Путеводная звезда

***

Свет не включался. Ни вспышки. Ни отсвета. Ничего. Я сделал шаг вперёд. Осторожно, как будто заходил в воду, не зная её глубины. Слепо вытянул руки вперёд, пытаясь найти хоть какую-то опору. Но в какой-то момент резко выдохнул и вскрикнул — что-то колюче-острое задело ногу. — Чёрт! — вырвалось само собой, и тут же за спиной я услышал обеспокоенное: — Всё нормально? — Минсу. — Да... вроде... — Я наклонился, пытаясь понять, что это было. И вдруг — треск. Резкий, металлический. Словно старая, умирающая машина пытается завестись после века сна. Я замер. Треск повторился. Вновь, и вновь, будто не сдаваясь, будто где-то внутри этой тьмы что-то отчаянно пыталось проснуться. Затем в одном из углов — вспышка. Маленький огонёк. Как светлячок. Я моргнул, подумал, что показалось. Но за первым — второй. На другой стороне. И снова тот же скрежет, но чуть мягче. Чуть живее. Будто больная грудь сделала вдох. И вдруг, с каждой секундой, всё начало меняться. Я не верил глазам. Огоньки — один за другим — начали вспыхивать по всей комнате. Сначала осторожно, затем всё смелее. Они были повсюду. В стенах, на полу, в углублениях и нишах. Я отступил на шаг, в полном изумлении следя, как тьма отступает, обнажая… мир. Настоящий, выстроенный с пугающей, нежной, почти безумной тщательностью мир. Каждый огонёк — это не просто светлячок. Это окошко. Маленький домик. Целый крохотный город, растекающийся вдоль пола, стен, вползая на возвышенности, спускаясь в миниатюрные овраги. Леса, скалы, парки, замки. Люди — крошечные, еле различимые. Дома, башни, мосты. Аллеи с крошечными фонарями, что мерцали неровно, будто уставшие глаза. Где-то прозвучал новый скрежет, теперь не такой резкий, и затем — протяжное, слабое «ту-туууу». Я не сразу понял, что это был поезд. Маленький. Идущий по своим маленьким рельсам по кругу огромной скалы в центре комнаты. От изумления я выдохнул — и только тогда заметил, как небо над головой вспыхнуло миллионами крошечных звёзд. — Боже... — прошептал я. Потолок — высокий, старый, покрытый паутиной и трещинами, — теперь светился, как настоящее ночное небо. Там были звёзды. Мерцающие, живые, кое-где тусклые, будто уже погасшие. Пару раз мелькнула комета. А дальше, выше — облака, медленно ползущие, с лёгкими разрядами молний внутри. Всё это гудело тихо, с натугой, временами подрагивало, словно не справлялось с собственным весом. Но работало. Жило. Я стоял, боясь сделать шаг. Пол был не полом — он стал пейзажем. Луга с деревьями, скалами, засохшими ручьями. Вот — обрушенный мост. Там — недогоревшие огоньки в замках, лампочки сгорели. Но даже в этом износе, даже в этой забытости — всё оставалось прекрасным. Центральная скала поднималась до самого потолка, и в ней зияла арка. Вход вглубь — в другую часть комнаты, в другой мир. Я даже представить не мог, что там дальше. — Чёрт... — только и выдохнул я. За моей спиной послышался долгий, чуть охрипший вздох Минсу. — Тут… красиво, — сказал он. Голос у него был чуть тише обычного, как будто он не хотел потревожить ни одну из этих миниатюрных жизней. Сына тоже подошла ближе, в оцепенении: — Как… Это что, кто-то сделал сам?.. Всё это?.. Я знал. Знал, кто это сделал. Эта комната — это не просто хобби. Это не просто декорации. Это было… внутренним миром. Живым, дышащим. Полным любви и деталей, тайн и боли. Я медленно сделал шаг вперёд. Пыль взметнулась под подошвами, мягким облачком оседая обратно на крохотные крыши, на деревья, на крошечные фигурки людей и животных. Казалось, она лежала здесь годами, не тревожимая ничьим дыханием. Я ступал осторожно, почти на цыпочках, стараясь не задеть ни один миниатюрный мир, ни одну постройку, рассыпавшуюся вдоль каждого сантиметра пола. Передо мной раскинулся город — нет, не один, а десятки. Они срастались друг с другом: высокие башни переходили в низкие дома с плоскими крышами, а те — в крытые рынки, в арки, в уличные театры. Между улицами — тонкие мостики, соединявшие соседние кварталы. Горы, холмы, рощи. На склонах паслись вырезанные из камня козы. В садах — птицы, маленькие до невозможного. Где-то я заметил котёнка, свернувшегося на тёплой крыше. Рыбок в каменных водоёмах. Лесных духов, спрятавшихся в тени деревьев. Я смотрел под ноги, и сердце сжималось от страха — задеть, разрушить, нечаянно наступить. В одном месте я зацепил край чего-то ногой — едва ли не плача, присел и аккуратно вернул на место: это был крошечный рынок с палатками и фигурками продавцов, чьи лица были отчётливо различимы даже в своём микроскопическом размере. Один мужчина, чуть сутулый, держал на руках ребёнка. У его ног лежала собака. У кого-то в руке была корзина с фруктами — я даже различил крошечный виноград, каждая ягодка размером с маковое зерно. Это было невозможно… но это было здесь. Я шёл дальше. Комната была огромной, не помещалась в один взгляд. Слева, почти у стены, возвышались скалы — метров по три в высоту. Яркая арка проходила сквозь них, уходя вглубь. Скалы были усыпаны фигурками животных, горными крепостями, лестницами. В некоторых скалах были прорублены ходы. Я нагнулся — в одном туннеле виднелась мельчайшая платформа. Там был поезд. Замер в темноте, словно ждал, когда кто-нибудь его снова запустит. Справа от меня шёл канал — высохший, растрескавшийся, но берега у него были выложены аккуратно: каждый камешек, каждый изгиб. Фигурки птиц у берега, лодки, вырезанные с канатами, с вёслами, с обитателями. Даже отблески на воде — были воссозданы в камне. Там, где раньше текла вода, сейчас лежала пыль. Но… Я остановился, прислушался. Сначала — ничего. А потом… кап… кап… кап… Где-то вдалеке, у одного из водопадов, струя начала тонко сочиться. Медленно, как будто просыпаясь, вода начинала возвращаться. Я стоял, затаив дыхание, наблюдая, как капли стекают по мёртвым руслам, оставляя за собой живые блестящие полоски. Лужицы ещё не собрались. Это была только прелюдия. Но механизм снова заработал. Стены тоже были застроены. Там шли тоннели, как в муравейнике. За прозрачными, вырезанными нишами — целые сцены. Кто-то играл на флейте. Кто-то подметал улицу. Кто-то — целовался под деревом. Я шёл и смотрел. Я прошёл мимо склона, где паслись миниатюрные кролики — десятки их, разных, в траве, под деревьями, в норах. Кто-то спал. Кто-то стоял на задних лапках. Кто-то толкал носом маленькую корзинку. И вдруг мне стало ужасно грустно. Не из-за того, что комната была заброшена. А из-за того, насколько она была любима. Каждый клочок земли, каждая веточка, каждая лампа, мост, ручей, каждый пёсик, каждая фигурка — здесь не было ничего, что не было бы сделано с любовью. С трепетом. Мир вокруг всё расширялся, раскручивался передо мной, открывая всё новые и новые грани. Я обернулся — вон там, где я был минуту назад, всё ещё светились купола городов и трепетали листья деревьев, — и, прижав локти к бокам, осторожно нырнул под арку, прорезанную в скале. Там было темно и прохладно. Камень тянулся надо мной сводом, словно оберегал проход, и я двинулся дальше, пока коридор не расширился… и я не ахнул. Передо мной развернулся другой мир. Древний, покрытый пылью, забытый. Но такой… сказочный, что у меня перехватило дыхание. Под ногами — толстое стекло, мутное от времени, но сквозь него всё ещё был виден целый подземный город. Не просто город — шахта. Алмазные туннели сплетались внизу, как корни дерева, и свет от древних, дрожащих огней внутри стекла играл на стенках самоцветов. Синие, жёлтые, красные, зелёные камни переливались глубоко подо мной. А в этих тоннелях — крошечные фигурки, похожие на гномов или карликов, сновали туда-сюда. Некоторые вели вагонетки. Кто-то копал. Другие сидели у костров. Было ощущение, что они вот-вот пошевелятся, оживут… но всё оставалось неподвижным. Замершее. Заброшенное. Я оглянулся налево. И там… мир луны. Лунный город. Он будто был выточен из хрусталя — из тысяч тонких, невесомых деталей. Башни, лестницы, арки, галереи. По ним сновали тонкие, почти прозрачные существа, что напоминали людей, но не были ими. Их очертания мягко мерцали, будто состояли из света и хрусталя. Они то перебегали по мостам, то исчезали за окнами своих миниатюрных домов. В этом молчаливом танце было что-то прекрасное. А наверху, на изогнутом полумесяце, сидела девятихвостая лисица. Великолепная, грациозная. Её хвосты спадали волнами по краю луны. Она улыбалась — игриво и спокойно, глядя вниз на своих подданных. Всё в её облике было царственным и лёгким. Я не знал, кто она, но... почему-то захотелось ей поклониться. Справа раскинулся солнечный мир. Луга, покрытые сочной зеленью. Низкие золотистые домики с круглыми окнами, мельницы, поля, сверкающие дороги. Всё залито мягким светом — он исходил от большого механического солнца, висящего под потолком, но видно было, что конструкции уже не хватает сил. Свет дрожал, тускнел. А высоко, вверху, на треснувшем пьедестале, когда-то, видимо, стояла фигура. Бог дня. Его больше не было. Камень обломился. Основание зияло пустотой. И всё же даже без него этот мир продолжал сиять — как мог. Я поднял глаза. Потолок стал небом. Настоящим небом, полным парящих замков. Мир небожителей. Дворцы на облаках, мосты, соединяющие висячие сады, колонны, ведущие в никуда. А в замках — фигуры. Тысячи богов. Сидящие, стоящие, разговаривающие, играющие на инструментах, глядящие вниз, в миры под собой. Боги дождя, боги поэзии, боги соли и снов. У каждого — своя поза, свой взгляд, свой характер. Было ощущение, будто они ведут бесконечный диалог, застывший во времени. И всё же это была только прелюдия. Я прошёл дальше, к самому краю комнаты… и остановился. Передо мной вздымалась чёрная скала. Огромная. Её темная масса уходила к потолку, выше всех остальных конструкций. А в самом её теле был замок. Черный, филигранный, прекрасный. Башни, высокие и стройные, арки, балконы, резные окна. Он был вырезан прямо из скалы, как будто пророс из неё. Ни одного огня. Ни одного обитателя. Море — высохшее — окружало скалу. Камень обнажил дно, потрескавшееся и посеревшее. Но было видно: когда-то здесь плескалась вода, глубокая, синяя. Теперь — пустота. И на берегу, в самом её центре, лежал дракон. Один. Поваленный, покосившийся. Его голова покоилась в трещинах сухого песка. Второй дракон всё ещё парил над скалой, каменный, хранящий её тишину. И тут… Я вздрогнул. Как вспышка на киноплёнке. Короткая. Нечёткая. Словно я уже видел это. На фоне скалы. У подножья. Кто-то сидел. Сутуло, тихо. Спиной ко мне. Он был окружён своим творением. Трудился. Вырезал. Не замечал ничего вокруг. Только камень. Только мельчайшие детали, что оживали в его руках. Я моргнул — и видение исчезло. Передо мной снова был только чёрный замок. Пустой. Безмолвный. Я стоял неподвижно. Перед скалой, перед этим чёрным замком, в тишине, которую нарушало только глухое биение моего сердца. Внутри было странно пусто и при этом… тяжело. Будто воздух сгустился. Я не знал, как долго смотрел на ту скалу, на замершего дракона, на парящий замок, затянутый вековой пылью, но вынырнул из оцепенения только от звука шагов. За спиной раздался голос — удивлённый, испуганный, полный растерянного восхищения: — …Это что, Моцарт? Я резко обернулся. Минсу стоял чуть в стороне, уже углубившись в комнату. Он с трудом протиснулся сквозь плотную застройку, обойдя горы, поля, сонных гномов и теней на луне, и теперь застыл, глядя в угол, между двумя стенами. Я осторожно пошёл к нему, стараясь не задеть постройки. Фигурки вокруг казались живыми, затаившими дыхание. Я подошёл ближе, встал рядом и посмотрел туда, куда смотрел Минсу. В самом углу, в глубокой нише стены, находилась целая миниатюрная комната — обустроенная, светлая, удивительно изящная. Просматривались мягкие бархатные занавеси, гравировка на стенах, книги на крошечных полках. В центре стоял великолепный чёрный рояль — фигурный, с тонкой резьбой по корпусу. За ним сидел мужчина, с опущенной головой, пальцы его застыли над клавишами. Он не двигался, но было чувство, будто музыка всё ещё звучит. Будто ноты продолжают плыть в воздухе. Будто эта комната не смолкла. А рядом, у ног этого музыканта, сидела белая фигурка. Поначалу казалось — собака. Но взгляд цеплялся за её форму. Что-то в этой осанке, в посадке головы, в густой шерсти… Я не думал. Просто опустился на корточки, осторожно просунул руку сквозь декоративную арку и протянул пальцы к фигурке. Я подхватил статуэтку, осторожно стряхнул с неё пыль — она осыпалась, прилипая к рукаву — и перевернул её к себе мордочкой. — Это… кот?.. — выдохнул я едва слышно, почти шёпотом. Минсу, заглядывая через плечо, наклонился ближе: — Похож на кота, — кивнул он, голос его стал тише. Почтительнее. — Но такой… странный. Необычный. Я продолжал держать фигурку в ладонях. Это был не обычный кот. Белоснежный, с округлой мордочкой, серьёзным, почти человеческим взглядом. Он будто смотрел в душу. И всё в нём — поза, расположение рядом с роялем, лёгкий наклон головы — казалось настолько… живым, что на миг захотелось его погладить. Просто провести пальцами по каменной шерсти. — Эй, Джун… — вдруг прошептал Минсу. — Ты чего? Я оторвался от фигурки, посмотрел на него. Он чуть нахмурился, пристально вглядываясь в моё лицо. — Что? — У тебя... — Он кивнул на мой глаз. Я заморгал. И только тогда почувствовал, как по щеке катится что-то горячее. Я охнул и быстро вытер лицо рукавом. Потом другую щеку. Слёзы продолжали течь. Без звука. Без причины. — Я… я не знаю, — прошептал я. Голос дрогнул. Минсу ничего не сказал. Только осторожно положил ладонь мне на плечо. А я продолжал держать белого кота — бережно, будто боялся потерять. И не понимал, почему сердце вдруг будто провалилось в себя, сжалось, будто… вспомнило то, чего я сам не мог знать. Я провёл ладонью по спине белого кота. Камень был гладким, холодным, но словно бы дышал под пальцами. Живой. Упрямо живой. Мне не хотелось его отпускать — совсем. Будто в нём было что-то важное. Необъяснимое. Тёплое, до боли знакомое. Я долго смотрел в его каменные глаза, а потом, вздохнув, осторожно опустил фигурку обратно. На то же место, куда она, очевидно, была поставлена когда-то с точностью до миллиметра. Мой палец задержался на мордочке — на секунду дольше, чем нужно. Хотелось оставить его с собой. Спрятать за пазуху, держать в кармане, чтобы не потерять. Но… — Прости, — прошептал я, и голос у меня предательски дрогнул. Я вцепился в руку Минсу почти судорожно, пальцы стиснули его запястье, будто он мог исчезнуть в следующую секунду. Он вздрогнул от неожиданности, но не отдёрнулся. Только сжал мою ладонь в ответ — крепко, тепло, уверенно, так, как я и не знал, что мне нужно. Я не знал, почему мне так страшно. Почему грудь сжимает от одной только мысли, что он может отойти. Что оставит меня хоть на миг. Будто… будто я уже однажды кого-то потерял. Безвозвратно. Так, что не осталось даже слов, чтобы объяснить пустоту. — Джун?.. — тихо позвал Минсу. Я покачал головой. Не отпуская его. В горле стоял ком, и я не мог его проглотить. Просто дышал, крепко держась за Минсу, будто это якорь в этом забытом временем доме. Дом молчал, как мёртвый зверь, забытый в лесу. Но в нём жила память. Такая глубокая, такая тёмная, что от неё ломило кости. Сына тем временем сделала несколько шагов вперёд. Она осторожно ступала, будто боялась потревожить пыль или чью-то старую, но ещё тёплую тоску. Мы с Минсу медленно пошли за ней, всё ещё держась за руки. В одной из ниш, под свисающими с потолка пучками засохших корней и разбросанных миниатюрных инструментов, лежало что-то странное. Я заметил это лишь боковым зрением — свет от окна упал под иным углом, высветив отблеск. Осторожно, будто боялся спугнуть что‑то живое, я отпустил руку Минсу, опустился на колени и протянул пальцы. Я осторожно отодвинул пыль, обнажая небольшой предмет. Точнее — три. Маленькая фигурка, камень, к которому она была привязана серебристой нитью, и тонко сложенный лист бумаги, свёрнутый в несколько раз. Фигурка — мальчик. Я замер. Невозможно было спутать. Это был… я. Та же форма лица, слишком живые глаза. Плечи, чуть опущенные вперёд, будто в усталости. Улыбка — лёгкая, теплая, неуловимая, но отчётливая. Она будто… согревала. А в глазах — звёзды. Настоящие. Не зеркальное отражение, не художественная условность. В каждом зрачке будто пульсировала целая галактика — точнейшая работа руки, создававшей не копию, а воспоминание. — Минсу, — выдохнул я и поднял фигурку. Он подошёл, посмотрел через плечо — и его лицо дрогнуло. — Ого... это ведь, ты?... — медленно спросил он. Сына молча подошла ближе и остановилась за спиной, наклонившись рядом с Минсу. Их дыхание смешалось — напряжённое, тихое. Я не ответил. Вместо этого развернул записку. Бумага хранила едва заметный аромат — древесный, горький, как старые чернила и ночной воздух. Почерк был тонкий, чёткий, каллиграфически выверенный — в каждой линии ощущалась воля, сдержанная боль, невероятная… личность.

☆⋆⋆☆

Я не знаю, как зовут тебя теперь. Может быть, ты уже и сам не знаешь. Но если ты нашёл это место, значит, ты — он. Ты всё равно найдёшь это место. Как всегда. Ты был упрям ещё тогда, в первый раз, когда шагнул ко мне, хотя я сотни раз просил тебя остановиться. Ты слушал всех вокруг… но всё равно выбирал меня. Почему? Почему снова и снова шел в самую тьму, даже зная, что она разрушит тебя? Ты не знаешь меня. Не знаешь по-настоящему. Ты видишь во мне человека – того, кто способен любить, обнимать, держать за руку. Но я лишь подражаю жизни рядом с тобой. Ты живёшь. Ты смеёшься, плачешь, любишь. А я только смотрю. Всё это время я учился быть как вы — учился дышать, улыбаться, произносить слова так, словно за ними есть тепло. Но я не человек. Я — лишь отражение того, чему ты пытался научить меня. Ты говорил, что любишь меня… но могу ли я сказать то же? Могу ли я, тьма, быть тем, кого можно любить? Я пытался. Ради тебя я пытался стать живым, хотя знал, что живым мне не быть никогда. Все эти жизни я не отпускал тебя. Держал слишком крепко. И ты страдал из‑за этого. Аран. Чонгук. Ты меняешь лица, меняешь голоса, но твоя душа всё та же — упрямая, яркая, неудержимая. Ты — клещ, вцепившийся в мой холодный мир и согревший его своим дыханием. Но я не хочу, чтобы ты шёл за мной больше. Не хочу, чтобы ты искал меня в темноте и снова сгорал от этого огня. Теперь я прошу: остановись. Не ищи меня. Не нужно тянуться ко мне, как прежде. Я хочу, чтобы ты смеялся — громко, искренне, до боли в животе. Чтобы жил долго, дольше, чем когда-либо. Чтобы ты нашёл кого-то, кто будет держать твою руку, когда тебе страшно, и целовать тебя, когда ты смеёшься. Чтобы ты построил дом и наполнил его светом. Чтобы у тебя была семья. Дети. Или… что там делают люди, когда они счастливы. Я хочу этого для тебя, даже если не понимаю до конца, как это выглядит. Я лишь знаю: ты заслуживаешь всего этого. Ты заслуживаешь быть живым по‑настоящему. А я ухожу. Я слишком много забрал у тебя. Мой путь кончен. Я больше не приду за тобой. Если ты читаешь это — значит, я всё же оставил след. В этом — всё моё несовершенство. И всё, что я смог отдать. Это — прощай. Моя душа останется с тобой, даже если меня самого больше нет. Прости меня. И прощай. …Хотя ты всё равно найдёшь дорогу ко мне. Но я прошу — не иди. Искренне твой, Кей

☆⋆⋆☆

Я застыл. Внутри что‑то сжималось и поднималось, как прилив во сне — медленный, но неумолимый. Сжав пальцы сильнее, я потянулся за камнем. Серебристая нить чуть дрогнула, когда я подцепил её. Камень был странный: гладкий, холодный, слишком тяжёлый для своего размера. На первый взгляд он напоминал обсидиан — глянцево‑чёрный, без намёка на внутренний свет. Но, когда я покрутил его в ладони, поверхность словно затуманилась — не так, как у минерала. Минсу наклонился ближе, глянул на него из-под бровей. — У него внутри что-то... — Не, вроде нет, — я перевернул камень, посмотрел на него под другим углом. — Может, порода такая. Аметист? Или яшма? Минсу покачал головой. — Яшма не такая. И не аметист. Я такого вообще не видел. Я медленно перевернул камень на ладони. Тёмный, почти чёрный, он был гладким, как отполированный стекольщиком обсидиан. Но при этом странно тёплый. — Может… не стоит держать его в руках? — негромко сказал Минсу. Его ладонь сжалась на моём плече чуть сильнее. — Джун, он странный. Слишком странный. Давай положим его обратно? Я покачал головой. — Нет. Он… он важен. Я не знаю как, но чувствую это. — «Важен» — ещё не значит «безопасен», — вмешалась Сына. Она стояла рядом с Минсу, но шагать ближе не решалась. В её взгляде читалась настоящая тревога. — Ты уверен, что нам стоит его забирать? — Я уверен, — отрезал я чуть резче, чем хотел. Пальцы сжали находку крепче. Сына нахмурилась, но больше не настаивала. Минсу же всё ещё не сводил глаз с камня — и, кажется, пытался не дышать слишком шумно. — Хорошо. Но если почувствуешь что‑то… странное, скажи сразу. Я молчал. Камень и правда был странным. Но странность эта не отталкивала — наоборот, тянула. «Аран…» — снова прозвучало в памяти имя, прочитанное на тонком листке. Кто он?

***

Мы вышли в коридор, и я сунул камень глубже в карман. В другой руке держал письмо, не переставая вчитываться в строки. Бумага была немного шероховатая, чернила тёмные, чёткие, почти не выцветшие. Подчерк аккуратный, как будто тот, кто писал, взвешивал каждое слово. Ни одного исправления. Это ведь он написал?.. Тот, из снов. Кей. Я не знал, как он выглядит полностью — только силуэт, только глаза, которые я помнил слишком хорошо. Но строчки на бумаге были живые, как голос, который я не слышал, но почему-то узнавал. Минсу шёл впереди, приоткрыв дверь. Сына — следом за нами. Как только мы ступили за порог, в доме раздался треск. Будто что-то щёлкнуло внутри стен, как старая проводка, как напряжение, которое оборвалось. Свет замигал и погас. Мы обернулись. Дом снова стал пустым и тёмным — таким, каким был, когда мы пришли. Я задержал взгляд на окне. Почему-то не было ни страха, ни облегчения. Только... грусть. Будто я покидал место, где давно не был, но которое когда-то знало меня. Странное, тихое ощущение, что что-то осталось внутри. Мы подошли к калитке. Я снова перелез через забор, на этот раз молча. Минсу помог мне спрыгнуть. Сына перебралась последней. Когда я уже собрался идти, не удержался и обернулся. Дом стоял, как и раньше, чёрный, неподвижный. Всё стихло — ни огня, ни света, ни даже шума. Только темнота внутри. Я смотрел на него ещё несколько секунд. А потом развернулся и пошёл по дороге, той же, по которой мы пришли. Ночь уже полностью затянула небо. Дорога обратно казалась длиннее, чем вначале, и деревья вокруг стали гуще. Мы добрались до Сеула ближе к полуночи. Такси довезло нас до окраины, откуда до нашего дома было всего десять минут пешком. Ночь в городе была тише, чем обычно, будто сдерживала дыхание. Уличные фонари, редкие прохожие, закрытые лавки. Всё как всегда, но теперь казалось чужим. Словно после того дома мир стал... другим. Или это я изменился. У магазина на углу мы остановились. Сына задержалась рядом, чуть поёжилась в прохладном воздухе. — Ну... — она улыбнулась, натянуто. — Я пойду тогда. Спокойной ночи. — Спокойной, — кивнул я. Минсу тоже бросил короткое: — Отдохни. Сына махнула рукой и пошла по соседней улице, не оборачиваясь. Я глянул ей вслед. Она всё ещё казалась испуганной. Но в эту минуту я об этом не думал. Мы с Минсу молча свернули во двор. Он пошёл чуть впереди, потом всё же заговорил: — Ну как оно? Я посмотрел на него вопросительно, не сразу поняв. — В смысле? — Ну… — он пожал плечами, — мы же нашли этот дом. Тот самый. Где, по твоим словам, жил... ну... — Он смущённо почесал затылок. — Твой любимый? Я кивнул, опуская взгляд. — Это было... странно. Но теперь у меня есть подарок от него. От ... — Любимого? — усмехнулся Минсу, чуть толкнув меня плечом. — Ого. Кто бы мог подумать, Джун. Так быстро нашёл себе… Подожди. Это же мужчина, да? Я посмотрел на него и не стал юлить: — Да. Определённо мужчина. Минсу хихикнул и с притворным уважением покачал головой: — Ах ты, соблазнитель. Кто бы мог подумать. И домик у твоего кавалера — будь здоров. Я фыркнул: — Я никого не соблазнял. Это всё... Чонгук. Он хмыкнул: — Это ж ты у нас Чонгук. Чего сопротивляешься? Я закатил глаза, усмехнувшись: — Ага. Я соблазнил богача, и он оставил мне подарок сквозь время. Я, видимо, чертовски крут. Но на этих словах моя улыбка чуть померкла. Я замолчал, шаг замедлился. — Хотя... — пробормотал я, — подожди. А как он вообще оставил мне подарок? Я достал письмо и посмотрел на него снова, хоть знал его уже почти наизусть. — Он ведь писал не Чонгуку. А мне. Мне — Джуну. Он знал, что это буду не я, точнее... не тот я, которым он меня знал. Минсу шумно выдохнул: — Ты странный, Джун. И парней себе находишь тоже странных. Но, похоже, всё сходится. Я хмыкнул и пихнул его в бок: — Ты сам странный. Он засмеялся, а я снова глянул на письмо, будто надеясь прочитать в нём что-то новое.

***