны кипели, пресноводные водоемы в худшем случае пересохли, в лучшем загрязнены. Флора и фауна пострадали, боюсь, необратимо, нам понадобятся столетия, чтобы восстановить прежнее видовое разнообразие Звезды, да еще с учетом того, что большую часть суши покрывает пепел. Плодородных земель просто не осталось: сейчас любые земли — пустыня. В зале висела тишина. После окончания Последних Дней баррикаду у входа в Дворец разобрали, и Совет вернулся в большой зал — на удивление целый, если не считать разбитых окон и покрытого гарью потолка. Здесь было удобнее, чем в тесной переговорной, но пустые троны — крайние с левой стороны, тринадцатый и четырнадцатый — были как бельмо на глазу, как рана, о которой пытаешься забыть, а она все равно ноет. На них никто старался не смотреть. Отчет Логриф не стал ни для кого сюрпризом. После первой эйфории спасения они начали оценивать ущерб — и оказалось, что настоящая работа с этого спасения только начиналась. — Нам нужен конкретный план действий, — сказал Набриалес. — Какие именно шаги мы должны предпринять. Митрон тоже встала, переглянулась с Логриф. — Мы работаем над этим, — сказала она. — В скором времени мы представим вам план, но… Чудес не ждите. Снова повисла тишина. Потом подняла руку Игейорм. — У меня есть еще одно замечание. Должность Азем в момент кризиса может оставаться пустой: если мы на некоторое время ограничим исследование неизведанных уголков Этериса, от этого никто не пострадает. Но как мы собираемся проводить масштабные манипуляции с Эфиром без контроля со стороны Элидибуса? Так и баланс можно случайно обрушить. — Предлагаешь выбрать нового Элидибуса, не дожидаясь возвращения нашего? — спросил Фанданиэль. — Нет смысла, — вклинился Эмет-Селк. — Ему все равно придется вникать в тонкости, на это уйдет некоторое время, обучить-то его сейчас некому. А влияние на Эфир я проконтролирую. Он говорил спокойно, но Лахабрея заметил, что он вцепился в подлокотники трона с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Лахабрея, — позвала Логриф, и он отвлекся. — Я прошу твоего разрешения рекрутировать Слова Лахабреи на восстановление биосферы. Большинство твоих учеников и последователей — очень сильные маги-творцы, такой талант нам пригодится. Он кивнул: — Не возражаю. Они и так все Последние Дни не знали, куда этот талант применить. Раздались несколько нервных смешков. Эмет-Селк не улыбнулся. В Пандемониум Лахабрея вернулся вечером, после встречи со Словами — те с энтузиазмом восприняли предложение наконец-то поработать на всеобщее благо. Он отказался от ужина, сразу отправился к себе — но по пути заглянул к Эрихтонию. Тот спал при свете свечи — наверное, забыл погасить. Он свернулся калачиком на своем матрасе, прижав колени к груди, как спал в детстве — и в детстве Лахабрея садился на край его кровати, гладил его по голове, надеясь, что это прикосновение подарит ему хорошие сны. Тогда он еще не счел свои попытки быть хорошим отцом безнадежными. Сейчас он снова сел рядом — Эрихтоний не проснулся. Протянул руку — она замерла на половине движения. Под ладонью Эрихтония лежал его альбом для рисования. Лахабрея вообще забыл, когда в последний раз видел сына без него. Это было неправильно. Он не должен был так делать, не должен был лезть в то, что не предназначалось для его глаз. Лахабрея осторожно вытащил из-под руки Эрихтония альбом — и открыл на первой странице. Он догадывался, что увидит, но рисунки сына все равно отозвались в нем болью. Там были карандашные наброски — быстрые, призванные скорее поймать момент, чем создать продуманный и скрупулезный шедевр. У сына явно был талант, он схватывал и передавал на бумаге мелочи, которые сам Лахабрея не заметил бы. На большинстве рисунков был изображен Элидибус — в обычных, ежедневных бытовых ситуациях. Сидящий за столом, подперев голову рукой. На диване, подтянув ноги к груди, с чашкой в ладонях. На цыпочках, тянущийся к чему-то на верхней полке. Держащий в руках гору книг, увенчанную пачкой бумаги. Встречалась и эротика — такая легкая, что даже самый законченный ханжа не счел бы ее неприличной. Элидибус в сползшей с плеч робе. Элидибус в постели, небрежно завернувшийся в одеяло. Казалось, рисуя это, Эрихтоний воскрешал в памяти и сохранял драгоценные воспоминания. Кроме портретов Элидибуса, в альбоме были рисунки дома — изящного, с двускатной крышей и высокими окнами, с увитым цветами крыльцом. Лахабрея никогда не видел этого дома: Эрихтоний с Элидибусом жили в многоквартирном небоскребе в центре — но Эрихтоний рисовал его с разных ракурсов, и поэтому казалось, что этот дом важен для него. На последней странице были изображены две фигурки, одна в белой, одна в черной робе. Фигурки обнимались, стоя на вершине холма, позади них виднелись силуэты домов Амарота, а сверху их освещали лучи солнца. Снизу, под рисунком, было рукой Эрихтония выведено одно слово. «Вернись». Лахабрея закрыл альбом. Подложил его под руку Эрихтония. Он не сомневался, когда убивал Афину. Ни на миг: в то самое мгновение, когда он понял, для каких целей она предназначила Эрихтония — он нанес удар, и его рука не дрогнула. Он выпил чашу последствий до дна — боль, стыд, ненависть от сына — но ни разу за эти годы он не поколебался в том своем решении, потому что знал — он должен был защитить. Сейчас он не мог защитить — и это сводило его с ума. Он знал, что так будет — и именно поэтому голосовал против кандидатуры Элидибуса. Знал, что этот голос будет бесполезен, потому что окажется в меньшинстве — но все равно должен был хоть так обозначить: он осознает, на что обрекает своего сына. Он совершенно не понимал Эрихтония. И он, и Афина всегда мыслили здраво, всегда ставили разум прежде чувств — иногда чересчур прежде чувств, как Афина. Как у них получился такой открытый, такой эмоциональный сын, который умел любить всем собой, всем естеством быть преданным тому, кого любит — Лахабрея понять не мог. Эрихтоний с такой силой любил Афину, но разочаровался в ней. Теперь он по-другому, ведь страсть к возлюбленному не похожа на привязанность к матери, но с теми же жаром и глубиной любил Элидибуса — который пожертвовал собой, чтобы обеспечить ему будущее. И именно поэтому Эрихтоний не мог отпустить его, именно поэтому ему не нужно было будущее без этой любви. «Мы должны вернуть его. Любой ценой». Лахабрея все-таки опустил ладонь на его голову, погладил по волосам — ярко-рыжим, таким же, как были у него самого до того, как он поседел. Эрихтоний пробормотал что-то сквозь сон, но не проснулся. — Назови мне срок. Эмет-Селк скривился. Посмотрел на кристаллы. Потом поднял взгляд на Зодиарка, висящего над городом, как молчаливый страж. — Тут такое дело… Насчет сроков… — он замялся. — В общем, у меня плохие новости. Сердце упало. Лахабрея скрестил руки на груди. — Что ты имеешь в виду? Новая мучительная пауза. — Зодиарк поддерживает движение эфирных потоков самим своим существованием, — наконец неохотно ответил Эмет-Селк. — Если мы вернем его в Эфир, они снова остановятся. Ноги ослабели, и Лахабрея сел прямо на землю. Он ждал чего угодно — но это было слишком. Это было несправедливо. «Я уже старик, почему все это выпало на мою долю?!» — То есть ты хочешь сказать, что если мы его отпустим — снова начнутся Последние Дни? Эмет-Селк кивнул. — Давно ты знаешь? — Давно. Я пытался найти какое-то решение, но не нашел. Пока наша сила не может сравниться с силой Зодиарка — мы никак не можем это изменить. Повисло молчание. Наконец Лахабрея озвучил то, о чем думал все это время: — Значит, Элидибус никогда не вернется. Эмет-Селк тяжело вздохнул, поменял два кристалла местами — оба вспыхнули ярче. — Я сейчас работаю над способом… как-то связать Зодиарка, не возвращая его в Эфир, и после этого разделить его и Элидибуса. Это тоже выглядит сущим кошмаром, но все-таки на какую-то долю шанса возможнее, чем научиться двигать эфирные потоки самостоятельно. Я знаю, что я обещал, и я не отказываюсь от своих слов. Речь, в конце концов, о моей профессиональной гордости. Но мне нужно время. Лахабрея ничего не ответил. Он тоже посмотрел вверх. «Нужно было мне соврать. Я честно сказал, что он подходит лучше всех — нужно было соврать. Нужно было назвать свое имя». — Эмет-Селк! — услышал он в стороне и обернулся. К ним приближался Фанданиэль. Он, в отличие от них обоих, избегал смотреть наверх, опустил голову. — О, и Лахабрея тоже здесь. Я хотел с вами поговорить, но если вы заняты, я зайду позже. — Говори, — бросил Эмет-Селк, и Лахабрее показалось, что он был рад прекратить этот разговор. — Я думал о докладе Митрон. Все эти невинные животные, погибшие в Последних Днях, никак не шли у меня из головы. Зодиарк ведь чудовищно силен, да? Настолько силен, что может управлять Эфиром? Эмет-Селк и Лахабрея переглянулись. — Да. — А мы не можем как-нибудь направить его силу на то, чтобы восстановить флору и фауну без сотен лет усилий? — Можем, — ответил Эмет-Селк, опять бросая взгляд наверх. — С такой силой мы все можем. Но это будет дорого стоить. Лахабрее не хотелось, чтобы он продолжал — но он все равно продолжил. О том, что готовится новое жертвоприношение, на сей раз для восстановления Звезды, Венат сообщил Нерей. С ним связались несколько членов Совета, предложили обдумать предложение должности — он не сказал, какой, но выбор был не очень богатый, свободных тронов в Совете сейчас было всего два, и вряд ли вечно сидящему в Амароте главе Академии предложили бы стать Первооткрывателем. Он посоветовался с Венат и решил пойти поговорить с ними. И принес эту новость. — Они сошли с ума, — сказала Селена. — Они вошли во вкус, — скривилась Гелия. — Они поняли, что это работает, и теперь будут приносить жертву за жертвой, скармливая Зодиарку все новые и новые души, пока не останется никого. Нерей смотрел в лицо Венат и молчал, а она вспоминала собственные слова. «Вы думаете, что с призывом все закончится — но на самом деле это будет лишь начало кровавого пути длиной в тысячи лет». — Я знаю, что делать, — сказала она, не слыша своего голоса. — Я не хочу. Но я сделаю.