маленькие истории больших сердец

Я защёлкиваю дверь и ложкой выгребаю блаженный шум за ней. Стоит щеколде звякнуть, как в коридоре уже толпятся. Стадо. — Зачем? — голос Слепого кусает за лысый загривок. — Чтоб не помешали, — отвечаю и насмехаюсь. Это же очевидно. Но мне смешно поглумиться над его острыми чертами лица. Вместо вербальной обиды Бледный, как всегда, просто подходит, шлёпая босоногостью, и зло буравит мыльными зрачками. Он не любит, когда над ним смеются, я это знаю и позволяю себе в редких случаях. Другим — никогда. Скорее выбиваю зубы. — Я хочу тебя попросить, — признаюсь, неловко заламывая грабли за спиной. Как хорошо, что Слепой не может на это посмотреть. — Так нервно? — но может увидеть. Ощутить. Каждый раз поражаюсь его чуткости. — Думаешь, это хорошая идея — запираться за пятнадцать минут до конца обеда? В четвёртой нет часов, нет минут, нет времени, но Бледный это тоже чует. Как зверь с внутренним механизмом. Иногда он слишком нечеловеческий — инстинктивный, а не рефлекторный; клыкастый, а не зубастый. — Я хочу попросить тебя о другом, — слегка краснея, обрываю его насмешку. — Станцуй мне. На этот раз Слепой даже не ехидничает. Просто недоумевает, замерев на месте. Пока он обдумывает эту мою нелепую фразу, я успеваю зарыться в пластинки Лэри, найти там только сопливые романсы и своровать кассету Табаки с пестрящим хаосом. Проигрыватель с голодной жадностью вцепляется в протянутую мной кассету и затакливает в своё пластиковое чрево, довольно урча. — Ну так что? Станцуешь? — подначиваю, глядя на Слепого. — С чего ты взял, что я умею танцевать? — тот щерится, ёжится и уязвляется. Смешной до невозможности, но я сдерживаюсь и не шучу. — Ты танцевал, когда Чёрный тебя мутузил, — с ужасом улыбаюсь, вперемешку вспоминая последнюю Самую Длинную ночь. — Ты как будто обратился в кого-то. И слышал музыку с той стороны. Наконец Слепой понимает, что я имею в виду. Осознанно зеркалит мою сбрендившую улыбку, просквозившую в голосе, и сам подкрадывается к проигрывателю. Шаманит с кнопками, истязает бедный пластик и запускает какую-то сумасшедшую музыку. Ожидаемо от Табаки. — Это был не танец, — воздушно смеётся Бледный и проводит мертвецки холодной ладонью по моей щеке. — Это было жертвоприношение. Мурашки решетят насквозь. Его псевдонежные касания и пространные слова вынуждают голову кружиться, оставляя после себя дурман. Кассета бешеной белкой носится в проигрывателе и высекает искры ненормально быстрой и нескладной музыки. В ушах звенит. Остановившись посреди комнаты, Слепой перебирает пальцами грязных босых ног, будто врастая в ворс ковра, залитого то ли вином, то ли чаем, то ли кровью. Прислушивается. Мокнет в хаосе разодранных нот, как в ливне. Я жду. Смотрю — и жду. Наблюдаю за малейшими изменениями на его ледяном, нечитаемом, бледнющем лице. Пару минут ничего не происходит. Кажется, Слепой спит стоя и видит десятый сон, но — вспышка. Четвёртую наводняет туман. Аморфный и текучий, невидимый и еле ощутимый — туман затекает в щели, пломбирует уши, впивается в рёбра. Почувствовав вдруг слабость в ногах, я прижимаюсь к запертой двери и лопатками впитываю коридорный гомон. А Слепой начинает танцевать. То, как он спокоен — дико. Страшно до полусмерти. Я и так побаиваюсь некоторых выходок Бледного, но его нечеловеческий танец заставляет тянуться и обжигаться, загоняя себя в угол. Он расщепляется на тысячу кусков плоти и сознания. Слепой всюду — сверкает в торшере, подтекает на потолке, зияет дырами на стенах, клубится в колтунах ковра, звенит сквозь решётки кроватей, мелькает в проигрывателе и зиждется внутри моей грудной клетки. Прошибает насквозь. Дыхание перехватывает, я облокачиваюсь на дверь, и в затылок вонзаются гадающие шепотки: «кто закрылся в четвёртой? неужели Габи снова пришла к Слепому? тише-тише! там кто-то шевелится!..». Позволяю себе немного погордиться, что никакая тут не Габи, а я, но сразу отлипаю от проёма, чтобы глубже вникнуть в этот жертвоприношенческий танец. Слепой танцует совсем не здесь — не в четвёртой — и даже не в Доме. Он за одно мгновение перескакивает через порог и оказывается в совершенно ином мире, где нет слепоты, нет границ, нет боли. Есть только музыка. И ритм. Бледные лодыжки задорно щёлкают, рывком перенося остальное изгибающееся тело от окна к столу. Мебель трясётся. Прыгает и скачет, до краёв наполненная Слепым и его частицами. Не дыша, я прохожу глубже в комнату. Шаг. Другой. Я становлюсь всё ближе и ближе к сокровенной тайне, к невидимой границе между чудовищным умиротворением и своевольными движениями. Словно забывшись, тяну непослушную граблю к этому смертоликому вихрю, и кажется, что её тут же обдаёт морозящим жаром, дробящим кости. Как будто она срастается с моим туловищем. Я совсем не умею танцевать. Я боюсь танцевать. Но могу бесконечно смотреть на макабрические пляски Слепого, потому что он — красив и естественен в этом. Он — есть тайна и любовь иного мира. Изнаночного. Замерев на полжесте (остролокотные руки ломко подняты к невидимой луне, а стопы изогнуты арками), Слепой широко раскрывает акварельные глаза и видит всё. И Дом, и его нутро, и меня, и моё кровящее сердце, и коридоры, и их артерии, и себя, и своё сумасшествие. Не могу налюбоваться. Только в танце Слепой становится настолько свободен, что обретает способность существовать вне любых координат. Проигрыватель вскрикивает пару раз и визгливо замолкает. На нитке повисает тишина. — Ну что, насмотрелся? — подсорванным, с животной ноткой, голосом подтрунивает Бледный. Уже обычным шагом подходит ко мне, ссутулив треугольные плечи. — Я тебе не султанова наложница, больше не надейся такое просить. Заторможенно кивнув, я подставляюсь под ледяные ладони, с точностью зрячего цепляющиеся за мои щёки. На безмолвные и безвольные губы падает поцелуй. С привкусом хвои, шишек и лунного хмеля — всё ещё иной, нездешний. — Ты меня в могилу когда-нибудь сведёшь, — шепчу в сухой, требовательный рот. Чувствую усмешку кожей. — Уж постараюсь, — Слепой кусает в ответ и мимолётно царапает плечи. На секунду кажется, что звериные когти взрывают борозды, но, оторвавшись, вижу только белёсые полосы человеческих ногтей. Странное дело. — Открывай, измаялись. Пространный кивок на кишащую голосами домовцев дверь меня только смешит. Немного смущает разве что. Когда я, зажмурившись, открываю её, на меня обваливается семитонная лавина из восклицаний, красных ушей и криков: — Это был Сфинкс!..