Путеводная звезда

***

Я уселся прямо под широким деревом у края площади. В тени было прохладнее, и шум городка не так бил по ушам. Передо мной на коленях лежал мой потертый мешочек, в котором, смешавшись, пахли сушёные травы, корни и ягоды. Запах был крепкий, резкий, иногда отдавал гнилью и горечью — зато этот зловонный коктейль надёжно скрывал меня от чужих носов. Я разложил содержимое на тряпицу и склонился над кучками. Одни травы — для заживления ран, другие — от яда, третьи можно было заварить как чай если я правильно помнил. Я перебирал всё пальцами, проверяя, не отсырело ли. Сердце успокаивалось: их хватит. Даже если в пути случится беда. Минсу сидел рядом, свесив лапы, зевнул так широко, что челюсти щёлкнули, и шумно выдохнул, бросив равнодушный взгляд на проходящих мимо. Его золотые глаза лениво следили за каждым. Я пересчитал пучки ещё раз и нахмурился. — С травами мы в порядке… — пробормотал я сам себе. — Но вот с едой… В мешке для провизии было пусто. Обычное мясо и ягоды брать нельзя — через два дня они протухнут, а впереди, в лучшем случае, две недели пути по морю. В худшем — месяц. Нужно что-то, что не пропадёт. Я задумался, грызя губу. — Сушёное мясо? Вяленая рыба? Что-то из зерна… хотя, чёрт, как это хранить? — Я поднял взгляд к небу, словно там должен был быть ответ. Минсу вдруг тихо уркнул, и я обернулся на него. — Что? — спросил я. Он ткнул лапой в сторону таверны, потом снова уркнул. Я заморгал, но до меня дошло. — Ага… — выдохнул я. — Купить. У них же тут море и лодки — должны быть запасы вяленой рыбы, сухарей… может, какие-то местные заготовки. Минсу кивнул мордой, и угол его пасти чуть дёрнулся, будто он ухмыльнулся.

***

Я сидел в комнате таверны у окна и не мог уснуть. Минсу дрых без задних лап, растянувшись на постели так, что казалось — он занял весь мир. Его дыхание ровное и глубокое, грудь медленно поднимается и опускается, хвост поочерёдно прикрывает и открывает часть пола — он спал так, будто ни о чём не думает. Я не мог. Мне хотелось оставаться на месте и слушать. Снаружи было шумно. Музыка, смех, голоса смешивались в один непрерывный поток: где-то кто-то брал куплет, другой подхватывал, кто-то хлопал в ладони, кто-то ронял на пол монету и звал бармена. Запахи заполнили комнату сквозь приоткрытое окно — тёплый хлеб, квас, дым от жарящихся рыбин, соль и смола. Свет фонарей рябил на стенах домов, и до меня доходили отголоски шуток, шорохи плащей и звон кружек. Внизу, на площади, толпа двигалась словно живой организм: она пела, спорила, смеялась и внезапно затихала, чтобы тут же вновь вспыхнуть. Я уселся на подоконник, прижал к груди колени. Холод рамы кусал кожу, но это было приятно: контраст давал ощущение границы между моим маленьким, закрытым миром комнаты и большим, шумным миром улицы. Я смотрел на небо. Две планеты висели над улицами и крышами, и они были здесь всегда, как два тихих наблюдателя: одна красная, плотная, медленно горела, другая сначала была синей, а потом медленно меняла оттенок, приближаясь к золотому и возвращаясь обратно. Их свет падал на пятна крыш, на брызги моря вдалеке, на лица прохожих. Они двоились в лужах, текли по деревянным ступенькам и делали ночь глубже. Я думал о том, что сейчас делать, о дороге, о Хальваре, о лодке, о еде; мысли мелькали и складывались в план, но ни одна не помешала мне просто сидеть и слушать. Я позволил себе быть уткнутым в этот шум, ощущать его как фон, как пульс. И вдруг в проёме между домами, в глубине темноты, что отделял площадь от узкого переулка, мелькнуло золото. Два точечных огонька сверкнули, будто кто-то взглянул на меня из тени. Я замер. Движение длилось мгновение: глаза мелькнули и скрылись; тень скользнула по стене и растворилась в глубине. Сердце застучало чуть сильнее, от неожиданности и интереса. Минсу не проснулся. Его сон был тяжёл и глубок; его уши едва подёргнулись, но он остался в своей позе. Я поджал губы и ещё раз посмотрел на переулок. Свет исчез, но линия его прохождения осталась в памяти — как отпечаток, которому я мог следовать. Я спустился с подоконника так тихо, как только мог. Доски с лёгким скрипом приняли мой вес. Я прошёл к двери. Ступни несли меня в сторону лестницы, вниз, где под потолком таверны лампы мигали в такт голосам. Спускаясь, я слышал, как полон невысказанных историй каждый угол здесь. Мужчины с загорелыми от солнца руками, мореходы с короткими хвостами и перепончатыми пальцами, девушка с платком, что торговала пряностями и знала цену на всё — они были в звуке и свете. Я прошёл мимо людей и запахов, поворачивал голову на уступающие мне фигуры, шел таким путём, чтобы шум оставался по правую руку, а я мог уйти в тень слева, к тому проулку. Наружный воздух ударил в лицо: влажный, холодный от прибоя, с солью и запахом лодочной смолы. Ночные фонари бросали узкие столбы света, и на их краях плыли тени. Я шагал по мостовой, не спеша, чувствуя деревянные доски под подошвами. Люди обращали на меня мало внимания — у каждого было своё дело, свой смех, свой шаг. Я скользил мимо кучек отдыхающих и вышел на ту самую линию, где тёмный проулок резал городской шум. Там, где прошлым взглядом промелькнули глаза, сейчас было ещё темнее. Каменные стены с обеих сторон впивали влагу. Запах был другой: здесь пахло сырой землёй, плесенью, чем-то гнилым, что спряталось в щелях. Луна и планеты давали тонкий фон, но в глубоких впадинах стен царил почти абсолютный мрак. Я сделал шаг внутрь, и звук улицы отрезался; теперь только мои шаги отвечали эху, и оно возвращалось ко мне приглушённым, чужим. Я шёл по центру прохода, держась в тени так, чтобы быть и не быть одновременно. Дальше впереди, где голова переулка скрывалась за углом, что-то шевельнулось — очень тихо, как будто не желая быть услышанным. Я не думал о последствиях. Я просто шёл. Сердце всё ещё стучало, но голос внутри просил только одного — увидеть те глаза снова. Я затаил дыхание и позвал едва слышно, осторожно, чтобы не спугнуть. — Эй… ты там? — прошептал я. Ответом было только слабое стрекотание из тёмной глубины — как будто кто-то тронул тонкую струну. Свет фонарей достигал сюда слабо, и переулок казался сжатым между мокрыми стенами. Где-то в темноте загорелись два маленьких пятна золота. Я опустился на корточки — хотел показаться меньше, неугрожающе. Не знаю, почему решил, что это важно: это существо могло разорвать меня на куски одним движением. Но мне хотелось быть не врагом. Я положил руку на колено и тихо продолжил: — Почему ты идёшь за нами? Зачем? Ответа не было. Существо не понимало ни слов, ни мотиваций. И всё же, шаг за шагом, из глубины темноты, в ту зыбкую полоску лунного света, двинулась тёмная фигура. Оно вышло медленно, будто примеряло своё появление на меня. Первым показался хвост: длинный, тонко изгибающийся, он поддерживал равновесие, цеплялся кончиком за влажные каменные выступы. Потом показались ноги и плечи: контуры не были звериными, не были человеческими — где-то между. Руки опирались на землю когтями, которые тихо скребли по камню. Чернёная поверхность его тела не отражала свет — она поглощала его, делая силуэт ещё чётче. Лоб, бока, линия шеи — всё было одно целое, сплошная матовая плита, ни складок кожи, ни щетины, ничего, что говорило бы о дыхании. Два глаза остались упрямой постоянной величиной. Они не мерцали, не двигались, не моргали — просто горели ровным золотым светом, как фонари, поставленные в темноте. Их зрачки были вертикальны и бесконечно внимательны; мне казалось, что они читают каждый сантиметр моей одежды, каждый нюанс выражения на лице. Я почувствовал, как мурашки побежали по руке: не от холода, а от того, что передо мной стояло нечто чужое и совершенно чуждое человеческим привычкам. Я пытаюсь ещё раз, уже тише: — Пожалуйста… если ты можешь… ответь как-нибудь. Я… мы не хотели причинять вред. Существо слегка отклонило голову в сторону, не меняя взгляда. Из его глотки вырвался тонкий, стрекотливый звук, больше напоминающий механического свиста, где-то между свистом ветра и трением струн. Оно не дышало: я видел, что грудь не вздрагивает, ноздри — их просто нет, рот — пустота под пластом твердой поверхности. Этот факт был одновременно тревожным и невероятным — передо мной стояло не живое в привычном смысле тело и не вещь, а нечто, что существовало по своим законам. Оно сделало ещё шаг, и свет от его глаз ложился на мои пальцы. Я почувствовал лёгкое давление, будто кто-то мысленно приподнимал меня и поворачивал. Я слышал собственное сердце, слышал, как оно ищет повод остановиться, но не находило. Руки сами потянулись к земле, я ненадолго оперся на ладонь, чтобы не упасть от странного трепета. Существо задержалось в три шага от меня. Его лапа, остриё когтя касалось камня, и я заметил, как по спине тянутся темные, почти чёрные шипы. Голова его склонилась так, что один рог почти смотрел в мои глаза. Я сказал последнее, что мог придумать в тот момент: — Мы не враги. Ты можешь уходить. Но если захочешь — оставай. Мы не обидим. Существо наконец отдало тихий звук, похожий на ответ, и опустило голову чуть ниже, как будто ветром касаясь моей руки. Я не чувствовал тепла или дыхания — не чувствовал ничего, кроме гладкой, твердой плиты и звука его стрекота. Оно не двигалось дальше, но и не уходило. Оно смотрело. И в этом молчании была, какая-то договорённость. Существо медленно скользнуло ближе. Его движения были осторожные, будто оно всё ещё сомневалось — шаг за шагом, на четвереньках, плавные, кошачьи, и в каждом угадывалось напряжение хищника, готового в любой момент отпрыгнуть. Я сидел неподвижно, следил за ним, стараясь не выдать того, что сердце в груди било слишком громко. Оно остановилось совсем рядом, и я, не сдержавшись, протянул руку. Пальцы дрожали от неуверенности, от того странного, необъяснимого трепета, что поднимался внутри. Существо мгновенно вскинуло взгляд, уставилось прямо на мою ладонь. Его глаза вспыхнули сильнее, золотистый свет резанул темноту. Оно чуть отклонило голову назад, словно собираясь ускользнуть, и я уже было хотел отдёрнуть руку, чтобы не спугнуть. Но в тот же миг оно сделало то, чего я никак не ожидал. Медленно, очень медленно, существо подняло одну из своих рук — длинные, когтистые пальцы с трудом отлипли от каменного пола. Оно потянулось в мою сторону, неуверенно, словно каждое движение давалось с усилием. Я затаил дыхание, когда острый кончик его когтя едва-едва коснулся моей кожи. Настолько осторожно, что я почти ничего не почувствовал, кроме лёгкого холодка. Существо будто проверяло — выдержу ли я это, не отдёрну ли руку, не испугаюсь ли. Я видел теперь совсем отчётливо, насколько остры его когти: достаточно было малейшего неверного движения, и мой палец был бы рассечён до крови. Но боли не было. Была только эта странная, трепетная хрупкость момента. Я чуть двинул рукой навстречу, позволив своим пальцам коснуться твёрдой, почти каменной кожи существа. Оно напряглось, глаза на мгновение вспыхнули ярче, но не отстранилось. Мы прикоснулись друг к другу — осторожно, неуверенно, будто проверяли границы. Я чувствовал холод и твёрдость, но за этим угадывалась живая, пульсирующая сила. Оно же, похоже, впервые позволяло себе коснуться человека. Мы замерли так на несколько секунд, и я вдруг понял, что улыбаюсь. И тут — резкий дребезг где-то позади. Словно уроненное ведро или разбитая бутылка. Я вздрогнул, обернулся на звук. А существо тут же метнулось назад — словно в одно мгновение весь его хрупкий шаг навстречу оказался перечёркнут. Оно отпрянуло так резко, что почти вжалось спиной в стену, глаза вспыхнули напряжённо, и, не дав мне времени снова протянуть руку, юркнуло в тень узкого угла. Ещё секунда — и его уже не было. Темнота сомкнулась за ним, как вода за рыбой. Я остался сидеть, поджав губы. Рука всё ещё тянулась вперёд, пальцы дрожали. Медленно я сжал её в кулак, прижимая к груди. Тепла на коже не осталось, но внутри будто горело слабое эхо. Трепет. Странный, необъяснимый.

***

Утро выдалось ясным, воздух пах солью и рыбой, а море лежало почти гладким полотном, переливаясь бликами. Мы с Минсу стояли у причала и ждали. Я то и дело поправлял лямку кожаного рюкзака, нервно переминаясь с ноги на ногу. Минсу сидел рядом, хвост у него мерно бил по доскам причала — ровный, раздражённый ритм. Он тоже нервничал. Время тянулось мучительно. Я уже начал думать, что Хальвар надул нас, когда знакомый, слегка раскачивающийся силуэт появился на горизонте улицы. Старик шёл, подпевая себе что-то под нос, и с каждым шагом казалось, будто он вот-вот споткнётся, но всё же двигался уверенно. Он распахнул руки, словно встречал старых друзей. — Ну что, птенцы, готовы расправить крылья? — ухмыльнулся он, хлопнув ладонью по перилам причала. — Тогда — хоп-хоп! На борт! И только тогда я увидел его корабль. Он стоял у самого края причала, готовый к отплытию. Не громадина — скорее что-то среднее, вроде уменьшенной копии галлеона, но каждая деталь дышала стариной и морскими историями. Высокий гнутый нос украшала резная фигура морского змея, по бокам висели верёвочные лестницы, паруса сложены, но уже колыхались от лёгкого ветерка, словно нетерпеливо ждали момента, когда смогут расправиться. Вокруг кипела работа: моряки сновали туда-сюда, проверяли канаты, подтягивали бочки и ящики, кто-то поднимал паруса, кто-то кричал команды. Шум и суета казались частью ритуала, без которого корабль не ожил бы. Мы с Минсу поднялись по трапу на палубу. Деревянные доски приятно пружинили под ногами. Хальвар величаво развёл руками: — Добро пожаловать в моё скромное королевство, — сказал он с напускной серьёзностью, но глаза его блестели, выдавая озорство. Мы приткнулись в уголке палубы, где можно было не мешаться под ногами, и я с замиранием сердца наблюдал за каждым движением команды. Сначала раздался свист — звонкий, протяжный. Моряки разом потянули за канаты. Паруса медленно поднялись, белые полотнища расправились на ветру и зашуршали, словно огромные крылья. Верёвки натянулись, узлы застучали о дерево. Скрипели блоки, натужный гул шёл от каждой балки. — Отдать швартовы! — рявкнул один из матросов. Канаты упали в воду, и корабль, словно вздохнув, мягко качнулся и начал отрываться от причала. Вода забурлила у борта. Я вцепился в перила, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Сердце билось так, будто это был не просто корабль, а сама судьба, уносящая меня прочь от привычного и знакомого. Минсу рядом вытянул шею, уркнул, а потом шумно втянул воздух, явно тоже ошарашенный. Его хвост больше не бил по доскам — он замер, глаза широко раскрылись. Паруса налились ветром, корабль ожил по-настоящему. Скрип мачт, шум воды, крики команды слились в единую музыку. Причал с его домами и суетой деревни начал медленно отдаляться, превращаясь в маленькое пятно на берегу. Мы уходили в море. Впереди — две недели пути, штормы, неизвестность. Но в этот момент всё, что я чувствовал, было восторгом. К нам подошёл помощник Хальвара. Он был огромного роста, плечи широкие, движения неторопливые, как у того, кто чувствует себя на палубе хозяином. Лицо напоминало человеческое, но крупные тёмные рога и вытянутая морда выдавали в нём быка. Шерсть на руках и груди поблёскивала рыжим отливом, а из-под рубахи виднелись старые шрамы, словно он вёл бой не только с морем. — Ну, здорово, пассажиры, — сказал он низким голосом, склонив голову, будто проверяя, не сдует ли меня ветром за борт. — Я Ардгрим, первый помощник капитана. Значит, вы и есть те самые, ради кого Хальвар решил лезть в проклятые воды? Я поспешно встал, кивнул. — Мы. Рад знакомству. Минсу рядом коротко фыркнул, хвостом шлёпнув по палубе — как всегда, когда нервничает. Ардгрим усмехнулся, зубы у него оказались крупные, но ровные, как у быка, привыкшего жевать верёвки вместо травы. — Не дрожи, котяра, — сказал он, глядя на Минсу. — У нас тут народ разный ходил, и похуже тебя видали. — Он не кусается, — пробормотал я, хотя сам не был уверен, верно ли это. Помощник махнул рукой, и мы пошли следом. По пути он рассказывал, как устроена жизнь на корабле. — Палуба у нас — не место для сна. Тут вечно мокро, ветер, да и в уши залетит что-нибудь лишнее. Твоя каюта внизу, рядом с грузовым отсеком. Маленькая, зато сухая. — Он оглянулся на нас, будто прикидывая, как мы впишемся в этот мир. — С моряками держись уважительно. Мы не ангелы, но и подлостей не любим. Если кто заговорит про приметы, лучше кивай. Баба на борту — к беде, воробей в парусах — к шторму, ну а если чайка сядет на мачту… лучше молчи и смотри в сторону. Мы спустились по узкой лестнице, и он открыл перед нами деревянную дверь. Внутри оказалось тесно: пара койко-мест, крючья для вещей, маленький иллюминатор, за которым качалось море. — Вот и ваш дом на ближайшие недели, — сказал Ардгрим. — Не плюйте на палубу и не ссорьтесь с камбузом — тогда всё будет хорошо. Минсу зашёл первым, недовольно зыркнув. Я рассмеялся, а Ардгрим одобрительно хмыкнул. — Ничего, кот, привыкнешь, — сказал он. — Тут все сначала ворчат, а потом домой плыть не хотят. Он уже собрался уходить, но вдруг задержался, повернувшись ко мне: — Капитан о вас говорит с уважением. Так что не подведите. И да… — он склонил голову, будто доверяя тайну. — Когда начнутся ночные вахты, держитесь ближе к свету фонарей. Море в тех местах любит шутить. И, не объяснив ничего толком, он ушёл, оставив нас в каюте среди запаха соли, дерева и лёгкого скрипа корпуса.

***

Жизнь на палубе оказалось совсем не такой, какой я представлял. Первые дни море будто испытывало нас на прочность: то качало мягко, убаюкивая, то вдруг резко подбрасывало, словно хотело сбросить ненужный груз обратно в воду. Я быстро понял, что стоять на ногах здесь — это искусство. Моряки двигались по доскам так, будто ходили по ровной земле, даже с закрытыми глазами. Я же первые пару раз едва не упал за борт. Палуба жила своей жизнью. С утра — крики матросов, звон канатов, стук ног по доскам. К вечеру — гулкие разговоры, хохот, запах горячей похлёбки с камбуза. Ночью — полумрак, скрип дерева и шорох волн, которые казались ближе, чем хотелось бы. Я сидел часто у борта и смотрел в воду. Там было не то, к чему я привык. Под поверхностью мелькали силуэты странных существ. Иногда казалось, что прямо под нами проплывает целый город — светящиеся башни, тени мостов, искрящиеся точки, похожие на огни в окнах. Но стоило моргнуть, как всё исчезало, будто море только дразнило нас. — Никогда не смотри слишком долго, — однажды сказал Ардгрим, проходя мимо. — Они могут заметить, что ты смотришь. Я не стал уточнять, кто такие «они». Еда была простой: сухари, сушёное мясо, вяленая рыба, иногда — похлёбка из того, что удалось поймать в море. Мне, привыкшему к обычной человеческой пище, сперва казалось всё это слишком жёстким и безвкусным. Но голод быстро стирал капризы. Моряки чистили палубу, смазывали канаты, подтягивали паруса. Всё было как отлаженный механизм, где каждый винтик знал своё место. Иногда они пели протяжные, грубые песни, и тогда корабль словно оживал, двигаясь быстрее, послушнее. А я постепенно учился. Сначала мне доверяли только мелочи: держать ведро, подавать инструмент, отнести свёрток на камбуз. Потом показали, как правильно вязать узлы. Я путался, пальцы горели от грубой верёвки, но через несколько дней у меня уже кое-что получалось. Самое удивительное было по ночам. Когда море темнело, небо зажигалось мириадами звёзд, а луна отражалась в воде, вокруг нас начинали вспыхивать огни. Из глубин поднимались медузоподобные существа, их тела мерцали зелёным и фиолетовым, словно живые фонари. Иногда пролетали птицы с прозрачными крыльями, переливающимися, как стекло, они пикировали в воду и выхватывали себе ужин из глубин. Однажды я увидел, как прямо из волн поднялся гигантский силуэт — что-то вроде кита, но с рогами и длинными перепончатыми плавниками. Его спина блеснула серебром, и он исчез, даже не оставив всплеска. Постепенно я перестал вздрагивать от каждого шороха и странного звука. Учил себя спать под скрип досок и мерное покачивание. Привык к запаху смолы и соли, к голосам моряков, к тому, что в любой момент море может показать нам что-то, чего я не должен был видеть. Но вместе с этим во мне зрела странная смесь восторга и тревоги. Казалось, что где-то там, в глубине, ждёт нечто, ради чего мы вообще отправились в этот путь. Вечером на корабле появлялась особая атмосфера. Солнце клонится к закату, паруса окрашиваются в медно-оранжевый цвет, а палуба будто теплеет, напитываясь этим светом. Моряки, закончившие свои дела, постепенно собирались в круг возле бочек и ящиков, где уже кто-то расстелил грубую ткань и выложил карты, кости и маленькие мешочки с ракушками вместо монет. Я сначала держался в стороне, сидел на краю и слушал. Не то чтобы мне не хотелось участвовать, но всё казалось чужим: их громкие голоса, уверенные движения, лёгкость, с которой они перебрасывались шутками. Я боялся показаться неуместным, но Ардгрим — тот самый помощник капитана-бык с широченными плечами — заметил моё колебание. — Эй, парень, — он махнул мне рукой, прищурившись и скаля крупные зубы в дружелюбной ухмылке. — Сидеть в тени можно и днём. А вечером — место у костей и карт. Давай-давай, садись. Несколько матросов одобрительно загудели, и я, смущённо улыбнувшись, всё-таки пересел ближе. Минсу лениво улёгся чуть в стороне, положив голову на лапы, но его уши и хвост ясно выдавали, что он внимательно слушает всё происходящее. Игра оказалась простой: нужно было кидать кости и делать ставки ракушками, иногда меняя их на короткие задания вроде «рассказать историю» или «спеть песню». Моряки играли шумно, азартно, хлопали друг друга по плечам и громко смеялись, когда кто-то проигрывал, но всё было без злобы. — Ну что, новичок, — Ардгрим подвинул мне кости. — Твоя очередь. Посмотрим, улыбнётся ли тебе удача. Я покраснел, но взял кости. Они были тяжёлые, выточенные из кости какого-то морского зверя, и в пальцах ощущались прохладными. Бросок — и на них выпало сразу два одинаковых числа. Моряки дружно загудели. — Ого, да у парня рука лёгкая! — воскликнул один, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не свалился. — Ещё один такой бросок — и он разденет нас до последней ракушки, — хохотнул другой. Я смутился ещё больше, но улыбнулся. От этого смеха и радушия моя скованность постепенно уходила. А потом начались байки. Один рассказывал, как в бурю видел, как прямо из волн поднялась женщина с хвостом, блестящим, как серебро, и пела так, что половина команды готова была броситься за ней в море. Другой перебил, заявив, что то был вовсе не морской дух, а обычная тварь-приманка, которая обожает утаскивать глупцов на дно. — А я вот раз видел, — начал третий, — как наш старый капитан пытался закурить трубку прямо во время шторма! Ветер дул так, что его борода стояла дыбом, паруса рвались, а он стоял и прикрывал спичку ладонью, будто всё под контролем. И знаете что? Закурил! Смех прокатился по кругу, и я не удержался — тоже прыснул, прикрывая рот рукой. Ардгрим протянул мне кружку с тёплой травяной брагой. Я сделал осторожный глоток и чуть не закашлялся — горьковатый, обжигающий вкус оказался непривычным. Но матросы засмеялись и одобрительно кивнули, будто я прошёл какой-то негласный ритуал. Чем дальше вечер, тем теплее становился разговор. Моряки то спорили, то дружно хохотали, то выкрикивали песни, стуча кулаками по бочкам вместо барабанов. Я сидел среди них, слушал и чувствовал, как исчезает моя настороженность. Минсу приподнял голову, лениво зевнул, и я уловил его взгляд. Он смотрел на меня с тихим одобрением, словно радовался, что я наконец-то расслабился. Я поднялся из-за круга моряков, сославшись на усталость. Они лишь понимающе хмыкнули — кто-то даже махнул рукой, пожелав спокойной ночи. Минсу остался валяться рядом с ними, явно находя удовольствие в гуле голосов, в тепле компании. Я же захотел тишины. Обогнув палубу, я вышел к самому краю, где шум был приглушён, и можно было слышать лишь мягкое покачивание корабля да тяжёлое дыхание моря. Лёгкий ветер тянул за собой паруса, и они едва поскрипывали, словно ворчали во сне. Я облокотился о холодный деревянный поручень и посмотрел вниз. Волны неторопливо катились в темноте, и на их поверхности отражались сразу два светила. Две луны. Одна — ало-золотистая, другая — синяя, и её свет временами менялся, переливаясь золотом, словно сердце на мгновение пульсировало в небесах. На воде это отражалось лиловыми, бордовыми и лазурными всполохами, и казалось, будто океан укрыт тканью, вышитой драгоценными нитями. Над головой раскинулось небо. Звёзды сверкали так ярко, что, казалось, их можно было коснуться рукой. Млечный путь сиял чистым серебром, уходя от горизонта к горизонту, и в его свете мир выглядел бесконечно большим и одновременно близким. А где-то далеко, прямо за мачтой, расплывалось зелёное сияние, спокойное и мягкое, как дыхание самой ночи. Здесь, в этих водах, северное сияние было не чудом, а частью обыденного. Тишина. Только плеск волн о борт да скрип корабельных досок. Я закрыл глаза и вдохнул глубже, вбирая в себя этот холодный солёный запах. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, словно чувствовало, что всё это не сон, а жизнь, в которой я наконец оказался на своём месте. И вдруг я поймал себя на мысли, что, пожалуй, впервые не хочу возвращаться в мир людей. Здесь, среди бескрайнего моря и этих небес, было всё то, о чём я и не подозревал раньше — красота, тишина, и ощущение, что я стою на границе чего-то великого. Мысли медленно уводили меня прочь от ночной красоты. Всё, что случилось за эти недели, словно разложилось в голове стопкой воспоминаний: Сеул, та комната с фотографиями, кристалл, леса, в которых я чуть не потерял себя… Минсу, шагавший рядом, даже когда не понимал, что происходит. И я — не сломался. Каждый раз справлялся. Но впереди? Я не знал. И это пугало сильнее всего. Со вздохом я опустил взгляд вниз, туда, где корабль рассекал волны, оставляя за собой пенистый след. Вода шла рябью, отражая небо и переливаясь странными цветами. И вдруг я заметил… что-то. Мелькнуло — едва уловимо. Я нахмурился, прищурился, наклонился чуть дальше, стараясь рассмотреть. Пусто. Лишь темные волны. — Показалось, — пробормотал я себе под нос и уже собирался откинуться назад, но что-то внутри не позволило. Я снова подался вперёд, впившись глазами в глубину. И тогда… два золотых огня вспыхнули прямо из-под воды. Два глаза. У меня вырвался короткий, сдавленный вздох — и я тут же прижал ладонь ко рту, озираясь. На палубе гул, песни, смех — никто ничего не заметил. Лишь я. Сердце заколотилось так, что я даже услышал стук в висках. Я снова посмотрел вниз — и да, чёрт возьми! Он там. Черныш. Существо вцепилось когтями в днище корабля и тащилось вместе с ним. Вода хлестала по его телу, но он держался. Всё это время. — Ты… — шепнул я, и жалость вдруг защемила грудь. — Иди сюда. Вылезай. Я замахал рукой, стараясь быть незаметным. Моя ладонь дрожала, от странного, тёплого чувства, будто я звал старого друга. Черныш замер, золотые глаза горели в темноте. Он колебался. Я видел, как его уши прижались к голове, как он с опаской оглядывал всё вокруг. Но всё же… доверие победило. Осторожно, шаг за шагом, когтистые лапы выскребали по мокрому дереву. Существо медленно карабкалось вверх, оставляя следы на досках, вода стекала с его тела. Его силуэт постепенно поднимался из глубины, и он весь сжался, будто боялся, что любой звук выдаст его присутствие. Я прикусил губу и склонился чуть ниже, протянув руку, словно мог помочь ему. Черныш поднял на меня взгляд — в нём было что-то невыносимо детское, пугливое. Он подтянулся ещё выше и почти бесшумно перевалился через край, прильнув к тени борта, где свет от фонарей палубы не доставал. Я едва удерживал улыбку, когда услышал, как Черныш фыркнул, отряхивая с себя капли воды. Он весь передёрнулся, как кот, которому плеснули на морду из ведра, и принялся трясти лапами, будто хотел стряхнуть с них невидимую грязь. Смешно, конечно, но было не до того — его чёрный силуэт слишком явно выделялся на палубе. — Тсс… — шепнул я, пригнувшись ближе к нему. — Тихо, не шуми. Черныш обернулся на меня, приподнял уши, будто ждал команды, и медленно двинулся в мою сторону. Стоило ему сделать всего шаг — и снова чей-то смех прорезал тишину с другого конца палубы. Существа тут же как не бывало: он вжал уши, спину прижало к доскам, словно его примагнитило, и в глазах мелькнуло то самое настороженное мерцание. — Всё в порядке, — снова шепнул я, пытаясь звучать уверенно, хоть сердце уже колотилось от страха быть замеченным. Я поманил его рукой, делая шаг вперёд. Черныш не двинулся. Он только качнул головой и зашевелил ушами, будто прислушивался к каждому звуку. Я тихо выдохнул и, решившись, подошёл ближе. Его рога оказались под рукой — гладкие у основания, с лёгкой шероховатостью ближе к краям. Я ухватился за один и осторожно потянул. — Давай-давай... Черныш издал странное стрекочущее ворчание, как будто возмущался. — Тсс! Не свисти! — тут же шикнул я, в панике оглянувшись. Он нехотя поднялся на лапы и пошёл за мной, понурив голову. Я шагал быстрым шагом, то и дело оглядываясь по сторонам. Луна освещала палубу слишком ярко, мне казалось — вот-вот кто-то заметит чёрный силуэт позади. И, конечно, стоило подумать об этом, как из-за поворота вывалился какой-то моряк. Шатаясь, он с ухмылкой напевал себе что-то невнятное. Я едва не выругался вслух, но Черныш среагировал быстрее: буквально за миг его тело расплылось, будто потекло вниз, и в следующую секунду он уже стоял прижавшись к мачте. Если бы я не знал, что это он, поклялся бы — обычная тень, чуть длиннее и кривее остальных. Я прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Вид у него был настолько нелепый: уши торчали в разные стороны, хвост явно не знал, куда деваться и нелепо изогнулся вверх. Но сам он, кажется, считал, что спрятался идеально. Пьяный моряк прошёл мимо, не обратив никакого внимания. А я едва удерживался, чтобы не прыснуть в голос. — Всё… пошли! — прошептал я, махнув рукой. Черныш медленно «стек» обратно и снова оказался рядом со мной. Я поспешно двинулся к своей каюте, держа его за рога и буквально таща вперёд. Он упирался, тянулся то в одну, то в другую сторону, но всё же шёл. Каждый раз, когда с соседней палубы доносились шаги или голоса, он снова пытался «раствориться» в ближайшей тени, и мне приходилось чуть ли не волоком вытаскивать его обратно. Я уже весь покрывался потом — то ли от напряжения, то ли от смеха, который давил изнутри. — Ну ты… циркач, — прошипел я сквозь зубы, когда он в очередной раз попытался встать, вытянув лапы, в нелепую позу «я — часть забора». — Хватит выделываться! Я захлопнул дверь и буквально обессиленно выдохнул, будто сбежал от погони. — Всё… — прошептал я, скатываясь спиной к стенке и глядя на Черныша. — Теперь мы в безопасности. Но похоже, слово «безопасность» не значило для него ровным счётом ничего. Места было мало, и он буквально втиснулся между стенами. Хвост метался из стороны в сторону, раз за разом ударяя по стенке и шкафчику, оставляя глухие удары, будто кто-то бил молотком по доскам. Я зашипел сквозь зубы, подскакивая: — Тихо! Сейчас же всех разбудишь! Черныш не обратил внимания. Его золотые глаза сверкнули, он шагнул дальше, рогами цепляя угол шкафа так, что дерево жалобно скрипнуло. Следующий шаг — и он уже ткнулся мордой под кровать, низко наклонив голову. Рог зацепился за нижний выступ, и когда он попробовал высунуться обратно, вышло, что голова застряла. — Эй! Эй-эй-эй! — пискнул я, бросаясь вперёд. Но Черныш, вместо того чтобы отойти аккуратно, сделал так, как, видимо, делал всегда: просто подался назад. Кровать закачалась, жалобно скрипя, будто готова была перевернуться вверх дном вместе со мной. Я с воплем вцепился в её край, навалившись всем телом, чтобы удержать. — Стой! Стой, пожалуйста! Ты сейчас всё к чёрту перевернёшь! — умолял я, пытаясь одновременно тянуть его за рога и удерживать кровать. Он же продолжал пятиться, и только когда я буквально повис на нём, прижавшись всем телом, его движения остановились. Черныш стрекотнул внутри себя, звук вышел глухим и недовольным, но он всё же замер. Я, тяжело дыша, ещё секунду удерживал его, прежде чем отпустить и отойти назад. — Сидеть. — Я ткнул в пол, стараясь звучать строго. — Сиди. Ни шагу. Он замер, будто и правда понял команду, и уселся, уставившись на меня пустым взглядом золотых глаз. Ни морды, ни рта, никакой мимики — только этот ровный блеск, от которого становилось не по себе. Я сам повалился на кровать, прижимая ладонь к груди, пытаясь отдышаться. — Господи… ты хуже ребёнка, — пробормотал я, чувствуя, как пальцы дрожат. Черныш склонил голову вбок, наблюдая за мной. Его уши приподнялись, взгляд бегал по мне, словно он пытался «просканировать» каждую деталь. Он не дышал, не шумел — и это только сильнее сбивало с толку. Словно статуя ожила и теперь изучала всё вокруг, включая меня. — Ты хотя бы хвостом не махай, — простонал я, переводя дух. — Здесь и так тесно… В ответ он чуть повернул голову, медленно осматривая комнату. Его взгляд двигался по стенам, мебели, словно луч фонаря. Я сидел, сцепив пальцы в волосах, чуть ли не выдирая их клоками. — Как, мать его, спрятать такую махину?.. — прошептал я в отчаянии, косо глянув на Черныша. Он сидел посреди каюты, казалось, вовсе не понимая, какую проблему создаёт. Золотые глаза в упор смотрели на меня, уши слегка подрагивали. Я уже знал: смирно он долго не усидит, да и в этой тесной каморке он выглядел как кит, запертый в бочке. Я только собрался снова придумать хоть что-нибудь, как раздался стук в дверь. Я едва не завизжал, совершенно не по-мужски, зажал рот ладонью и замер. Черныш, будто снарядом, шарахнулся к полу, прижимаясь к доскам и уставившись в дверь так, что его золотые глаза светились ярче факела. Будь у него шерсть — она встала бы дыбом. — Твою ж мать, — прошипел я, заметавшись по комнате. Грохот они точно слышали. И теперь… теперь кто-то пришёл проверить. — Тсс! — Я судорожно приложил палец к губам, хотя прекрасно знал, что Черныш слов не понимает. В ответ он только попытался втиснуться под кровать. Смешно — и жутко одновременно: туша, едва помещающаяся в комнате, тщетно пыталась запихнуть себя в щель между полом и досками кровати. Он напрягался, скрежетал чешуёй по дереву, но только застревал ещё сильнее. — Да не лезь ты туда! — чуть не заорал я. — Ты ж не влезешь! Нервно вздохнув, я понял: шансов нет. Если дверь откроют — всё. Придётся признаться. Я подошёл, с трудом выровнял дыхание и распахнул дверь. На пороге стоял помощник капитана. — Что тут за шум? — спросил он глухим голосом. — Грохот слышал. Подумал, беда. Я, как мог, попытался закрыть дверь плечом, но он одним движением толкнул её, и створка распахнулась шире. Я с ужасом обернулся в сторону комнаты, ожидая увидеть Черныша, застрявшего под кроватью, или хоть его хвост, торчащий наружу. Но каюта была пуста. Я моргнул. Открыл рот. Осмотрелся ещё раз. — Э… — Ну? — моряк хмыкнул, пройдя взглядом по комнате. Я застыл, не понимая смысла слов. Кровать сдвинута, простыня сбилась, на стене царапины. — Я… тренировался...(?) — протянул я, чувствуя, как губы дрожат. — Решил, ну… поучиться драться. Только… выходит плохо. Полубык рассмеялся, качнувшись. — Ай, силы зря тратишь. Завтра самих моряков попросим — вот они тебе покажут! Настоящая драка, настоящая наука. Понравится. — Ага, — выдавил я, чувствуя, что щеки сводит от натянутой улыбки. — Обязательно… но я бы… сейчас поспал. — Ну, спи-спи, — добродушно сказал он и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не рухнул вперёд. — До завтра. Он ушёл, и я с силой захлопнул дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце колотилось так, что казалось, я сейчас оглохну от собственного пульса. Медленно обернувшись к каюте, я обшарил её глазами, чуть ли не в панике. — Где… он? — выдохнул я хрипло. Комната была пуста. Ни хвоста, ни рогов, ни даже тени. Я сглотнул, чувствуя, как холод пробирается в грудь. — Черныш?.. — я позвал тише, чем дышал, не веря, что в этой тесной комнате он мог так просто исчезнуть. Я уже собирался сорваться и обшарить каюту, когда вдруг из-под кровати что-то зашевелилось. Я вздрогнул, ожидая снова увидеть чёрную громаду, но из щели показался… крошечный пушистый комочек. Я застыл. По полу выкатилось существо размером с хомяка, будто странная помесь тушканчика и белки, только абсолютно чёрное, как вылитое из угля. Маленький хвостик пушистым веером дёргался из стороны в сторону, лапки торопливо семенили по доскам, а на круглой мордочке горели два знакомых золотых глаза. — Чего?.. — выдохнул я, ошеломлённо уставившись на крошку.

***