Мёртвое Безумие

      Ожидал ли он такого поворота событий? Что его мир станет ещё мрачнее? Вряд ли, но Изуку вечно был настороже и ждал худшего. Однако он редко прислушивался к этому, ссылаясь на повышенную тревожность и паранойю. По большей части это действительно было так, поэтому Мидория перестал обращать на это внимание. Сейчас же он не упустит ни одной назойливой мысли и страха, потому что ему просто-напросто не дают умереть.       Безымянный вёл себя так, словно ничего не произошло, а точнее, будто его действия были в пределах адекватного. Но его поведение всё же изменилось. Парень стал настойчивее, грубее, более зависимым. Но его улыбка не сползала с губ. Эта чёртова улыбка до жути пугала, хотя буквально неделю назад Изуку считал её самой искренней и доброй. И каково было его разочарование, когда за ней скрывался образ садиста. Это была садистская улыбка.       Его требования стали всё менее возможными в исполнении. Изуку уже не контролировал страх, поэтому был раз за разом наказан. Он понимал, что не сможет придерживаться этих дурацких установ. Он давно привык к физическому насилию, поэтому был согласен на любое избиение. Но стал ли Безымянный его слушать? Звучит как шутка, конечно, нет.       Он контролировал каждое действие Изуку. И в момент, когда тот подносил нож к запястью, конфисковал все острые предметы и закрыл парня на сутки в небольшой коморке, подразумевающей из себя склад в квартире, но пустой.       Здесь было темно, ужасно темно. Это нагнетало, тишина давила на плечи. Ему было страшно, ужас буквально сковал его тело, так что от тряски в теле он не мог подняться с пола. Голова заполнялась лишь смертью. Изуку явно не хотел тратить свои, как говорят взрослые, «лучшие годы» жизни на попытки и мечты умереть. Не хотел такой жизни. Но он ведь заслужил. Да? Ему так всегда говорили, но где-то была загвоздка... Изуку понимал, что не сделал чего-то плохого для такого отношения к нему, но мрак продолжался, и он смирился. Принял беспричинную вину.       Мидория не знал, сколько просидел в этой комнате. У него случилось несколько панических атак, которые сбили его с толку. Вроде, на момент Изуку даже сознание потерял, но он не мог до конца понять. Темнота и тишина сводили с ума. Будто глухота и слепота. А может, он уже умер и таков иной мир?       Его навязчивые мысли прервал скрип – долгожданный звук. Изуку ослепило, ведь глаза привыкли к темноте. Свет озарил комнату, словно конец, но стоящий в нём тёмный силуэт отвергал эти мысли.       – Надеюсь, ты подумал над своим поведением, – Безымянный подошёл ближе и сел на корточки, пристально глядя в большие зелёные глаза. – Счастье моё, как ты посмел подумать о смерти? Ты бы так просто оставил меня? Ты не любишь меня? – жалостливо выдавил он.       – Люблю... – на автомате ответил Изуку, не желая экспериментировать с другими словами.       – Тогда объяснись. – Он поднялся, и тогда Мидория заметил прут в его руке. Парень понимал, что сейчас произойдёт.       Он молчал, ведь ничего не изменится, если он ответит правдой или промолчит – Безымянный всё равно накажет его. Так и случилось: первый удар прошёлся по левой руке. Изуку дрогнул, зажмурился от боли, но продолжал беззвучно сидеть. Удар ногой в живот заставил его упасть на бок и сжаться. А дальше Он не церемонился, произнеся перед этим:       – Я не прекращу, пока ты не объяснишься.       Интервалы между ударами совсем не ощущались. Каждый хлёст смешивался с следующим, создавая непрекращающуюся боль. Руки, ноги, спина, торс пульсировали и жгли от гибкого прута, который свистел воздухом после каждого замаха.       Боль была невыносимой, но уже почти родной. Она намертво вцепилась в его душу, стала одним целым с ним, поэтому он принял это как должное. Как что-то в пределах нормы, и перестал бороться, смирившись. Но слёзы непроизвольно лились водопадом – только они показывали, что ему невыносимо.       – Ты серьёзно? – истерически посмеялся Безымянный. – Ну же! Я жду хоть одного слова! Хватит быть таким жалким!       Перед глазами появились чёрные мигающие точки, Изуку ощутил, как кровь резко отхлынула от его лица и рук. Голова закружилась, а боль казалась настолько поверхностной, что тело наполнилось лёгкостью. Но отдалённо Изуку чувствовал, как прут сквозь одежду проминал кожу, разрывая сосуды и превращая каждый удар в большие гематомы на холсте с уже старыми увечьями.       Тяжело закрыв веки, он увидел только темноту и ощутил слабость в теле. Всё померкло, а, придя в себя, он не надеялся на что-то хорошее, что, собственно, и случилось.       Голова гудела, кружилась. Попытавшись подняться, у него потемнело в глазах от боли, из-за чего он рухнул обратно на кровать.       «Стоп, кровать?»       Перед глазами всё ещё была мутная пелена, но и без зрения Изуку мог ощутить и понять, что его руки связаны. Но не за спину, а над головой, к изголовью кровати. До конца придя в себя, Мидория осознал, в каком положении находится и чего ожидать. Он лежал лишь в одном белье на чистой простыне и прекрасно видел все увечья: длинные яркие полосы покрывали его тело чуть ли не с головы до пят.       Связанные руки приводили в панику от того насколько крепко была обвита веревка. Комок страха распространялся по всему телу – дрожь и тяжелое дыхание стало заметнее внешне.       «Пожалуйста, скажите что он не собирается делать это снова... Что угодно, но только не...»       – Ты очнулся? Счастье моё, долго же ты провалялся. Я уже хотел начинать, но это будет несправедливо оставлять тебя без сознательного удовольствия. Согласен со мной?       Изуку молчал, то ли от удушающей паники, то ли от нежелания отвечать. Сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь успокоить себя.       «Лучше бы сделал это, пока я в отключке был».       Безымянный быстро оказался на кровати, нависая над парнем. Извращенные глаза скользили по обнажённому худощавому телу, задерживаясь на шрамах. Даже не ощущая прикосновений, Изуку хотел пойти в душ и отмыть этот мерзкий взгляд с себя.       – Я надеюсь, в этот раз мне не придется просить расслабиться. Иначе мне придется приносить тебе боль. – выдавил виноватый голос Он.       Безымянный наклонился, чтобы поцеловать парня, но Изуку отвернулся. Это произошло непроизвольно и Мидория мог поклясться, что почувствовал как Он сверлит его злобным взглядом.       – Я так и знал, что ты любишь, когда берут силой. – Он грубо взял Изуку за лицо и впился поцелуем ему в губы. Он был настырным, жадным, проталкивал свой скользкий язык ему в рот, полностью властвуя там. Рука до боли сжимала щеки, а другим ощущением было снятие с него белья, которое было брошено на пол.       Воздуха не хватало, но Безымянный не мог насытится. Одновременно с этим он пристраивал головку члена у кольца мышц и начал проталкивать его в Изуку. Было больно как в тот раз, слёзы наворачивались на глазах. Безымянный наконец-то отстранился, Изуку пытался отдышаться, но толчки были слишком грубыми и болезненными.       Его бедра были широко раздвинуты, не давали их сомкнуть руки – впивающиеся в них до синяков.       – Изуку, дорогой, почему ты вечно закрываешь глаза? Ну посмотри какая прекрасная картина! Не хочешь посмотреть как твои ноги широко разведены, а я между ними? Знаешь, ты будто был рожден для этой позы. Но если говорить о предпочтениях, то мне нравится наездница. Божечки, как только представляю тебя скачущим на моем хуе, так сразу кончать хочется!       На последней фразе толчки стали быстрее и глубже. А боль все острее резала его сердце, душу. В этот момент он поймал необъяснимую дереализацию, словно это нереально, словно это сон, очень долгий и реальный. Слезы капали на подушку, губы дрожали не в состоянии что-либо сказать. Но когда темп начал ускоряться, то вырвались крики и тихие мольбы:       – Прошу... Остановись... Прекрати...       Но эти слова словно были катализаторами для Безымянного. Он оставлял синяки на талии и бедрах – настолько сильно он сжимал их. Каждый толчок входил глубоко, член издавал мерзкие хлюпанья, повышая тошноту.       – Ты не представляешь насколько я люблю тебя. Каждый сантиметр тела для меня лакомый кусочек – нежный и сладкий, а твой голос словно симфония... – казалось, что Безымянный говорил это под пьяным бредом: у него закатывались глаза, голос был мутным. – Я готов трахать тебя каждую ночь, день, сутки...       Изуку настолько противно было это слышать, что он был готов выблевать все органы, и даже этого не хватало бы, чтобы избавиться от отвращения. Его тело содрогалось от страха, сердце сильно колотилось. Простынь перед ним смялась, натирая по синякам, нанося дополнительную боль. Ему так резко стало плохо, что перед глазами всё потемнело. Но очередная боль заставила его вскрикнуть.       «Господи, просто убейте меня».       Изуку услышал, как Он издал последний протяжный стон, что означал его пик. Снова тёплая вязкая телесная жидкость заполнила его, вытекая и смешиваясь с кровью.       Он снова схватил Мидорию за лицо и спросил:       – Ты любишь меня?       – Люблю... – через силу сказал Изуку, не переставая плакать.       Безымянный снова затянул его в поцелуй и поцеловал солёные от слёз щеки. Веревки наконец-то освободили руки и оставили на них кровавые натёртости. От неудобной позы они занимели, кисти рук жгли и болели.       Он лёг, как всегда, сзади и крепко обнял парня, вызывая у него крик боли. У Изуку болело абсолютно всё. Ему было не то что пошевелиться сложно, а касания ему вообще были невыносимыми. Мидория не шевелился, ожидая, пока Безымянный вырубиться, а после, через боль, пополз в ванную.       Он содрогался от рыданий и через мутную пелену смотрел как в водосток ванны стекала вода с кровавыми узорами. Взглядом он зацепился за ножницы. Их острый край манит, просит провести ими по коже.       Изуку был в отчаянии, ему хотелось успокоиться и он прекрасно знал, что болевые ощущения от своих рук ему помогут. Потянувшись дрожащей рукой в ним, Изуку огорчился, когда они оказались тупыми. Но желание было сильнее. Ему буквально пришлось рвать кожу тупым остриём, чтобы утихомирить свои мысли, привести себя в чувства.       Рана за раной ополосили его бедра, кровь лилась водопадом и уже сложно было сказать что под ним: вода или огромная лужа алой жидкости. В порезах можно было увидеть следущий слой кожи, что говорило о их серьёзности. Но Изуку был опытен в шитье ран.       Он не чувствовал боли, по крайней мере физически. Он понимал, что разрушает себя. Но он и так ощущает себя пылью, куда ещё больше?       Лимит слёз закончился. Изуку просто смотрел на раны и ничего не чувствовал, только усталость. Он хотел получить ответ: за что он продолжает бороться? Для чего ему дальше жить? Изуку не герой, которого ждёт вознаграждение за сражение, ведь никто не видит его борьбы, кроме него самого.