День дарения

Виктор. Поселение N. День дарения.

Какая участь ожидает больного детеныша, родившегося в дикой природе?

Смерть.

Яркость солнечных лучей, не прикрытых ставнями, заструилась прямиком на сомкнутые веки. Петухи давно отпели, небесное светило купало в искрах выросшие за ночь огромные сугробы. Виктор отчаянно хватался за ускользающее марево сна. За пеленой сознания его баюкала легкость в теле и чистый воздух, не загрязненный собственными тягостными раздумьями. — Мальчик мой, ты поднялся? Голос Хеймердингера — приземистого старичка с пышными усами — окончательно сбросил пелену сна. Виктор нехотя разлепил веки и со стоном столкнулся с удручающей реальностью. — Да, — скрипуче ответил он, чтобы успокоить старика. Лишние переживания ему были ни к чему. Тело сковало тяжестью, будто на него свалили целого быка. Пресловутая слабость оплела конечности, но он упрямо заставил себя сесть на кровати. Его утро начиналось позже всех в деревне. Оно было долгим, мучительно тягучим и отдавало покалыванием в ногах. Бороться с ним можно было только с помощью силы воли, которой с каждым днем становилось все меньше. Виктор свесил ноги и слепо ухватился за деревянную палку у изголовья. Она была только его, бережно изготовленная Вандером под его дефект. Да, именно дефект. По-другому он называть свою слабость наотрез отказывался. Он почти привык к неизбежной зависимости от других, но лицо все еще перекашивало от сочувствующих взглядов на улице, а неудобные вопросы детей пинали под дых. Он привык к рыхлым мышцам и быстрой утомляемости, но не привык, что за это навсегда будет окрещен больным. Переодевшись, Виктор покинул свою маленькую темную комнату, стуча палкой по деревянному полу. Старейшина Хеймердингер, что приютил его после кончины родителей, хлопотал на кухне. Старичок торопливо поставил в печь чугунок с ароматно пахнущей смесью и потянулся за посудой. Весь дом был сколочен под его небольшой рост, поэтому Виктору часто приходилось горбиться, чтобы не удариться лбом о выпирающую балку. — Ты помнишь, какой сегодня день? — бросил Хеймердингер, не отрываясь от дел. Виктор внутренне подобрался и сжал крепче набалдашник. Их утренняя рутина обычно проходила в тишине и молчаливом стучании ложек по тарелкам. Хеймердингер не давил на него с разговорами, зная, как тяжело ему приходилось после подъема. Сегодня эта негласная традиция нарушилась. — Да, — нехотя протянул Виктор и принялся протирать стол. Собственная слабость никогда не была для него причиной, чтобы отлынивать от домашних дел. — В этот раз тебе придется пойти, мальчик мой, — Хеймердингер взглянул на него с сочувствием. — Старейшины требуют соблюдения традиций. Каждый стежок в полотне судьбы был важен и не требовал объяснений, но Виктор думал. Думал-думал-думал. Рвал себе душу размышлениями, чем он оказался не мил судьбе. Почему из всех возможных даров ему вручили способность проводить новую жизнь и прокляли дефектным телом? Инициация стала для него черным днем. Он молился богам о результате, но глубоко в душе знал, что его ждет. Омега, не способный принести потомство. Это стало черным клеймом до конца его жизни. — Зачем мне там быть? Вы знаете, что дар я не получу, — Виктор горько усмехнулся. — Старейшины решили поглумиться надо мной? — Шаман был категоричен в этот раз, — хозяин дома достал чугунок с дымящимся рагу и поставил в центр стола. — Он строго-настрого наказал, чтобы были все свободные омеги поселения. Тут я бессилен, мальчик мой. Виктор сжал губы в тонкую линию и принялся раскладывать блюдо по тарелкам. Пряный аромат наполнил кухню, но аппетита у него так и не вызвал. Желудок тревожно скрутился в кислый комок. — Почему бы тебе не довериться судьбе? Может, в этот раз объявится твой тайный поклонник? — произнес Хеймердингер с хитрой интонацией и прищурил глаза. Парень угрюмо запихнул ложку с мясом в рот, увиливая от ответа. Всякий раз, когда разговор заходил на эту тему, Хеймердингера было не остановить. Старик превращался в карикатурную сваху и с голосом, напоминающим щебетание снегиря, начинал перебирать возможных кандидатов. А все из-за пресловутого детского кораблика, который как-то оказался на пороге их жилища, с подписью «Для Виктора». Кораблик был по-честному дивный и не по-детски интересный. Он в корне отличался от того, что вырезал по дереву Вандер. Его кораблики были примитивными: с одной палочкой-мачтой и парусом из отреза ткани. То, что держал Виктор, было в разы крупнее и увесистее, имело широкую палубу, металлические крутящиеся лопасти и заводной ключ. Тогда он откровенно думал, что подобная тяжелая конструкция не будет держаться на воде, но первое испытание все изменило. Будучи ограниченным в своих движениях, Виктор использовал свободное время с пользой. Не будет преувеличением сказать, что он изучил все книги в поселении и с нетерпением ждал каждого приезда купцов с континента, чтобы приобрести новые. Это было единственной отдушиной для него. Кораблик стал второй. До наступления холодов он мог часами наблюдать за кручением лопастей по водной глади. Среди свежего воздуха и ветра, что качал стволы деревьев, он ощущал чужое присутствие, сверлящий затылок взгляд. Иногда порыв ветра дул ему в спину и доносил терпкий запах кедра, смешанный с жаром кузни. Виктор догадывался, но никогда не оборачивался. Незнакомец ни разу не подошел к нему. А после началась зима, и кораблик остался пылиться на прикроватном столике в его комнате. Виктору стало сложнее выходить на улицу — палка постоянно проваливалась в сугробы. Анонимных встреч у пруда не стало, его даритель так и не объявился. — Это была просто чья-то глупая шутка, — он постарался придать голосу беззаботности, но получилось скверно. — Ох, сомневаюсь, — Хеймердингер привычным жестом подкрутил усы. — Когда люди хотят просто пошутить, то не вкладывают столько сил и времени в свое творение. Поверь уж моему опыту. Виктор ничего не ответил, скребя ложкой по тарелке. В груди скопилось раздражение на чужие слова. Они были отчаянно желанными, в них хотелось верить. Но в его жизни было слишком много разочарований. Позволить себе очередную слабость он не мог. Зачатки аппетита пропали окончательно. Он через силу затолкал в себя остатки пищи и твердо припечатал: — Это будет последний раз, когда я пойду на дарение. И пусть судьба идет к черту.