Путеводная звезда

***

Я чуть не зарычал, когда Минсу в третий раз подошёл к двери спальни, держа в руках то аптечку, то чай, то свежую футболку, как будто этими подношениями сможет меня усадить обратно в кровать. — Я в порядке, — повторил я, медленно, будто объяснял упрямому ребёнку. — Это просто царапина. Ну… может, немного больше, чем царапина, но это всё ещё не повод отменять смену. Минсу прищурился: — Царапина не кровит так сильно, Джун. И не заставляет тебя морщиться, когда ты застёгиваешь пуговицы. — Так я не буду застёгивать пуговицы, — я вскинул повязку на ладони. — Видишь? Он раздражённо провёл рукой по волосам: — Может, ты ещё кофе зубами нальёшь, раз руки такие «в порядке»? — Лучше, чем лежать в одиночестве, как дохлая рыба, в тишине, зная, что могу снова отключиться — и никто об этом не узнает, — сказал я тихо, но твёрдо. Минсу замер. Я попал. Этот довод он не мог парировать. Минуту он стоял, глядя на меня исподлобья. Потом вздохнул и устало опустился на край кровати. — Знаешь, иногда мне хочется тебя реально привязать, — буркнул он. — Но, к сожалению, у меня есть пара мозгов и... у тебя, видимо, тоже. Я едва не улыбнулся. — Значит, я могу идти? — Можешь. — Он ткнул пальцем в мою грудь. — Но если ты хотя бы раз закашляешься не в такт воздуху — я приеду. Брошу пары, вызову такси, чёрта в ступе, кого угодно — и приеду. Понял? Я кивнул. — Ладно, профессор Минсу. Могу я теперь надеть кроссовки без твоего разрешения? — Только если не будешь завязывать шнурки левой рукой. Хочешь, я их тебе завяжу? — Нет! — Я отступил. — Не надо. Не смей. Это будет уже унижение, а не забота. Минсу усмехнулся, но снова посмотрел на меня пристально. — Вот список, — сказал он, вытаскивая из кармана листок. — Перекусить. Воду пить. Если станет плохо — сразу звони. Ни слова не скажу, если решишь уйти с работы пораньше. И если ты проигнорируешь хотя бы один пункт... — Я знаю, знаю, — вздохнул я. — «Хен придёт». Как кара небесная. — Именно. Я закатил глаза, но внутри было тепло. Минсу ворчал, ругался, угрожал, но в каждом слове — тревога. Слишком хорошо я её знал. И слишком был благодарен за неё. — Спасибо, — сказал я. Он отмахнулся. — Иди уже, пока я не передумал.

***

Дверь кофейни звякнула, когда я толкнул её плечом, стараясь не задевать забинтованную ладонь. Внутри пахло жареным хлебом, ванилью и чуть пережаренным эспрессо. Тёплый, знакомый запах, который должен был успокаивать. И почти получилось — до того момента, как я увидел глаза начальника. Мисс Кан стояла за стойкой, поправляя кассовый отчёт. Подняла взгляд — и, о да, в нём было всё: и усталость, и неодобрение, и... как бы сказать... расчёт на то, что я опять где-то вляпался. — Ким Джун, — сказала она таким тоном, будто проговаривала приговор. — Живой. Не похищен. Без костылей. Уже прогресс. Я виновато прижал к груди руку, будто собирался прочесть покаянную речь. — Да, я... чуть руку поранил. Но всё нормально. Она смерила меня взглядом, будто оценивая, насколько прочен я на глаз. Я почти чувствовал, как её взгляд просвечивает меня до костей. — Джун, — наконец вздохнула она, щёлкнув папкой. — Слушай. Я понимаю. Ты... странный. Хороший, но странный. Как будто живёшь в собственном фильме ужасов. Но мне нужно, чтобы бариста был в сознании, в кадре, с кофе в руках, а не лежал посреди смены рядом с разбитой чашкой. Ты меня понимаешь? Я кивнул: — Я сделаю всё возможное. Обещаю. Она вздохнула. Глубоко, как человек, который не верит, но сдаётся. — Отработай спокойно. И если вдруг снова станет плохо — сразу скажи. Не геройствуй. Герои мне тут не нужны, мне нужны живые сотрудники. Всё, иди, твой фартук на месте. Я кивнул и, поймав её короткую улыбку, пошёл переодеваться. Фартук на удивление легко наделся одной рукой. Рана снова тянула, но я постарался не обращать внимания. Зато, когда пальцы коснулись ручки кофемашины — пальцы дрожащие, но живые — в груди что-то стало выравниваться. Не спасение, конечно. Не избавление от хаоса в голове. Но... островок. Я начал настраивать помол. Потом — заварку. Машина заурчала, как кошка. Пары капель упали в чашку, тёплые, терпкие, обещающие бодрость. Я вдохнул. Пожалуйста, мысленно попросил я у самого себя. Хоть пару часов. Просто... обычности. К полудню я почувствовал себя почти нормально. Настолько, насколько вообще можно чувствовать себя нормально, если ты за последние месяцы видел то, чего "быть не может", а ладонь по-прежнему ноет под повязкой. Но смена шла спокойно. Мягкая музыка, равномерный поток заказов, знакомые лица постоянных клиентов. Я бегал по стойке, не обращая внимания на боль — между капучино и флет-уайтом она казалась неважной, где-то на задворках сознания. Я даже улыбался. Настояще. Легко, без натуги. Когда над дверью звякнул колокольчик, я, не оглядываясь, привычно повернулся к входу с улыбкой: — Добро пожаловать! И замер, а потом заулыбался ещё шире. — О! Смотри-ка, какой у нас сегодня гость. Минсу. Помятый, как после урагана. Ремень наперекосяк, волосы растрёпаны, глаза уставшие, будто на нём катались лекции и заваленные дедлайны. Но всё равно — Минсу. Он сразу направился ко мне, будто других людей в помещении не существовало. — Как ты? — спросил он, остановившись у стойки. Внимательный взгляд бегло пробежался по моему лицу, по плечам, по руке. И только потом — в глаза. Я пропел почти с легкомысленной радостью: — Замечательно! Всё отлично! Даже кофемашина сегодня не вредничает! И это была правда. Я чувствовал, как свет отражается в моих глазах — тепло и легко, будто внутри наконец что-то встало на место, хотя бы на пару часов. Минсу выдохнул. Почти незаметно. Но я заметил. Он действительно волновался. Настолько, что, судя по виду, пришёл сразу после пар, даже не заезжая домой. — Тогда... — он позволил себе слабую улыбку, — сделай хену кофе. Холодный американо. Суровый, как жизнь. — Сию секунду! — отозвался я и тут же повернулся к кофемашине. — Один суровый американо, как велено! Пока я заправлял рожок и следил за потоком крепкого чёрного кофе, Минсу отошёл от стойки и занял столик у окна. Тот самый, что ближе всех к барной зоне. Я заметил краем глаза, как он вытаскивает из рюкзака старенький ноутбук. Я поставил стакан с холодным кофе на его стол и улыбнулся: — Ваш американо, господин "я-всё-равно-слежу-за-тобой". Он фыркнул, не отрываясь от экрана: — Ещё слово, и я закажу второй. Но уже с тремя порциями эспрессо. И заставлю тебя выпить его. — Звучит как угроза, — хмыкнул я, отступая к стойке. — Но принята. Я краем глаза наблюдал за ним — он листал страницы, зевал, попивал уже третью кружку американо, как будто был не из плоти и крови, а из кофе и упрямства. Этот кот жил на кофеине и заботе. И мне было… тепло от этого. Спокойно. Я как раз наливал новую порцию латте, когда за окном заметил знакомую фигуру — бодрая походка, развевающиеся волосы, улыбка во всё лицо. Сына. О нет. Я невольно скривился. Почему она снова пришла? Ну вот зачем? Словно почувствовав мою тревогу, дверь отворилась — и она уже здесь, с сияющими глазами и ярким, слишком звонким: — Джунаааа! Приветик! Она подлетела к стойке, наклоняясь ближе, слишком близко. Я даже невольно отступил на шаг. — Я ходила каждый день, но мне сказали, что ты заболел! Как ты? Ты в порядке? — её голос обволакивал, как варёная карамель — липко и приторно. Я натянуто улыбнулся, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Всё в порядке, правда. Просто… небольшая простуда, — пробормотал я, не зная, куда деть руки. — Беедняжка, — вздохнула она, театрально качая головой. — Хочешь, я тебя обниму? А может, массаж? Я так хорошо делаю… — Ненененене, спасибо! Всё нормально, правда! — замахал я руками, как в школьной пантомиме. Я буквально чувствовал, как краска заливает лицо. Спасите. Краем глаза я заметил, как Минсу отрывается от экрана и бросает взгляд в нашу сторону. Его брови чуть приподнялись. Он всё понял. — Бариста! — позвал он. Я выдохнул, как утопающий, который наконец всплыл. Схватившись за поднос, рванул к нему: — Да, хен? Ещё кофе? Он мотнул головой и пальцем подозвал меня ближе. Я слегка наклонился. — Это та, о которой ты говорил? Приставучая? — шепнул он, осторожно кивая в сторону Сыны. Я лишь скривился и, насупившись, кивнул, почти шёпотом: — Да. Она каждый день сюда приходит. Сил нет. Он протяжно промычал, явно проникаясь. А потом, к моему абсолютному ужасу, повернулся к девушке и громко: — Эй, отвалить не хочешь? Я покраснел до корней волос. Просто провалиться бы сквозь пол. Желательно — на пятый уровень ада. Сына, услышав, нахмурилась и, повернувшись, смерила Минсу оценивающим взглядом: — А ты кто такой? — Я хен Джуна, — спокойно ответил Минсу, лениво откидываясь на спинку стула. — И ты ему не интересна. Знай меру и уходи. Я чуть не уронил поднос. Боже. Что он творит. Я бы умер, прежде чем такое вслух произнести. Сына замерла, но потом вдруг улыбнулась, озарилась — как лампочка в витрине: — О, ты его старший брат? — в голосе — новообретённая энергия. Она уже направлялась к нему, явно собираясь околдовать и Минсу. Он только скривился, ткнулся носом обратно в ноутбук, всем видом показывая: «я тебя не вижу, ты мне не интересна». Я же, еле сдержав смех и облегчение, тихонечко отступил обратно к стойке. Минсу страдал. Страдал молча, сдержанно и несгибаемо, как героический воин, пленённый особо болтливым врагом. Он сидел за столиком, ссутулившись над ноутбуком, делая вид, что внимательно вчитывается в какие-то статьи, но по глазам было видно — крик отчаяния. Сына тараторила рядом, нависая над ним, сверкая глазами и улыбками, время от времени драматично вздыхая: — А у него, правда, нет девушки? Прям вообще-вообще?.. А если я ему принесу домашний пирог, он попробует?.. А вы знаете, какие цветы он любит? Минсу стоически выдерживал все вопросы. Не выдавал ни слова лишнего. Как кремень. Иногда коротко кивал, иногда поджимал губы и бросал в её сторону абсолютно невыразительный взгляд. Но я-то знал — ему было невыносимо. Это был пытка. Он даже третий стакан американо не спасал. Я посматривал на них из-за стойки, сдерживая хихиканье. Да, было немного неловко, но, чёрт возьми, Минсу ведь сам полез в это. Теперь пусть держит оборону. Хороший же хён, как он любит повторять. Я водил тряпкой по стойке уже, наверное, в пятый раз. Лак блестел, отражая тёплый свет ламп, отполирован до зеркала. Я повёл тряпкой по кругу — раз, другой — и машинально поднял глаза. За витриной, за широким панорамным окном, откуда всегда льётся утренний свет, стоял ребёнок. Мальчик лет шести, не больше. В жёлтой куртке с полосками, на голове — лёгкий капюшон, не по погоде. Он стоял совсем спокойно, почти плоско прижав ладони к стеклу. И смотрел. Прямо на меня. Глаза у него были круглые, почти удивлённые. Я моргнул. И — невольно, совсем по-детски — чуть улыбнулся. Поднял руку, легко, ладонью вперёд, будто говоря: "Привет, малыш." Мальчик вздрогнул. А потом резко развернулся и побежал. Не вдоль витрины. Не к двери. А — прочь. В сторону дороги. Я сразу не понял. Просто посмотрел ему вслед — маленькая фигура, яркая куртка, быстрые шаги. А потом до меня дошло, что он бежит к краю тротуара. Что там — дорога. Что там едут машины. — Эй! — выкрик сорвался сам, сорвавшись на высокий испуганный тон. — Стой! Он не обернулся. Он не замедлился. Маленькие ноги мелькали, каблуки отбивали неравномерный ритм по плитке. А всего в нескольких метрах — поток машин. Грохот шин, гул моторов, клочки сигнальных клаксонов. Ещё шаг — и... Я бросил тряпку. Побежал. Позади кто-то вздрогнул, сдвинул стул. — Джун? — голос Минсу — быстрый, тревожный. — Что случилось?! — добавила Сына сзади. — Эй! — воскликнул кто-то из пары у окна. Но я никого не слышал. Я уже миновал стойку, распахнул дверь, и тёплый осенний воздух хлестнул в лицо. На тротуаре — пусто. И — чуть дальше — крошечная спина, жёлтая куртка. Он почти на проезжей. Машины проносились в полуметре. Ни один водитель не замедлялся — да и кто бы увидел такого малыша? Он был слишком мелким, слишком лёгким, как пятно на стекле, неуловимое для глаз. Я сжал зубы и побежал быстрее, сердце заколотилось где-то в горле. Удивительно — никто даже не сигналил. Никто не выругался. Мир будто не заметил его вообще. Он просто — будто ни в чём не бывало — выскочил прямо на проезжую. Между потоками машин, сквозь гул и сигналы, прямо под колёса, совершенно бесстрашно, будто ему было всё равно, есть там машины или нет. Я закричал — уже не «стой», а какой-то сдавленный крик, вырвавшийся вместе с дыханием. Он бежал. Он не смотрел по сторонам. Он просто шёл по прямой. Машины проносились рядом. Я не думал. Я сорвался с тротуара. — ДЖУН! — за спиной вскрикнул Минсу, но его голос был уже где-то далеко, как будто сквозь воду. — Ты куда?! — чуть позже, отчаянно, Сына. Ветер свистел в ушах, резкие сигналы вгрызались в голову. Кто-то выругался — — Ты с ума сошёл?! Куда прёшь, кретин?! — Идиот, тебя чуть не сбили! Тормоза визжали, шины оставляли чёрные следы на асфальте. Мир гудел, звенел, как туго натянутая струна. Всё слилось в один длинный гул — сердце, машины, шаги. Мальчик был впереди. Он успел пробежать уже половину дороги — как будто его не касался весь этот шум, весь этот беспорядок. Он двигался легко, как во сне. Я — нет. Меня толкало чувство страха, острого, всепоглощающего. Он же ребёнок. Ребёнок. Он не может просто… Я ускорился. Перепрыгнул через разделительную полосу, пересёк ещё две полосы. Где-то рядом снова послышался визг тормозов. Минсу кричал: — Джун! Стой! Где-то сзади — — Боже, он прямо на дорогу выбежал! Я почти догнал. До него — рукой подать. Мальчик оказался совсем рядом. Куртка ближе, чем когда-либо. Я протянул руку, чтобы схватить его за капюшон — — Стой! И в этот момент — удар. Не громкий. Даже не страшный, не с хрустом — скорее, как сильный толчок в бок. Тело качнулось. Мир перевернулся. Воздух хлынул в лёгкие рывком. Я упал, ударившись плечом и бедром. В ушах звенело. Секунду спустя — — ДЖУН! Минсу подскочил ко мне, хватая за плечи. Он был в панике, глаза округлились, лицо потеряло цвет. — Ты в порядке? Ты цел? Боже, ты… Он осмотрел меня, почти тряся. Я схватил его за рукав, с трудом приподнимаясь. — Ребёнок! — выдохнул я. — Мальчик… он… он в порядке? Я завертел головой. Взгляд метался: асфальт, машины, капот остановившейся "кии", водитель вылезает, ругается. Кто-то снимает на телефон. Но ребёнка не было. Нигде. — Ребёнок! — повторил я, громче. — Он… он бежал передо мной! В жёлтой куртке, маленький! Я почти схватил его, и… Я перевёл взгляд на Минсу. Он смотрел на меня странно. Медленно, осторожно, будто не знал, что сказать. — Джун… — он проглотил воздух. — Здесь… не было никого. Ты выбежал на дорогу сам. Один. — Что?.. — я заморгал. — Нет… нет, ты не понял. Он стоял за витриной. Смотрел. Потом побежал через дорогу. Я… я не мог просто… он же… — Никого не было, — тихо повторил Минсу, глядя мне прямо в глаза. — Я смотрел на дорогу. Ты побежал — один. Сзади подошла Сына. Она не перебивала, просто молчала. Но в глазах её — та же тревога. Та же недоверчивая, напряжённая настороженность, что появляется, когда человек чувствует, что перед ним что-то не то. Я медленно оглянулся. Город кипел — кто-то ругался, кто-то останавливался, из машины кричал водитель. Кто-то — снимал. Мир не заметил мальчика. И, кажется, кроме меня — его никто и не видел. Он был здесь. Я видел. Я… правда видел. Он был прямо передо мной. Маленький. В жёлтой куртке. Смешной, нелепый. Он бежал, он двигался, как живой. Я тяжело дышал, сидя прямо на асфальте. Мир вокруг плыл, подрагивал, колыхался от напряжения и шума. Голова кружилась. Грудь сдавило. — Он… был здесь, — прошептал я снова, хрипло. — Я клянусь… он был прямо передо мной… Рядом опустился Минсу. Его рука легла мне на плечо — тёплая, крепкая, как якорь. Он помог мне встать, придерживая, словно я был тонущим, а он — берегом. — Тише, — прошептал он мне, почти в самое ухо. — Я верю. Слышишь? Я верю тебе, Джун. Я крепче вцепился в его предплечье. Хотел сказать спасибо, но не смог. Горло сжалось. Воздух жёг лёгкие. Я ощущал, как меня снова накрывает — не страх даже, а растерянность. Острая, болезненная, с оттенком ужаса. Если его не видел никто… что тогда я видел? Очередное видение? Бред? Сон наяву? Воспоминание? Но он же… он же смотрел на меня. Он… — ЭЙ! — рявкнул кто-то сбоку. — Ты вообще ебанулся, парень?! Я дёрнулся. К нам подскочил тот самый мужик — водитель «Кии». Он был в бешенстве, лицо перекошено, руки в жестикуляции. — Ты что, жить устал?! Ты мне под колёса прыгнул, дебил! Ты хоть в своём уме?! Минсу выпрямился мгновенно, развернувшись к нему, как натянутая струна. — А ты что, ослеп, ублюдок?! — выплюнул он. — Ты человека сбил! Какого чёрта ты несёшься, как ненормальный?! — Он под машину бросился! — заорал водитель. — САМ! Я тормозил! — Так тормози раньше, баран! У тебя есть глаза? Ты видишь пешеходов, а?! — Да пошёл ты, урод! Я тебя… Я крепче вцепился в него. Пальцы дрожали. Внутри всё будто вибрировало. Мир опять затихал — кроме одного движения. На другом краю дороги, за людским потоком и гудением транспорта… Он. Мальчик. Он стоял, выглядывая из-за угла. Прямо на меня. Всё тот же взгляд — удивлённый, открытый. Я застыл. Дыхание замерло. Он снова нырнул за угол — быстро, ловко, как будто играл в прятки. — Нет… — выдохнул я, и, не отпуская Минсу, резко дёрнулся вперёд. Минсу, занятый угрозами, не ожидал — и качнулся за мной. — Джун?! Эй, ты куда?! Подожди, стой! Я мчался вперёд, как на автопилоте. Асфальт мелькал под ногами, дыхание сбивалось, воздух жёг горло. Но я не чувствовал боли. Только одно было важно — не упустить его. Не потерять снова. Рука Минсу всё ещё была в моей. Я сжал её крепче, зная, что если отпущу — реальность вернётся. Что если остановлюсь — исчезнет всё. И я не смогу снова найти. Он не сопротивлялся. Не спрашивал. Просто шёл. Бежал. Покорно, почти молча, но с этой угрюмой решимостью, какая бывает у человека, которому плевать, куда его тащат, лишь бы рядом был тот, кто важен. Где-то позади раздавался голос Сыны: — Куда вы? Подождите! Джун, Минсу! Я не в кроссовках! Всё мое внимание было на нём — на маленьком жёлтом капюшоне, который мелькал между прохожими и вывесками, как жёлтое пятно среди пёстрого города. Петляя. Через дорогу. За угол. По тротуару, по ступенькам, под арку, мимо магазина сладостей. Мимо лавки с искусственными цветами. И вот — он свернул. Исчез за стеклянной дверью. Я затормозил, резко. Минсу чуть не врезался в меня и выругался, запыхавшись. Я стоял, смотрел вперёд. Вперёд — на здание. Тусклая вывеска над входом: «Советы и судьбы. Предсказания. Помощь духов. Недорого». Шрифт облезлый. Рядом — пыльный почтовый ящик, кривой коврик у двери. На стекле — блёклый стикер в виде глаза и неровной рукой выведенные слова: «Читаю судьбу. Только по записи». Я моргнул. Что?.. Сына наконец догнала нас, согнувшись в три погибели, хватая ртом воздух. — Вы… двое… психи… — прохрипела она. — Вы хоть знаете… куда тащитесь?! — Нет, — ответил я честно, всё ещё глядя на дверь. — Не знаю. Мальчик вошёл. Я видел. Прямо перед нами. Медленно, я потянулся к ручке и толкнул дверь. Она подалась со скрипом, и прохладный, пыльный воздух хлынул навстречу, пахнущий ладаном, старыми книгами и чем-то еле уловимо медным — как будто в комнате недавно гремели колокольчики. Мальчика не было видно. Я сделал шаг внутрь. Позади меня Минсу вошёл следом. Сына — за ним, всё ещё фыркая и пыхтя, словно паровоз. Мы оказались в полутёмной приёмной, оформленной с претензией на мистику: на стенах — пёстрые тканевые панели с мандалами, где-то в углу — пыльная ваза с сушёными травами, на столике — старый фонарь, в котором теплился свет настоящей свечи. Тишина. Я шагнул дальше, напряжённо вглядываясь в тень коридора. — Мальчик? — позвал я. — Эй… где ты? Тишина. Мы прошли немного дальше, поджав плечи, будто шли в чей-то старый, забытый чердак, где каждый предмет — потенциальное проклятие, а каждый шаг — шанс наступить на что-то шуршащее. Свернув за угол, мы остановились как вкопанные. В комнатке, уставленной по периметру свечами, благовониями и хламом, который, наверное, кто-то гордо называл «магическими артефактами», сидел мужчина. Шаман. Если это вообще было возможно, то он выглядел именно так, как будто кто-то скомкал все стереотипы о шаманах и вывалил их в одну точку пространства. Седая грива волос собрана в тугой пучок, усы, похожие на тонкие кисти для туши, лицо в глубоких морщинах. На нём была цветастая одежда с орнаментами и пояс из бубенцов. Он сидел прямо на полу в позе лотоса, перед ним — низкий круглый столик, уставленный керамическими чашами, костями, бумажными амулетами и пучками трав. Воздух перед ним колебался, как над костром — хотя костра, разумеется, не было. Он держал в руках… куриное перо. И вертел его над каким-то шаром, который светился слабым зелёным светом. Он даже не поднял головы. — Поздно. Но не слишком, — проговорил он вдруг низким, хриплым голосом, словно из самого живота. — Нить оборвалась, но узел ещё теплится. — Чего?.. — прошептала Сына. Шаман продолжал: — Один тянет, другой запутал, третий наблюдает. А ты, дитя дороги, зачем пришёл? Ты же сам не знаешь. Вот и узнаешь. Он поднял взгляд. Минсу вздохнул: — Ты серьезно...

***