Их осталось трое

Его не существовало. Его разум, чувства, память были поглощены силой, многократно более могущественной, чем он — так ручей растворяется, впадая в океан. И бороться с этим было примерно так же действенно, как и с океаном — едва ему удавалось выстроить песчаный домик из остатков своей изодранной в клочья личности, как накатывала волна, не оставляя от него ничего. Он должен был сдаться — но он строил и строил, вытаскивая из памяти одну мысль — и вокруг нее возводя цепочку ассоциаций. «Я Фемид». Мальчик во фруктовом саду, ссора с сестрой из-за новой книги, отец, объясняющий, почему эти ростки нужно поливать, а этим лучше позволить дождаться дождя. «Я Элидибус». Красная маска на груди, высокий трон, дни в архиве, крепость в вечной тени от висящего над ней летающего острова и темнокожая рука, сжимающая его ладонь. «Я Эмиссар». Красное небо над головой, щит и меч в руках, страх, усталость и холодное, обреченное понимание: «Кто еще может это сделать, если не я». Новая волна. Он смотрел во тьму, и тьма окружала его. «Я ничто». Его тела давно не существовало, но если бы не это, он бы сжал зубы. «Я Фемид…» Тьма смеялась над ним, но ему не было дела до ее смеха. Однажды — он не знал, когда, здесь не было ощущения времени — он почувствовал импульс. Это не был приказ. Это не была просьба. Тьма не умела просить и приказывать. Это была чистая воля, сконцентрированная в одном посыле. «Иди». Он не мог подчиниться — у него не было тела. «Иди!!!» Он не мог не подчиниться — против этой воли он был щепкой в океане, песчинками разрушенного замка. И тогда он собрал всю свою собственную волю, все, что от нее осталось — и устремился вперед. Сквозь эту тьму, навстречу неизвестности. И она расступилась перед ним, она расползлась перед ним клочьями, и ударивший в лицо свет ослепил его. Первым он ощутил прикосновение. Кто-то трогал его — «За шею, эта часть тела называется «шея». — Живой. «Это голос. Он произносит слова». Большая его часть все еще находилась во тьме, все еще была разбросана песчинками по океану. Он все еще был ничем — меньшей ее частью. — Я отнесу его. Как ты думаешь, это Зодиарк отпустил его, или он сам смог вырваться? — Не знаю. Я только знаю, что я ничего не делал. Он слышал голоса — но не понимал ни слова. Для тьмы это был бессмысленный шум. Тьма понимала только волю, не облеченную в символы. Но у него снова было тело. Тело ощущало прикосновения. Тело взлетело в воздух и теперь перемещалось, удерживаемое в чьих-то руках. — Хорошо, что он мелкий и тощий. Представь, как бы мы какого-нибудь Паштарота вдвоем тащили. — Дурацкая шутка. — Других у меня нет. «Я ничто». — Элидибус? Элидибус, ты слышишь нас? Понимание прорезало тьму, как молния, он вспомнил, что Элидибус — это он, и хотел ответить — но тут же снова растворился во тьме. — Поешь. Ты должен поесть. Чужая рука обнимала его за плечи, помогая сидеть. В губы ткнулось что-то холодное — «Этот материал называется «металл» — и полилась жидкость. Он не чувствовал вкуса, но послушно проглотил. У него было тело, а телу нужно было есть, чтобы жить. Тьма играла с ним, как океан, выбрасывая волнами какие-то обломки. Он не мог видеть, говорить — но вспоминал мелочи, ерунду, которая, казалось, лишь засоряла его память. Испытание в школе, или момент покупки новой книги, или мелкую ссору с кем-то. Это все не помогало ему собрать себя, а лишь сильнее приводило в растерянность. Тьма понимала лишь волю, и однажды он, собрав вместе остатки этой воли, те самые, которые заставляли его раз за разом строить замки из песка, отправил ей импульс. «Отпусти». Он был уверен, что она не ответит. Что ей нет дела до своей частицы, которая вдруг обрела тело. Что она играет с ним и скоро заберет его обратно. Но она ответила. «Уходи». Первым вернулось зрение. Свет резанул по глазам, и он закрыл их, переждал боль — и открыл снова. Вокруг возвышались ободранные, закопченные стены. Над головой — дырявая крыша, и в ее прорехах он видел голубое небо. Он смотрел и смотрел в это небо, чувствуя, что оно неправильное, что оно должно выглядеть по-другому — но так и не вспомнил, как именно. Он сам лежал на кровати, до подбородка укрытый одеялом. Тепло, мягкость матраса, грубоватые волокна простыни — он подмечал каждую мелкую деталь. После бесконечной тьмы даже прикосновение ткани к коже приносило облегчение. Дверь скрипнула. Вошел старик — он знал, что должен помнить имя этого старика, но никак не мог выкопать его из беспорядочной кучи всех воспоминаний, что отдала ему тьма. Увидев, что он смотрит, старик замер у двери, и его лицо изменилось. Только что угрюмое, оно будто осветилось изнутри. — Элидибус, — прошептал он, бросился к кровати и встал перед ней на колени. — Ты видишь меня? Он не мог ответить. И не мог пошевелиться — тело не слушалось. Старик на секунду задумался. — Ладно. Давай так. Я буду тебе задавать вопросы, а ты моргай один раз, если «да», и два раза, если «нет». Идет? Он сомкнул веки и тут же разомкнул их. Старик слабо улыбнулся. — Ты помнишь, кто ты? «Ничто. Нет… Фемид. Элидибус. Эмиссар…» «Да». — Помнишь, что случилось? «Нет». Старик откинул одеяло и прикоснулся пальцами к его голой лодыжке. — Чувствуешь это? «Да». — Хорошо, значит, твое ограничение подвижности по крайней мере обратимо… Тебя отпустил Зодиарк? Он не знал, что такое «Зодиарк». Не сомневался — это знание есть где-то в свалке его воспоминаний, но у него пока не было времени эту свалку разобрать. «Не знаю?» Старик подождал ответа, не дождался и вздохнул. — Хорошо. Хорошо. Мы разберемся с этим. Он отвернулся в сторону и скорее себе, чем ему, пробормотал. — Нам все равно больше нечего спасать, кроме тебя. Кроме старика, который заботился о нем, кормил с ложки, на руках носил в туалет, обтирал мокрым полотенцем и расчесывал его волосы, был и второй — молодой, беловолосый, желтоглазый, резкий в словах, полный грусти и сожалений. Его Элидибус — Фемид, он всегда мысленно называл себя так — тоже должен был знать и тоже не мог вспомнить. Больше никого не было. Сквозь выбитые окна не доносились другие голоса. Как будто их дом стоял посреди пустыни. Он не мог двигаться, говорить, поэтому все время он тратил на сортировку воспоминаний. Пытался восстанавливать их последовательно, от детства и дальше. В них было полно мусора — но и ценного было полно, и он отделял это ценное, сохраняя его, оставляя на полочке, которая делала его — им. В один день он вспомнил имена своих компаньонов — и это будто что-то сдвинуло в нем. Словно кандалы, не позволяющие ему с ними взаимодействовать, были разбиты этими именами. — Лахабрея, — позвал он, когда тот вошел в спальню с тарелкой мясного супа. Это был не лучший момент — тарелку Лахабрея уронил, весь суп разлился по полу, и о нем тут же все забыли. Связь с телом как будто зависела от того, насколько хорошо он восстановил свою личность. Чем больше он возвращал, чем больше становился самим собой, тем лучше он владел и телом тоже. Как будто оно не подчинялось тому, кто считает себя — ничем. Сначала он мог выговаривать отдельные слова. Потом — короткие предложения, которые усложнялись с каждым возвращенным кусочком его памяти. Потом, с поддержкой Лахабреи, научился сидеть. Потом он встал на ноги и понял, насколько ослабел. Он брал ложку и пытался есть сам. Это было медленное, мучительное действо, один прием пищи занимал у него часы — но Фемид упорно снова и снова делал это, надеясь, что воля, позволившая ему вырваться из тьмы, поможет ему и восстановиться. Он все еще был связан с тьмой, все еще чувствовал ее рядом — как чувствовал бы запах соли, находясь вдали от береговой линии. Иногда ему казалось, что он ощущал прилив сил — будто чужеродный, будто их вливали в него извне. Но это ведь не могла быть она, правда? Однажды ему приснился сон. В этом сне события сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе. Крепость, хранящая чудовищ. Молодой темнокожий и рыжеволосый мужчина, который улыбался ему, и его глаза сияли. Отчет на пятьдесят страниц. Вопрос — «Что такое призыв?» Поцелуи посреди улицы. Чужие горячие руки на его бедрах. Серый кристалл в руках. Танец на набережной. Красное небо. «Да начнется ритуал призыва». Он проснулся с колотящимся сердцем, с ужасом, поселившимся внутри. Спустил ноги на пол, встал, пошатнувшись. У него было так мало сил, но преодолеть надо было всего десяток шагов. Осторожно, держась за стены, Фемид добрался до двери и остановился отдохнуть. Потом толкнул ее — она не поддалась. Толкнул еще раз. Эмет-Селк и Лахабрея не спали. Они сидели у очага, смотрели в огонь. Услышав скрип двери, оба обернулись. На миг на их лицах отразилось изумление, потом сидевший ближе Эмет-Селк вскочил, подхватил его под локоть, помог дойти до очага и тоже усадил на пол. — Я вспомнил, — сказал Фемид. — Я вспомнил все, что было до призыва. Они переглянулись. Фемид ждал, чувствуя рукой и щекой тепло огня. — А дальше? — осторожно спросил Лахабрея, и он покачал головой. — А дальше я и не вспомню. Восприятие Зодиарка… очень сильно отличается от нашего. Я даже сейчас не могу описать свои ощущения от нашего слияния привычными словами. Лахабрея вздохнул, снова перевел взгляд на огонь. — Что ж. Все получилось. Он… ты… — Говори «он», я не чувствую нас одним целым, — попросил Фемид, и он кивнул. — Хорошо. Он остановил Последние Дни. Небо снова стало голубым, бедствия прекратились. Мы начали оценивать ущерб, и выяснили, что, кроме горстки оставшихся амаротинцев, на Этерисе не выжило ничего — ни растений, ни животных. И тогда Фанданиэлю… — Говори «нам», мы все его поддержали, — буркнул Эмет-Селк. — Хорошо. И тогда нам пришла в голову мысль еще раз обратиться к силе Зодиарка. Попросить его возродить жизнь на Звезде. Это стоило нем еще одного жертвоприношения… еще половины. Фемид резко вдохнул — и тут же заставил себя успокоиться. — И тогда появилась… светлая богиня. Никто из нас поначалу не понял, кто это и откуда она взялась. Она объявила, что ограничит власть Зодиарка, что скует его, чтобы больше во имя его не лилась кровь. Они сражались, долго. В конце концов богиня победила и… разбила Зодиарка на куски. Но после всего, что он для нас сделал, он оказался глубоко сплетен с тканью мироздания — и вместе с ним раскололся весь Этерис. Фемид забыл, как дышать. Он переводил взгляд с одного на второго, надеясь, что Эмет-Селк сейчас засмеется и объявит слова Лахабреи дурацкой шуткой — но он не смеялся. На его лице застыла боль. — Что за… — с трудом выговорил Фемид. — Что за богиня? Откуда она взялась? — Она использовала наш метод, — резко ответил Эмет-Селк. — Принесла в жертву друзей и соратников, собрала их Эфир и стала воплощением своей воли. Ты знаешь ее. Это Венат. Фемид знал имя еще до того, как он произнес его. Он вспомнил все свои немногочисленные встречи с Венат. Вспомнил странное чувство, которое она в него вселяла. Восхищение пополам с настороженностью. А стоило бы испытывать ужас. — Сколько амаротинцев выжило после всего этого? — спросил он. Они снова переглянулись. — Только мы, — ответил Лахабрея. — Ты не понял, — Фемид покачал головой. — Я спрашиваю, сколько всего выжило. Везде, не только здесь. — Я понял, — глухо ответил он, и его лицо стало почти такой же маской боли, как у Эмет-Селка. — Это ответ на твой вопрос. Только мы. Мы искали других выживших, на разных осколках, но нашли только тебя — и, кажется, только потому, что тебя защитил Зодиарк. Все, кто оставался жив после Последних Дней и двух жертвоприношений, погибли при расколе мира. Фемид молчал. Смотрел на него. Он не верил. Не мог поверить. Но зачем им двоим было бы так жестоко шутить над ним? — Добро пожаловать в прекрасный новый мир, — сказал Эмет-Селк с выражением, от которого по спине пошли мурашки. — Я завидовал тебе, когда ты лежал, как кукла, и не воспринимал ничего вокруг. Лучше бы так и оставалось. Он встал, отошел в угол, лег там на пол лицом к стене. Фемид не ответил — но именно сейчас он лучше всего понимал, что именно он чувствовал. Он думал, что после таких новостей не сможет уснуть, но слабость взяла свое, и он задремал у очага, свернувшись калачиком прямо на полу. Когда он проснулся, то увидел, что очаг погас, а он укрыт одеялом. За окном разгоралось раннее утро, первые солнечные лучи проникали в дом и плясали на стенах. Лахабреи в комнате не было, Эмет-Селк спал в той же позе, в которой вчера засыпал. И это вдруг показалось Фемиду странным. Он на четвереньках прополз расстояние между ними, взял Эмет-Селка за плечо, потряс. — Эмет-Селк? Он не проснулся. Настороженность превратилась в страх, Фемид потряс его сильнее. — Проснись! Без ответа. В тишине он услышал негромкий звон и увидел, как из-под тела вылетел и ударился о стену небольшой нож с коротким, но острым лезвием. Лезвие было в крови. — Эмет-Селк! — крикнул Фемид уже во весь голос и, приложив огромные усилия — казалось, проще было гору сдвинуть — перевернул его на спину. Его лицо было спокойным, будто он крепко спал — только очень бледным. Его левая рука оказалась разрезана от запястья и до локтя, так глубоко, что в ране виднелась кость, но крови на полу было мало — она вся впиталась между досками. — Лахабрея! — закричал Фемид, держа его на руках. Он никогда не владел лечебной магией. Он даже не уверен был, что это все еще можно вылечить. Дверь хлопнула, в комнату забежал Лахабрея. Сразу оценив ситуацию, он, схватив за плечо, оттащил Фемида в сторону, приложил ладонь к шее Эмет-Селка. Потом отнял ее, но больше ничего делать не стал. — Лечи его! — крикнул Фемид. — Почему ты ничего не делаешь?! Лахабрея повернулся к нему, открыл рот — и в тот же миг оба услышали вздох. Грудь Эмет-Селка, только что неподвижная, снова начала подниматься и опускаться. Он глотал воздух ртом жадно, как будто его не хватало. Потом открыл глаза, поморщился, прижал искалеченную руку к груди. — Как больно… Первым опомнился Лахабрея — он метнулся куда-то в сторону, и через минуту вернулся с большим куском относительно чистой ткани. Присел рядом, заставил Эмет-Селка протянуть ему руку и принялся бинтовать. На повязке тут же начали расцветать алые пятна. — Я был уверен, что ты мертв, — тихо сказал он, и Фемид закивал, соглашаясь. Эмет-Селк перевел взгляд с одного на второго, облизал пересохшие губы. — Я и был мертв, — глухо сказал он. — Моя душа покинула тело. Отправилась в Эфир. Я стремился туда изо всех сил. И в момент, когда до Эфира оставались считанные шаги — меня словно что-то остановило. Я будто на стену наткнулся. Я бился и бился об эту стену, пока она не отбросила меня в это тело обратно. Он замолчал, и его губы болезненно искривились. — Эфир не принял меня. Исторг, как что-то чужеродное. Как будто моя душа больше ему не принадлежит. Фемид смотрел ему в лицо, и до него медленно доходил страшный смысл его слов. — Подожди, — произнес он. — То есть мы теперь даже умереть не можем? Рука Лахабреи дрогнула, и Эмет-Селк болезненно поморщился. Все эти новости — белая богиня, раскол миров, невозможность умереть — занимали его мысли, маскируя другой вопрос — слишком страшный, чтобы Фемид мог посмотреть ему в лицо. Но и выдерживать недосказанность с каждым днем становилось все сложнее. Он все понимал. И знал, что Лахабрея тоже все понимает. Но отсутствие определенности оставляло в его душе рану, которая кровоточила и кровоточила, никак не исцеляясь. Поэтому однажды утром он собрал все свои остатки мужества и просто спросил: — Лахабрея… Что случилось с Эрихтонием? Тот вздохнул, потом посмотрел прямо в лицо Фемида своими алыми, как у Эрихтония, глазами. Заговорил — медленно и спокойно. Как будто боялся реакции Фемида, но все равно хотел быть честным с ним. — Он до последнего оставался в Пандемониуме. Уже после раскола я спустился туда, нашел его тело и предал огню. Прости меня, я знаю, что ты хотел бы быть рядом в тот момент, но он не мог ждать, пока ты придешь в себя. Фемид молчал. Опустил взгляд на собственные руки и увидел, как они мелко трясутся. Он знал. Конечно, все это время он знал. Конечно, никакого чуда не случилось: он исчерпал свой лимит чудес, когда смог вырваться из-под власти Зодиарка и остаться собой. Но ощущение было такое, будто в грудь вбили топор — и начали медленно погружать его все глубже. Даже дыхание приносило боль. — Прости меня, — повторил Лахабрея. Фемид сделал глубокий вдох. Досчитал про себя до двадцати, чтобы убедиться, что не разрыдается, только открыв рот. — Я понимаю… Ты можешь отвести меня туда, где ты это сделал? — Конечно, — отозвался Лахабрея. — Ты хочешь прямо сейчас пойти? Фемид кивнул. С огромным трудом смог подняться на ноги, отряхнул робу, пригладил ладонями отросшие и давно нечесаные волосы. Он собирался на свидание с Эрихтонием: хотелось выглядеть прилично. Лахабрея протянул ему руку, и Фемид вцепился в его ладонь. Портал привел их на утес над морем. Фемид слышал шум волн, чувствовал запах соли. На утесе росло дерево, и Фемид узнал его — это был тот вид деревьев, которые меняли цвет листвы в зависимости от погоды и сезона. Сейчас листья были лиловыми. Лахабрея помог ему подойти к дереву, и Фемид увидел, что на нижней ветке висел, покачиваясь, кристалл на цепочке. Тот самый кристалл, который Эрихтоний носил на поясе. При виде него Фемид ощутил, что топор в груди достиг сердца, и оно остановилось. Он отпустил руку Лахабреи, сделал последние несколько шагов. Поймал кристалл в ладонь. Тот был нагрет солнечными лучами, но если закрыть глаза — можно было представить, что теплом тела. Фемид прижал его к губам, почувствовал, как из глаз текут слезы. Вот так. Он стал Зодиарком, чтобы Эрихтоний жил — а Эрихтоний развеялся пеплом на этом утесе. — Я пойду, — сказал Лахабрея у него за спиной. — Оставлю вас вдвоем. Если сумеешь открыть портал, возвращайся назад сам, если нет — я заберу тебя ближе к вечеру. Фемид не обернулся. Все его внимание было поглощено кристаллом. Он говорил с ним, сквозь слезы рассказывал о том, как сильно любил — и как жаль ему, что он так редко говорил об этом. Каким счастьем был для него Эрихтоний. Как сильно он надеялся, что его мечты сбудутся — с Фемидом или без него, но он хотел Эрихтонию счастья, а не гибели в огне Последних Дней, и ради этого… «Ради этого». Пора было посмотреть правде в глаза — он принес себя в жертву и отдался тьме ради пустого, расколотого мира, ради пепла, в который превратился тот, кого он любил больше жизни, и ради кристалла, холодные грани которого теперь должны были заменить ему мягкие губы. «Ради этого». Он отпустил кристалл — тот закачался на цепочке, ловя солнечные лучи, дробя их и бросая на землю и листву крошечные радуги. Фемид отвернулся. Подошел к краю утеса, посмотрел вниз, на серую воду, на волны, которые разбивались о скалистый берег. Амаротинцы могли дышать под водой. Могли даже ходить по дну — это требовало большой концентрации, но… Не додумав эту мысль, Фемид сделал шаг. Вода оказалась очень холодной, роба мгновенно намокла, облепила тело, камнем потянула его на дно. Своей силой воли, которая помогла ему восстановиться после слияния с Зодиарком, Фемид запретил себе барахтаться и пытаться всплыть. Когда волны сомкнулись над его головой, он открыл глаза. Мимо проплыла стайка небольших серебристых рыб, чуть в стороне виднелся голубой купол медузы. «Что ж, одно хорошее дело мы с Зодиарком сделали. Кажется, нам действительно удалось восстановить природу». Фемид улыбнулся, а потом сделал вдох. Легкие пронзила невыносимая боль, как будто сотни кинжалов вонзились в них со всех сторон. Фемид заметался, неосознанно пытаясь добраться до воздуха, дышать, жить — но с каждым новым судорожным вдохом заглатывая все больше воды. Грудь горела огнем. Кажется, если бы ее вскрыли, это не было бы так мучительно. Перед глазами заплясали цветные круги, а потом все погрузилось в черноту и оставалось черным, пока он не увидел Эфир. Зеленоватый туман, легкий, как воздух, но плотный, как вода, стеной стоял впереди. Он шевелился, как настоящее море, словно где-то были берега, на которые накатывал прибой. Где-то там ждал Эрихтоний, отдыхающий перед перерождением. Фемид рванулся вперед, туда, к этому зеленому морю — но дойдя до него так близко, что мог, казалось, рукой потрогать зеленые волны, уткнулся в стену. Он не поверил своим ощущениям. Попытался преодолеть эту стену сверху и сбоку — но она пружинила, отбрасывая его, пока один особенно сильный удар не выбросил его обратно в материальный мир. Он очнулся на берегу. Грудь болела невыносимо, нос и горло жгло от соли. Фемид попытался встать на четвереньки — но не удержался, руки подломились, и он зарылся носом во влажный песок. Понемногу, по крошечному шажочку, ему удалось отползти от полосы прибоя. Эфир не принимал его. Отбрасывал его, как мусор. Как будто его душа была чем-то чужеродным… чем-то враждебным. Судьба отняла у него Эрихтония в мире живых и лишила его возможности встретиться с ним в мире мертвых. Фемид вцепился пальцами в песок, и вся его боль, все отчаяние, вся безнадежность вырвались из горла криком пополам с рыданием. Не с первого раза, но он смог вызвать портал. Лахабрея и Эмет-Селк сидели во дворе и негромко разговаривали о чем-то. Появление Фемида в мокрой одежде, с мокрыми волосами, с запекшейся кровью в уголках губ — на берегу его долго рвало смешанной с кровью морской водой — заставило их замолчать так резко, будто на них что-то обрушилось. Он не стал ждать, пока они спросят. — Я подтверждаю слова Эмет-Селка, — сказал глухо, преодолевая боль в груди. — Эфир не принимает нас. Мы не можем умереть. Повисла тишина. На лице Лахабреи появилось выражение «я так и знал». Эмет-Селк нахмурился. — Мог бы и на слово мне поверить, — буркнул он и поморщился, задев раненую руку. — Я это сделал не потому, что не поверил тебе, — ответил Фемид и пошел мимо них в дом.