Мёртвое Безумие

      Вторая сигарета дотлевала в стеклянной пепельнице, оставляя горький, маслянистый след. Немой ветер пробирался под тонкую кофту, но он почти не ощущал ни холода, ни едкого дыма. Под постоянным давлением — издевки в школе, обвинения, окрики и наказания отца за любую мелочь — дрожь стала привычной, как фоновый шум. Изуку не думал, что такие «пустяки» до сих пор вызывают у него страх. После всего, что было — после морального унижения, после боли, которую не забыть даже во сне — и правда дрожать от пары отцовских ударов? Ему было смешно.       Мидория не мог успокоиться – потянулся за третьей. Снова кошмары. Его забывчивость оборачивалась неспокойными ночами: он всё чаще забывал принимать таблетки. Он тосковал. Пытался не вспоминать, но в очередной раз винил себя и задыхался в слезах.       «Такой ничтожный».       Самокритичность стала частью его мозга, въелась в сознание. Он ненавидел себя. Всегда ненавидел и презирал. Не может дать отпор, хотя Денки научил его. Не может держать планку сильного. Не может научиться жить. Он не хочет жить, но умирать тоже не хочет. Изуку ненавидит себя за неопределенность. Ненавидит свой внешний вид. Так похож на отца, да и эти шрамы... Ужасно. Просто невыносимо       Пальцы уже не шевелились от холода. Недокуренная сигарета упала на газон, ветер подхватил пепел, развеяв его в темноте. Новый порыв пронзил насквозь, вызвав волну мурашек. Изуку обречённо выдохнул, скривился и обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь удержать остатки тепла.       «Пора возвращаться».       Мидория зашел в дом с заднего двора. В гостиной было тихо. Телефон завибрировал – кто-то из группы не спал.       mienty!: Ау-у-у, кто-то есть живой?

Ты чего не спишь?:I'm 8th

      mienty!: Зацени мем, это как наша группа.       mienty!: – Представьтесь. – Я – 404. Личность не найдена.       mienty!: Ха-ха-ха!

Боже, какой абсурд:I'm 8th

      Уголки губ дрогнули в усталой улыбке. Он хмыкнул. Это было глупо, даже нелепо — но именно эта нелепость согревала.

Ты как всегда:I'm 8th

      mienty! отправил улыбающегося кота в ответ.       Они переписывались вплоть до четырёх утра. mienty! рассказывал шутки, делился историями из жизни. В группе не расспрашивали о личностях — просто болтали на любые темы: от всемирных заговоров до смысла жизни. Изуку это нравилось, очень. Отвлекало и успокаивало. Правда, иногда он перегорал – слишком уж непривычно было ощущение лёгкости в разговоре. Порой они касались философии, и это напоминало ему старые беседы с Каминари. В такие моменты он часто пропадал, пытаясь успокоить тоску. Поспал Изуку всего два часа, но встал, на удивление, без труда. В чате висело несколько новых сообщений.       dyn.: Ночные бабочки. Ми опять всё проспит.       mr.k...: Отвечаю.       mr.k...: Мне кажется они общаются через шифр и проговаривают план захвата Японии.       dyn.: Мне интересно насколько плоская у тебя голова.       mr.k...: Почему...       dyn.: Мозгов нет.       mr.k...: Я понял... Ты в заговоре вместе с ними.       mr.k...: А меня не взяли!       На это dyn. ответил эмодзи закатывающий глаза – его фирменный.

Не думал, что ты так быстро нас:I'm 8th раскусишь.

      mr.k...: Я знал!       dyn.: Он сказал, что ты тупой.       dyn.: В квадрате.

Ищешь себе друзей под себя?:I'm 8th

      dyn.: Ты охуел?       mr.k...: Ха! Лох!       dyn.: Сука, только мы увидимся – я вас всю жизнь буду кошмарить.       День прошёл совсем обычно, даже скучно. Даже фразы обидчиков начали повторяться — никакой фантазии.       «Ошибка природы».       «Смотри, даже стены плачут от того, что ты тут».       «Ты только всё портишь».       «Бесполезный урод».       «Такие слабые никому не нужны».       И бла-бла...       Но всё самое интересное начиналось потом. У Изуку снова поднялась тревога без причины, руки задрожали сильнее. Грудь сжало, а на плечи будто навалились гири. Привыкший к этому состоянию, он просто продолжил путь домой. Но по дороге свернул в узкий проход между зданиями — покурить. Никотин успокаивал, обволакивая губы горьковатым, но таким сладким дымом. Изуку облегчённо выдохнул… и тут сзади послышались шаги. Те же трое.       — Ого! Новый способ саморазрушения? Впечатляет.       Проход оказался с тупиком. Удачно выбрал место.       Одноклассники наступали, медленно загоняя его в угол. Но он стоял на месте, а они окружили. Один из них выхватил у него сигарету и, не стесняясь, закурил.       — Какое дерьмо. Мог бы и получше купить. Хотя... какой человек — такой и вкус. — хмыкнул он.       Они были разные, но объединяло их одно — издевательская усмешка и прищуренный взгляд с привкусом непредсказуемости.       Третий вырвал сумку и полез в карман, громко пошуршав зажигалкой.              — Оп!       — Эй! — рефлекторно вырвалось у Изуку, но тут же его рот зажал парень сзади.       — Потише. Мы же не хотим, чтобы кто-то услышал. Это удовольствие только для нас. Снимите с него курточку.       «Чёрт, что они собираются сделать?»       Теперь Изуку действительно испугался. Что-то изменилось в их взглядах. Их поведение стало другим — слишком оживлённым, слишком радостным. Эти улыбки... взвинченные, растянутые, неестественные. Зачем одному из них зажигалка?..       Пуховик полетел на землю рядом с сумкой. Холод затанцевал со страхом на теле — дрожь пошла мелкой рябью. Рука с его рта исчезла, и одноклассник перехватил его под подмышки, прижимаясь грудью к спине Изуку. Следом – удар в живот, вышибший весь воздух из лёгких. От боли и дрожи ноги подкосились, но упасть ему не дали. Затем – удары в челюсть, по груди, снова в лицо, потом по ногам и ребрам. Все сливалось в тупой гул.       «Черт, пошевелиться не могу... Больно...»       – Тебе так нравится боль? Мазохист ебаный. – грубо взял его лице тот, кто избивал.       Изуку чувствовал, как горячая кровь стекает по лицу, щекоча бледную кожу. Во рту — тягучий привкус железа. Взгляд плыл, будто он под водой.       – Может, и на удушье есть фетиш? – рука с его лица обвила шею, сжимая резко, без предупреждения. Изуку захрипел, пытаясь вдохнуть. Сознание плыло, мутило, голоса и смех отдалялись.       Его отпустили, он рухнул на морозную землю, жадно хватая ртом воздух, словно льдом обжигая лёгкие. Тело уже не дрожало – тряслось от страха и боли.       Но они не ждали, пока тот придет в себя.       Один уселся сверху, прижав его торс к земле своим весом; второй — одной рукой удерживал левое запястье, другой зажимал правое плечо. А третий присел рядом с его правой рукой и закатал рукав кофты. Огонь вспыхнул в зажигалке с характерным щелчком. Из-за холода пламя было небольшим, но синее основание язычка мигало, разогревая металлический корпус.       – Смотри, – сказал он, поднимая изувеченную руку, демонстрируя шрамы, будто Изуку не знает об их существовании. – Ты бракованный, поэтому тебя не жалко портить.       На первый взгляд безобидный огонь коснулся замёрзшей кожи, сжигая свою кажущуюся невинность в пламени боли. Изуку зажмурился, прикусил щёку изнутри до крови. Одноклассник вдавил раскалённый металл в кожу, вырывая из него хриплый, сдавленный крик. Это повторилось. И ещё. И ещё.       – Смотрите на его выражение лица! Как жалко! – смех.       – Не пизди, тебе нравится. Ты же тащишься от такого.       – Слышите, как стонет? Значит нравится.       Они смеялись, а Мидория едва сдерживал слёзы. В голове резко всплыли воспоминания, словно трупы в море, когда Первый подносил к его ранам зажигалку, как тоже смеялся над его страданиями. От паники его затошнило, тело затряслось от болевого шока. Сознание покидало его, подменяя реальность галлюцинациями. Первый. Его неизменная усмешка — на вид безобидная, даже дружелюбная, но на самом деле лишь маска, скрывающая садистскую натуру. Не по своей воле, дрожащими губами прошептал:       – Прекратите... Хватит... – слезы стекали по вискам, запутывались в волосах. Изуку не мог их сдерживать. Страх затмевал боль.       – Что-что? Повтори-ка? – прижавший его к земле прикинулся глухим, едва сдерживая хохот.       – Умоляю... – задыхался парень.       В ушах стоял их смех. Противный. Довольный.       Он не знал, когда это закончилось. По ощущениям это длилось вечность. Боль в теле, особенно в руке, мутила сознание, обостряла тревогу. Он жалел себя — и ненавидел за это.       «Ненавижу их... Ненавижу себя...»              С тихим шипением он сел, ощущая невыносимую боль, и застонал. Опёрся плечом о стену, опустил расплывчатый взгляд на руку. Шрамы смешивались с круглыми красными ожогами, которые вскоре начнут покрываться волдырями.       Холодно.       Он достал из сумки бинты. Временно перевязал руку, чтобы обожжённая кожа не соприкасалась с тканью. Бинты несколько раз выпадали из трясущихся пальцев — будь он травинкой в урагане.       Изуку вытер кровь с лица. Слёзы всё ещё текли, и он всхлипнул вслух, снова тяжело дыша.       Заставив себя встать, он пошатнулся, но успел схватиться за стену.       «Не хочу домой... Но мне некуда. Какой же я беспомощный».       Он поднял с земли сумку. Не пытался остановить слёзы — знал, что это бессмысленно. Отец «встретит» его, как всегда, своими типичными фразами — за слёзы и за внешний вид.       – Чего ноешь? Ты сам выбрал быть ничтожеством. Вот поэтому не дави на жалость. Сам все решай.       Изуку закрылся в ванной. Хотелось вырвать, но он не ел весь день. Хотелось заглушить мысли, но они управляли им сильнее, чем он — ими. Хотелось перестать существовать, но не умирать. Он же обещал Денки. Обещал!       «А если я не справлюсь? Если не выдержу? Я ведь совсем не сильный».       Он обработал все по выученному сценарию. Сознание помутнело от таблеток, но они смогли его успокоить. Кто-то писал в группу, но он не смотрел. Не хотел отвечать. Не было сил. Дрожащая рука медленно полоснула ногу — не глубоко, лишь царапнув. Он вырубился прямо на полу, но проспал всего час. Тело ломило и затекло. Изуку перебрался на кровать и снова заплакал.       «Ненавижу эти слёзы. Ненавижу то, что чувствую. Ненавижу своё тело… Такое изуродованное и грязное. Если бы я был смелее, сильнее, упорнее — ничего бы не случилось, да? Ни один человек не захочет быть частью моей жизни, Денки. Никто не захочет быть с таким сломленным. От меня будет слишком много проблем. Я уверен — даже участники группы, если мы когда-нибудь встретимся, пообщаются со мной недолго... Я не умею дружить. Не умею любить. Я просто повторяю за другими, ориентируюсь на чужие реакции. Никто не станет тратить на меня силы. Я так и останусь один. И мир отвергнет меня».       Ночь выдалась бессонной. Он слышал, как в группе до сих пор шёл разговор, но даже взглянуть на телефон не мог. Изуку ничего не чувствовал — побочка. Ему это нравилось… но иногда не оставалось сил ни на что. Когда телефон перестал затихать хотя бы на секунду, он нехотя перевернулся и глянул на экран. mienty!, mr.k... и dyn. спамили его ник, призывая вернуться в чат.       «Заслужил ли я друзей?»       Как только он зашел в сеть, чат взорвался с новой силой.       mienty!: Великие силы услышали меня!       dyn.: Да ну, воскрес.       mr.k...: И восстали машины из пепла.       mienty!: Всё самое интересное пропускаешь!       mr.k...: Где ты пропадал?!       mr.k...: Придумывал новый план по захвату Японии?!       dyn.: Там что-то серьезнее.       dyn.: Он вычислял нас по IP.       mienty!: Так какая причина на самом деле?

Простите, я был занят:I'm 8th

      mr.k...: Хоть весточку нужно было отправить!       dyn.: Голубя послал бы.       mienty!: Лучше ворону – они умнее.       dyn.: Страуса сразу, че мелочиться.       «Не могу писать... Почему?»       Руки были словно свинцовые, окаменелые. Он выключил телефон и заглушил уведомления из группы. С трудом перебинтовав ноги, переоделся и укутался в одеяло. Сон так и не пришёл. Телефон продолжал лежать в полном игноре. Ему слишком сложно учиться жить.       «Я не смогу. Не доверюсь. Просто дайте мне утонуть в одиночестве».       Боль в руках почти не ощущалась. Чувства притупились. Но к утру действие таблеток прошло. Тремор вернулся, изматывая руки до тяжести, а тревога крутилась в груди, как торнадо, и оседала тяжёлым грузом в лёгких. Он продолжал игнорировать телефон, хотя знал — те не отстанут.       «Почему они хватаются за меня? Мы общаемся всего неделю. Я для них — незнакомец, куда больше, чем они друг для друга. А может, это обман? Хм… тогда я заслужил».       Уроки прошли, как обычно. Наверное. Он не помнил точно. Кажется, его снова побили. А может, это просто ныли вчерашние синяки. Ему было плевать. Но звонкую пощёчину от отца он запомнил отчётливо — она развеяла весь туман в голове.       — Что за херня?! Почему я узнаю, что ты резко скатился по учёбе? Опозорил мою фамилию, блядство. Я тебе устрою.       Дверь в ванную была открыта, оттуда зверчала вода, но предназначалась она явно не для гигиенических целей. Хисаши схватил Изуку сзади за шею и повёл в сторону шума.       Страх охватил его с задержкой — только когда он понял, что не может дышать. Препятствие, плотное и обволакивающее, — вода. Она заливалась в глаза, рот и нос, усугубляя всё отчаянные попытки вдохнуть хоть немного воздуха. Паника взяла верх. Он хотел вырваться, подняться, но грубая мужская рука сдавливала шею слишком сильно, до боли и синяков. Хисаши что-то говорил, но сквозь толщу воды и пульсирующий гул в ушах Изуку не мог разобрать ни слова. Он брыкался, сознание уходило всё глубже — туда же, где тонули крики. Лёгкие горели от нехватки кислорода и от того, как вода обжигала горло изнутри. Пальцы побелели от того, насколько крепко он сжимал края ванной.       – Что тебе было непонятно в простой просьбе не позорить меня перед другими? Какого хуя ты такой тупой?       Изуку успел лишь пару раз откашляться, один раз полноценно вдохнуть — и почти сразу снова оказался под водой.       «Нет... Нет... Я сейчас задохнусь. Стой! Прошу!»       Его внутренние мольбы были проигнорированы.       Странно. Почему его жизнь только накапливает ужас? Да, он заслужил — но чем? Самим фактом существования? Своей жалкой слабостью?       «За что?!»       Со злости его швырнули на кафель. Он не успел среагировать и ударился плечом о пол. В попытках откашлять воду раздражал горло. От частых, рваных вдохов жгло в груди, глаза слезились. Непроизвольные слёзы стекали по вискам и путались в мокрых кудрях.       — Ты сегодня из комнаты не выйдешь. Всю ночь будешь зубрить материал. Я тебя ещё по-доброму предупреждаю. Ты понял меня?! Чтобы этой хуйни я больше от учителей не слышал! Я не понимаю, как ты умудряешься разочаровывать меня всё сильнее! — он пнул парня в живот. — Вставай! Хочешь валяться — убей себя. В гробу и отлынивай.       На трясущихся руках и ногах, опираясь на стену, Изуку кое-как добрался до своей комнаты, где Хисаши ещё пару раз наорал на него и захлопнул дверь на замок.       Изуку сполз по стене, не сдерживая слёз — не столько от физической боли, сколько от той, что глубже, что разъедает изнутри.       «Денки, ты же слышишь! Слышишь, что я ничтожество! Ни на что не способный! Денки, никто не будет рядом. Я всех разочаровываю. Даже тебя — тем, что не умею жить. Сними с меня это бремя… Я устал видеть Его во всех взглядах. Мне страшно».              Рыдания разрывали грудную клетку, лёгкие будто взрывались, а бешеный пульс сливался с голосами в голове. Слёзы — его проводник в истерику. Ему хотелось кричать. Кричать от боли, от ненависти. Но рука снова потянулась к ножу.       Откуда взялась эта кипящая ярость? И главное — на кого? На себя за слабость? На окружающих — за боль? Или на саму жизнь, всё ещё текущую по венам, заставляющую сердце продолжать биться?       Порезы — резкие, длинные. Не больно, но глубоко. Он всхлипывал, задыхался, но в какой-то момент замер. Рука застыла в воздухе, сжимая окровавленный нож. Взгляд — прикован к ней. Сквозь кровь он видел разрезанные слои кожи, наблюдал, как бордовая жидкость стремительно скатывается к локтю и капает на школьную форму.

«Ты бракованный, поэтому тебя не жалко портить».

      «Бракованный...»       Изуку нервно хмыкнул, печально улыбнувшись.       «Прости, Денки, но шрамы тоже оттолкнут людей. Я не смогу. Прости».       Его отвлёк телефон — он снова завибрировал. Похоже, уведомления были отключены лишь на время. Изуку дрожащей рукой вынул из кармана телефон. Зрение не сразу сфокусировалось, но прочитанное заставило что-то внутри подскочить, ущипнуть за сердце.       mienty!: Эй, без тебя тут совсем скучно...       dyn.: Согласен. Организовываем культ по возвращению Восьмёрки.       mr.k...: О! Я придумаю молитву!       Но Изуку не открыл чат. Слёзы с новой силой покатились по щекам, капая на свежие раны. Солёная влага обжигала кожу, раздражала порезы, но он не обращал внимания.       Что же его так ущипнуло? Это так схоже с тревогой, но... Почему она такая приятная и теплая?