Безумная одержимость

«Я — саван для твоего тела, а не праздничный наряд для свадьбы.»

***

Ветер резал лицо, проносясь мимо, пока Итачи стремительно пересекал лес, не отпуская из рук обнажённого Саске. Время неумолимо поджимало — действие обезболивающего заканчивалось, и ему нужно было как можно быстрее найти безопасное место, чтобы позаботиться о брате, чей разум всё ещё оставался затуманенным жаром. — Жарко… ах… — прохрипел Саске, пересохшие губы едва приоткрылись, а его тело продолжало извиваться, не находя покоя. Всё становилось только хуже: сладкий аромат его феромонов наполнил воздух, словно густой туман, пропитавший каждый уголок леса. Итачи стиснул зубы. Его железная выдержка, которую не могли поколебать годы боли и потерь, начала давать трещины. Как альфа, он редко поддавался влиянию чужих феромонов, но сейчас его разум начинал затуманиваться. Сомнений не оставалось: Саске оказался омегой, и это была его первая течка. Воспоминания нахлынули на Итачи. Четыре года назад, после смерти Третьего, он вернулся в Коноху, чтобы встретиться со старейшинами и напомнить условия договора. Он не ожидал встречи с Саске, но судьба свела их в гостинице, и он воспользовался возможностью, чтобы прижать его к стене и ощутить под своими руками его тонкую шею. Ещё тогда он отметил отсутствие железы на его шее. На тот момент это не вызвало тревоги: мальчику было всего 12, а дифференциация у многих начиналась позже, в 13-14 лет. Но сейчас, спустя годы, всё стало ясно. Задержка была вызвана временем, проведённым Саске рядом с Орочимару. Эксперименты и запрещённые препараты, которыми его напичкали, оставили свой след. Лишь в 16 лет тело Саске определилось, но процесс оказался неконтролируемым. Гнев охватил Итачи. Это всё Орочимару. Эта задержка, это состояние — все это результат его грязных экспериментов. И теперь даже планы Итачи висели на волоске. Его собственное тело, вероятно, не выдержит и месяца. Лекарства, которые поддерживали его на протяжении трёх лет, разрушили его изнутри. Каждый вдох без обезболивающего превращался в агонию, внутренние органы почти отказали. Он знал, что дни сочтены, но осознание, что его усилия были напрасны, ударило по нему сильнее, чем физическая боль. От прилива гнева он закашлялся, кровавые капли упали на землю. Чтобы скрыть присутствие Саске, Итачи решился на крайние меры. Он выпустил свой собственный феромон, обычно тщательно подавляемый. Сильный и резкий, напоминающий аромат крепкого алкоголя, он отпугивал альф и был тяжёлым испытанием для омег. Но у него не было иного выбора, если он хотел обезопасить Саске. Итачи добрался до своего укрытия всего за несколько минут. Осторожно положив Саске на постель, он хотел развернуть плащ Акацуки на нем, но в тот же миг густой аромат их феромонов заполнил всё помещение. Этот запах был настолько сильным и опьяняющим, что едва не лишил Итачи последних крупиц самообладания. Его собственный запах, напоминающий терпкий алкоголь, в сочетании с феромонами Саске приобрёл пьянящий, сладкий оттенок, словно аромат сливы, настоянной на вине. Саске выглядел беспомощным. Бледная кожа блестела от пота, тело покрывали пятна крови и смазки, которые просочились через ткань плаща, оставляя следы на постели. Итачи заставил себя оторвать взгляд от этой картины и сосредоточиться. Он склонился над Саске, чтобы осмотреть его бедро, на котором зияла глубокая рана. Порез был настолько страшным, что Итачи едва мог смотреть на него. Казалось, что Саске не пожалел себя в попытке противостоять своей природе. Но прежде чем Итачи успел закончить, Саске неожиданно вывернулся из его рук. Его здоровая нога обвилась вокруг талии брата, словно прося его остаться. В глазах читались мольба и боль, и это зрелище заставило Итачи ещё сильнее стиснуть зубы. Он резко схватил Саске за волосы и заставил его выпить воды. Но едва брату удалось перевести дыхание, как его руки потянулись к стакану. Ведомый инстинктами, Саске попытался использовать его, чтобы хоть как-то утолить своё страдание. Он изогнулся и завёл руку за спину, направляя стакан к нижней части своего тела, к источнику жгучей пустоты. Итачи оцепенел, шок пронзил его, как молния. На мгновение он просто смотрел на Саске, осознавая всю абсурдность и опасность происходящего. Это зрелище разжигало в нём одновременно гнев, тревогу и что-то глубоко подавленное, что он не осмеливался назвать. — Что ты делаешь?! — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Резким движением он вырвал стакан из рук Саске, словно боясь, что тот может ранить себя. Его пальцы едва не сжались на хрупком стекле, когда он с силой поставил его подальше. Саске поднял на него взгляд — растерянный, сдерживающий слёзы, но в то же время полный мольбы и укоризны. В этом взгляде читалась такая искренняя боль, что Итачи на миг отвёл глаза, стараясь справиться с собой. Ему были необходимы подавители. Однако ближайшая деревня находилась так далеко, что путь туда и обратно занял бы два дня. Если так продолжится и дальше, жар может оказаться смертельным для Саске. Итачи протянул руку, и Саске, уловив этот жест, с радостью взял его пальцы в рот. Его взгляд, полный смущённого ожидания, поднялся на брата, словно он искал одобрения или пытался прочесть его мысли, осторожно изучая каждую реакцию. — Повернись. — Итачи мягко, но настойчиво вынул свои пальцы и отдал приказ, не допускающий возражений. Тело Саске дрожало от накативших волн удовольствия и предвкушения, однако внутренний стыд заставил его замешкаться. Он с явной нерешительностью выполнил просьбу, медленно поворачиваясь и приподнимая белоснежные бедра. Перед глазами Итачи предстала картина, заставившая его задержать дыхание: нежный розовый нефрит, словно смущённый бутон, и скрытые линии, хранящие свою первозданную чистоту. Всё в этом юном теле — от изящных изгибов до тонкой, хрупкой кожи — словно принадлежало невинному существу, что ещё не знало прикосновений. Всё это сочетало в себе невинность юности и пробуждающуюся взрослую чувственность. Но в эту ночь его брат превратится в самую невинную шлюху и самую чистую развратницу, окончательно перешагнув грань юности и зрелости. А он, Итачи, станет тем, кто прервёт этот баланс, словно гильотина, что отсечёт всё будущее Саске, разрушив его в эту ночь. Длинные пальцы Итачи осторожно скользнули внутрь, мягко раздвигая узкие стенки. От лёгкого прикосновения его рука пропиталась теплой жидкостью, похожая на растопленный мёд, которая текла, упрямо прося о большем. Саске безвольно лежал на кровати, его дыхание рвалось всхлипами, а хрупкое тело инстинктивно выгибалось навстречу, пытаясь насадиться глубже. Итачи наклонился к нему, заключив в нежные объятия, пока его пальцы неумолимо входили глубже, карая нежные и жаждущие стенки: — Ах... нет... там не надо... — Всхлипнул Саске, переходя на тихий стон. Когда пальцы случайно коснулись скрытой внутри точки, тело Саске затрепетало, и его голос приобрёл новую, хрупкую нотку — словно крик маленького котенка, запертого между испугом и желанием. Итачи начал двигаться всё быстрее, нацеливаясь на ту единственную точку, что заставляла Саске выгибаться под ним, издавая полные страсти стоны. Его тонкое тело сотрясалось в ритмичных судорогах, горячие слёзы и влага на губах, что стекали вниз, пропитывали подушку под ним. Когда Итачи резко вытащил пальцы, взгляд его был прикован к покрасневшему, чуть подрагивающему входу, который плавно сокращался, словно не желая отпускать. Подчиняясь какому-то неясному импульсу, он склонился ниже, его язык мягко коснулся напряжённого входа, скользя по нему, словно пробуя вкус запретного плода. Он осторожно обвёл его круговыми движениями, дразня и вызывая первые сладкие отклики. Губы плотно обхватили чувствительный участок, язык настойчиво проникал глубже, исследуя каждый изгиб, обволакивая внутренние стенки влажным теплом и вызывая у Саске неожиданную волну стонов и дрожи. В миг, когда Саске осознал, что за мягкое и теплое нечто проникло в него, его глаза расширились от неожиданности. Он попытался обернуться, словно ища подтверждение своим ощущениям, но резкий всплеск удовольствия сбил его с толку. Осознание, смешанное с нахлынувшей волной наслаждения, моментально затуманило разум, оставляя лишь смятение и захватывающее, всепоглощающее чувство, от которого он вновь потерял себя. Итачи осторожно перевернул Саске на спину, его губы скользнули к покрасневшему соску брата, нежно касаясь его в поцелуе. Ногти слегка задели чувствительную кожу, вызывая сдавленный стон. Пальцы все ещё играли с входом, грубо нажимая на уязвимое и болезненно-чувствительное место. Тело Саске выгнулось дугой, его мышцы напряглись, словно он был рыбой, выброшенной на берег, и в тот же момент его затопил новый прилив наслаждения — он кончил второй раз, сотрясаясь от стимуляции пальцев. Несмотря на то, что он уже дважды достиг пика, Саске все ещё был пленником необузданного жара. Его длинные ноги обвили талию Итачи, притягивая ближе, а бедра его настойчиво двигались, прижимаясь к напряжённому Итачи. Мокрая, пульсирующая плоть Саске скользила вверх и вниз по внушительному достоинству брата, вызывая глухую дрожь в теле Итачи, уничтожая последние остатки его сдержанности и самоконтроля. Итачи приподнял Саске и притянул к себе, стараясь не задеть рану на его бедре. Он вновь наклонился и жадно припал к раскрасневшемуся соску, который словно вызревшая вишня манил его. Но пока он утопал в дурманящем аромате феромонов, Саске торопливо расстегнул его пояс. Тяжелая, пульсирующая плоть вырвалась наружу и, слегка подрагивая, коснулась его мягкого живота. Не стерпев такой вольности, Итачи яростно впился зубами в сосок Саске, безжалостно потянув его сильнее. Он намеревался преподать урок своему непослушному брату, но его решимость пошатнулась, когда в его объятиях раздался жалобный крик, полный мольбы о пощаде. Несмотря на это, он ещё несколько мгновений удерживал сосок в своих зубах, прежде чем отпустить. Мягкая и нежная вишенка вернулась к своей изначальной форме, но на ней остался явственный, яркий след от его укуса — красноречивое напоминание о наказании. Пока Итачи был заворожён этой картиной, Саске, не теряя времени, поднялся на колени и схватил горячую плоть, предпринимая неловкие попытки направить её в своё тело. Но отчаяние и нетерпение мешали, и он, едва сдерживая слёзы, прильнул к брату, жалобно прося о большом, как избалованный ребенок. — Нельзя, Саске, — хрипло произнёс Итачи, его голос звучал словно чужой. —Ты потом пожалеешь. Мы пожалеем. Ему было плевать на нормы и запреты, но он не мог позволить себе оставить на душе Саске ещё более тяжёлую ношу перед своей неизбежной смертью. Но в следующий миг холодное и влажное прикосновение к губам заставило его замереть. Саске неуклюже прижался к его губам, даря неловкий, но искренний поцелуй. Его глаза, наполненные грустью и мольбой, смотрели прямо в душу, вызывая в сердце Итачи тихую боль. «Не грусти, брат» — казалось, говорил этот поцелуй, пытаясь утешить и согреть его холодную душу. Рука Итачи дрогнула, как будто сама по себе, и осторожно легла на затылок Саске, притягивая его ближе. В этот миг Итачи больше не мог противиться ни себе, ни своим чувствам. Его губы ответили на этот робкий жест теплом и нежностью, словно стремясь вложить в этот поцелуй все то, что он никогда не мог сказать словами. Поцелуй углублялся, постепенно становясь увереннее, но при этом оставаясь таким же бережным. Его губы, сухие от долгих лет отстраненности, наконец находили утешение в мягкости и теплоте, которые дарил Саске. Он чувствовал, как дрожь пробегает по телу младшего, но тот не отстранялся, как будто боялся, что если отпустит, больше никогда не вернется. Руки Итачи спустились вниз, приподнимая белоснежные бедра. Он медленно провёл горячим, напряжённым стволом вдоль влажного и трепещущего входа, задерживаясь на каждом сантиметре, будто наслаждаясь этой интимной близостью. На его коже оставались тёплые капли сладкой жидкости Саске, которые растекались, смешиваясь с жаром их тел. Он не торопился, позволяя себе ощущать, как нежная плоть реагирует на его прикосновения — то сжимается, то расслабляется, словно призывая его войти до конца. Его движения становились всё более уверенными: он надавливал головкой чуть сильнее, а затем снова отступал, оставляя на влажной коже Саске тонкий след возбуждения. Каждое касание вызывало у младшего дрожь, и его тело, казалось, само притягивалось к брату, поддаваясь каждому его движению. Саске не мог больше выносить этой мучительно-сладкой пытки. Когда горячая головка Итачи в очередной раз скользнула вдоль его чувствительных складок, он, дрожа от напряжения, приподнялся и решительно опустился, позволяя брату проникнуть глубже. Острый край входа слегка сжался, сопротивляясь, но вскоре мягко поддался, пропуская горячую плоть внутрь. Саске тихо выдохнул, его губы дрогнули, когда ощущение наполнения пронзило всё его существо. Он замер на мгновение, привыкая к новому чувству, обжигающее тепло брата заполнило его, и он чувствовал каждую вену, каждый толчок напряжения. Затем, не выдерживая напора желания, он медленно опустился дальше, позволяя всему телу погрузиться в эту невероятную близость. Каждый сантиметр проникновения заставлял его дрожать от переполняющих ощущений. Итачи почувствовал, как кожа на его голове будто онемела, а всё тело напряглось до предела. В тот момент, когда Саске резко насадился, он едва удержался, чтобы не кончить сразу же. Саске крепче сжал член Итачи, удерживая его внутри. Его руки впились в плечи брата, не позволяя ему вытащить его, а тело рефлекторно отвечало на каждое движение, не отпуская и требуя продолжения. Итачи думал, что он, должно быть, сошел с ума. Совсем обезумел в последние дни своей жизни — ведь он планировал поддаться своим желаниям, которые он так долго сдерживал. Он хотел пометить Саске, сломать до конца, выплеснуть всю свою сущность внутрь его тела, чтобы Саске принадлежал только ему, даже после его смерти, чтобы он никогда не смог полюбить никого другого. Когда он так безжалостно играл с ним, унижая и ломая его гордость, когда заставлял Саске извиваться под ним в отчаянной жажде близости, он знал — этот поступок Саске никогда ему не простит. «Пусть так. Пусть ненавидит меня. Ненавидит так сильно, чтобы эта ненависть превзошла его любовь ко всем остальным.» Слёзы скатились вниз, упав на лицо Саске. «Это я плачу? Даже спустя восемь лет, пытаясь привыкнуть к этой боли, мысль о том, что ты можешь меня ненавидеть вечно, всё равно разрывает моё сердце, словно лезвие ножа.» Повинуясь самому первобытному порыву, Итачи потерял контроль, двигаясь в теле своего младшего брата с дикой яростью. Тонкое, измождённое тело Саске напоминало лодку, вздымающуюся на волнах во время жестокого шторма. Пустота, терзавшая его до этого момента, уступила место полному удовлетворению заполненности. Его длинные, гибкие ноги обвили Итачи, словно удерживая его от побега, притягивая ближе. Саске не хотел ничего, кроме того, чтобы утонуть в этом раю наслаждений, позволив брату полностью поглотить его, даже если это означало бы умереть под тяжестью его движений. Не было истребления клана, не было моря крови, словно всё это была лишь тайная связь, которая естественным образом переросла в нечто большее. Он вошёл в его тело, как возвращение в единственный родной дом. Даже если их сердца не могли слиться воедино, их телесное единение вознесло обоих на вершину блаженства. Темп Итачи не замедлялся, несмотря на мольбы Саске. Он нежно обхватил заплаканное лицо, поглаживая и успокаивая, пока другая рука с силой сжимала бледные ягодицы, оставляя на коже синяки — молчаливое свидетельство их запретной связи. Саске из последних сил обхватил шею Итачи, его беззащитные железы на затылке оказались открыты взору брата. Пьянящий аромат цветущей сливы манил утонуть в этом греховном наслаждении. Итачи не смог устоять: его рука пробежалась по растрепанным волосам младшего, откидывая их назад. Острые белые зубы осторожно скользнули по нежной коже, а затем, в порыве страсти яростно впились в железы, оставляя на них свою метку. Когда их объятия слились в единое движение, угол проникновения изменился, и твердая плоть достигла самых скрытых и чувствительных глубин. Саске ощутил, словно его тело пронзили в ранее неизведанное место, а болезненная тяжесть внизу живота сделала каждое движение невыносимым. Но вместо страха он испытывал странное, непреодолимое ожидание, жажду, чтобы человек над ним заполнил его до краев, удовлетворив все самые тайные желания. В тот момент, когда головка коснулась самого сокровенного, глубокого входа, выражение лица Итачи слегка изменилось. Однако оба были полностью лишены ясности мыслей, их разум был затуманен желанием. Два нежных лепестка плоти на входе сжались вокруг чувствительной, налитой головки, словно застенчиво приглашая войти. Итачи на секунду задержался, но затем резко двинулся вперёд, прорываясь сквозь тесноту, пока его член не вошёл полностью, заполняя Саске до краев. Саске судорожно дышал, его тело охватила острая нехватка воздуха. Пальцы отчаянно сжимали ткань на груди Итачи, а глаза неестественно закатывались, теряя фокус. Слюна стекала по его подбородку, а мышцы его тела рефлекторно сокращались, сжимая Итачи так сильно, что вызывали ощущение оглушающего онемения. Итачи понял, что приступ удушья вновь настиг Саске. После трагедии в ту ночь, когда он впал в подобное состояние после резни клана, это стало его слабостью. Сердце Итачи кольнуло, но он ничего не мог сделать, полностью погружённый в своего брата. Его тело уже начало образовывать узел, окончательно заперев их вместе. Единственное, что он мог предложить, это успокаивающие феромоны, чтобы облегчить состояние Саске и попытаться вернуть ему контроль. — Нет... нет... ах... больно… слишком больно... — хрипел Саске, его голос прерывался от нахлынувших чувств. Когда узел полностью сформировался, даже Саске, известный своей терпимостью к боли, не смог сдержать горьких слёз. Узел набухал внутри, заполняя пространство до предела, словно готовый прорваться через хрупкие стены. Его тело, натянутое до предела, изнывало от болезненных ощущений. Слёзы, пот и следы страсти сливались воедино, превращая Саске в подобие цветка сливы, погружённого в мутную реку — от прозрачного до густого, от чистого до порочного. Итачи не мог взять эту боль на себя, но он мог предложить утешение. Его губы мягко касались мокрого от слёз лица Саске, успокаивая его нежными поцелуями. В каждом движении чувствовалась забота, как в те времена, когда он успокаивал маленького Саске. Он снова и снова, терпеливо и бережно повторял эти движения, как будто это было единственное, что он мог сделать. Затем всё затянулось, как бесконечность. Жгучая эссенция ударила по внутренним стенкам Саске, но его тело, слишком тесное для такого напора, не смогло сдержать потока. Горячая жидкость выливалась наружу, растекаясь по ногам. Задыхаясь, Итачи выпустил низкий стон, заглушая тихие всхлипы Саске, напоминавшие крик о помощи. Это было падение увядшего цветка в чашу горько-сладкого вина. Заблудившийся ребёнок нашёл дорогу домой, в тёплые объятия брата. Когда метка была завершена, Саске полностью потерял сознание и погрузился в глубокий сон.