Безумная одержимость

«Во сне я прожил жизнь без тебя.»

***

Саске видел долгий-долгий сон. В этом сне он рос беззаботно. Его родители прожили долгую и мирную жизнь, встретив старость в покое. Он был единственным ребёнком в семье, окружённый любовью и вниманием, на которого возлагали огромные надежды, которые он с гордостью пронёс через всю жизнь. Его друзья и наставники всегда были рядом, поддерживая его на каждом шагу. Он проходил через цветущие времена своей жизни, где боль была лишь лёгким уколом прищемлённого пальца, а разочарования сводились к мимолётным раздумьям о смене времён года. Ненависть же оставалась для него незнакомым чувством. Перед глазами мелькали расплывчатые образы, размытые цвета. Возможно, он прожил эту жизнь рядом с добродетельной красавицей. Возможно, спорил с незнакомцем из-за мелких бытовых неприятностей. Каждое утро он просыпался, глядя на размытый профиль рядом с собой. Его дети жили в гармонии, дом был наполнен миром и согласием, а смех внуков озарял каждый уголок его дома. В свой последний день, будучи уже в преклонных годах, он сидел в старом плетёном кресле, греясь в мягком солнечном свете. Перед ним в саду развернулась сцена, где мальчик держал на руках своего младшего брата. Они бегали и смеялись, пока старший не споткнулся и упал на землю. Его одежда перепачкалась в пыли, на руках появились мелкие царапины, но он быстро поднялся, а затем, осторожно стряхнув грязь с младенца, который всё это время спокойно спал у него на руках, он ярко улыбнулся. — Что бы ни случилось, брат всегда будет рядом, чтобы защитить тебя, — мягко произнёс он, не понимая всей значимости данного обещания. Старик вдруг ощутил разъедающую душу пустоту. «Когда-то и меня так беззаветно любили... Я обменял твоё существование на иллюзию идеальной жизни, но теперь понимаю — без тебя эта спокойная жизнь мне совсем чужда». Сознание Саске стремительно погружалось в бездну, пока его не вырвали из забытья едва слышные щебетания птиц. Его тело казалось неподъёмным, как после бесконечного ночного застолья, а воздух был пропитан сладким ароматом сливы и алкоголя. Он с усилием открыл глаза, пытаясь осмыслить окружающее, но едва повернул голову, как замер, будто от неожиданного удара молнии. Он лежал в объятиях мужчины. Его правая щека покоилась на широкой груди, а левая рука крепко обхватывала плечо, словно он цеплялся за последнюю опору. Этот жест, полный неосознанной уязвимости, напоминал ребёнка, ищущего защиты. Воспоминания о сне прорвались в сознание, а внезапная вспышка паники заставила его резко приподняться. Но тело тут же предало его. Боль в пояснице и ломота внизу живота заставили его замереть, задыхаясь от неприятных ощущений. Гнев, смешанный с острым чувством унижения, закипал в его крови, обжигая каждую жилу. Он медленно обернулся, чтобы взглянуть на того, кто был рядом. И в тот миг, когда его взгляд упал на знакомое, ненавистное лицо, словно удар молота обрушился на его разум, оставляя после себя лишь гулкую пустоту. Это был Итачи. Что поразило его сильнее всего, так это мысль, которая вспыхнула в его голове: «Хорошо, что это ты». Саске дотронулся до своей шеи, где под засохшей коркой крови скрывался след укуса — знак того, что он не просто стал омегой, а омегой, которого пометил родной брат. Теперь убийство Итачи означало бы и его собственную гибель: без феромонов он бы не протянул и полугода. Саске усмехнулся, горечь мелькнула в его улыбке — всё это казалось фарсом. Судьба словно издевалась, исполнив его желание умереть вместе с братом таким извращённым способом. Позор, ярость, отчаяние, а также слабая, но настойчивая тень облегчения смешались в нём, накрыв лавиной эмоций, угрожая разорвать его изнутри. Его взгляд остановился на спокойном лице Итачи, погружённого в глубокий сон. В этот миг Саске осознал, что перед ним идеальный момент, чтобы завершить всё. Среди хаоса разбросанных вещей его взгляд быстро нашёл сумку с оружием. В его руке сверкнул холодный металл куная, который он без колебаний поднял, направляя острие прямо в сердце брата. «Отправляйся в ад. Я буду твоим спутником в этом пути.» Но даже в этот момент Саске осознавал, как предательски его сердце жаждало, чтобы Итачи проснулся и избежал удара. Эта слабость вызывала ненависть к самому себе, но он продолжал убеждать себя: скоро это перестанет иметь значение. Всё завершится здесь и сейчас. Однако прежде, чем кунай достиг своей цели, горячая слеза скатилась с ресниц Саске и упала на щёку Итачи. Это заставило его открыть глаза. Саске застыл, его рука дрогнула на миг, но времени на сомнения не осталось. Итачи с молниеносной реакцией увернулся, и кунай вместо сердца пронзил его плечо, глубоко входя в плоть. Поток ярко-алой крови хлынул наружу, мгновенно окрашивая всё вокруг в пугающе насыщенные цвета. Итачи с глухим стоном упал на пол. Его взгляд, наполненный болью, встретился с застывшим, бесчувственным выражением лица Саске, который выглядел так, будто в нём больше не осталось ни капли жизни. Осознав, что брат уже в сознании, Итачи мгновенно спрятал свои эмоции за холодной и непроницаемой маской. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым — как будто вчерашней ночи никогда и не существовало. Всего за несколько мгновений Итачи обезоружил Саске. Словно хищник, он перехватил кунай и, не колеблясь, прижал брата к кровати. Его ледяные пальцы обхватили шею Саске с такой решимостью, что не оставалось сомнений в серьёзности его намерений. Итачи медленно окинул взглядом обнажённое тело Саске. На плечах всё ещё виднелись следы от укусов, а тонкая талия была усеяна синяками и отпечатками его пальцев — молчаливое напоминание о безумии и жестокости прошлой ночи. Однако, больше всего его терзало осознание того, что он, утратив контроль, оставил на брате свою метку, как будто заявляя всему миру, что он его. Его дни были сочтены, и если он не найдёт способ избавиться от этой метки, всё, ради чего он жил и боролся, окажется напрасным. Саске должен был стать символом чести их клана, героем, отомстившим за их семью. Но вместо этого он был обречён стать пленником этой связи, навязанной ему умирающим братом. Саске, уловив тяжёлое молчание брата, усмехнулся, несмотря на удушье и руки брата на шее: — Ты держал меня в живых только из-за того, что я ещё не пробудил шаринган. Но теперь ты не сможешь убить меня… Разве что… — он намеренно выдержал паузу, наслаждаясь моментом, а затем с язвительной улыбкой добавил: — Если только ты не хочешь умереть вместе со мной. — Я подожду, пока ты пробудишь шаринган, — отрезал Итачи, его голос звучал спокойно, но в этой ледяной отстранённости скрывалось что-то пугающее. В ответ на эти слова Саске лишь горько улыбнулся, его взгляд остановился на безупречно спокойном лице брата. Он едва заметно сжал губы, а затем, сдерживая внутренний гнев, тихо прошептал: — А что, если я просто покончу с собой? Почему ты так уверен, что я не осмелюсь? Если я умру, ты тоже погибнешь. Эти слова, словно острый клинок, пробили броню хладнокровия Итачи. Впервые в его сердце поселилась паника. Воспоминания о том, как Саске причинял себе вред, снова разорвали его душу на части. Он едва удерживался от потери контроля, почти инстинктивно бросив Саске на кровать. Боль от раны в плече пронзила его, но он этого даже не почувствовал — страх и ужас полностью завладели его разумом. Прошлой ночью, когда Саске уснул, действие обезболивающего завершилось. Волна острой боли накрыла его с такой силой, что он едва не потерял сознание. Собрав последние силы, он нашёл лекарство и, проглотив его, мгновенно провалился в глубокий сон, даже не подозревая, какую угрозу мог встретить утром. А что, если бы Саске не попытался его убить? Если бы он выбрал собственную смерть, чтобы забрать с собой обоих? Итачи представил, как мог бы открыть глаза и увидеть бездыханное тело брата. Эта мысль, словно ледяной клинок, пронзала его снова и снова, причиняя мучительную боль. Саске уловил, как в безупречной маске Итачи начали проявляться едва заметные трещины. Его взгляд, раньше такой спокойный и отстранённый, наполнился тёмной и давящей тяжестью, от которой стало трудно дышать. Даже тот Итачи, что без колебаний ломал его рёбра и выворачивал запястья, никогда не создавал такой удушающей атмосферы. Похоже, он задел самую чувствительную струну души брата. Саске пристально смотрел в его глаза, и последние осколки болезненной привязанности начали таять, исчезая в глубине его разума. В этот момент он понял: для Итачи мысль о смерти вместе с ним была чем-то отвратительным, чем-то, что разрывало его гордость. «Для меня смерть вместе с ним была бы долгожданным избавлением, а для Итачи — невыносимым наказанием» — мелькнуло у него в голове, оставляя после себя горькое осознание. — Я заберу твои глаза, — голос Итачи прозвучал холодно, отрезая любые надежды. Казалось, даже воздух вокруг Саске замер, наполняясь ледяным отчаянием. — До того как это случится, я найду способ избавиться от метки, а потом убью тебя. Итачи медленно наклонился, его пальцы с силой сомкнулись на тонкой талии Саске. На его лице появилась хищная, пугающая улыбка. — Думаешь, сможешь утащить меня с собой в могилу? Оставь это в своих несбыточных мечтах. Зрачки Саске расширились, дыхание сбилось, а в голове мелькнула мысль: это может быть его последний шанс. Собрав всю свою оставшуюся силу, он рванулся с кровати, его взгляд был прикован к кунаю, лежащему на полу. — Отпусти меня! — выкрикнул он, отчаянно пытаясь освободиться. Но резкая боль пронзила раненую ногу, вынуждая его остановиться. Прежде чем Саске смог спуститься на пол, Итачи, молниеносно оказавшись рядом, резко толкнул его обратно на постель, полностью лишив возможности двигаться. Саске оказался в унизительном положении: колени упирались в кровать, грудь была прижата к матрасу, а руки заломлены за спину, словно железными оковами. Итачи, крепко удерживая его за талию, не давал ни малейшего шанса на сопротивление. Это подавляющее чувство беспомощности, которое не оставляло места для сомнений — он был полностью под контролем своего брата, и это разжигало в нём только ещё больше ярости. Чувствуя, как прохладная рука Итачи скользнула вдоль его позвоночника, Саске замер, словно его пронзила молния. Воспоминания о прошлой ночи вспыхнули перед глазами, захлестнув разум неуправляемым хаосом. Он, словно во сне, терял себя в этом безумии. Саске, который никогда не знал страха, ощутил, как холодный ужас сковал его изнутри. Он ненавидел этот образ — беспомощного, униженного, искренне желающего близости с братом. В памяти всплывали сцены, где он словно безвольная кукла, стонет и отчаянно его зовёт, теряя остатки гордости. Это было отвратительно, недостойно и противно самому его существу. Итачи, опасаясь, что Саске может навредить себе, принял меры предосторожности. Его запястья были плотно связаны мягкой верёвкой и крепко закреплены у изголовья кровати. Согнутые в коленях ноги также оказались зафиксированы, лишая его всякой свободы движений и оставляя в унизительно-открытой позе. Единственным прикрытием служило тонкое одеяло, которое подчёркивало его наготу, нежели скрывало её, усиливая ощущение беспомощности. Стиснув зубы, Саске пристально наблюдал за братом, который с ледяным спокойствием застёгивал свой плащ, будто всё произошедшее ночью было лишь призрачным сном. Но его взгляд невольно задержался на глубоких багровых царапинах, пересекающих плечи и спину Итачи. Эти алые, словно горящие следы напоминали немое обвинение. В одно мгновение до него дошло: эти отметины — результат его собственных усилий, оставленных в безумном порыве. Его бледные щёки вновь окрасил румянец стыда. Горькая истина окатила Саске: независимо от того, было ли это насилием или соблазном, он сам стал соучастником этого безумия. Итачи, явно торопясь, действовал жёстко и без лишних церемоний — он поднёс стакан воды к его губам и, не обращая внимания на сопротивление, заставил проглотить таблетки. В пещере невозможно было отследить смену дня и ночи. Единственным ориентиром для Саске оставался звук воды, лениво капающей где-то в глубине, напоминая ему о течении времени. Его первые попытки вырваться оказались тщетными — тело, лишённое чакры и изнурённое ночной лихорадкой, не могло сопротивляться. Вскоре, когда последние силы окончательно покинули его, унизительный жар вновь разгорелся внутри, с новой силой напоминая о себе. Течка ещё не закончилась, а подавителей поблизости не было. Утром, охваченный вспышкой гнева и адреналина, Саске сумел на время подавить это мучительное чувство, но теперь, в удушающей тишине пещеры, страсть захлестнула его, словно неумолимая волна. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, лишённым даже возможности причинить себе вред, чтобы хоть немного облегчить эту невыносимую пытку. Возможно, причиной была метка, но разум оставался ясным, в то время как тело поддавалось предательским инстинктам. Саске ощущал, как влажность снова обволакивает его чувствительное место, а мышцы беспомощно сжимались в жажде. Связанные запястья не позволяли ему даже прикоснуться к себе, чтобы унять болезненный зуд в груди. Оставалось лишь судорожно сжимать бедра в тщетной попытке справиться с нарастающей пульсацией, терзающей его тело. — А… ха-а… — приглушённый стон сорвался с его губ, разлетаясь эхом по стенам пещеры. Здесь некому было услышать его, и Саске больше не видел смысла сдерживаться. Он чувствовал, как его тело медленно сдаётся, ломаясь под тяжестью желаний. Казалось, что внутри него произошел раскол: одна половина безвольно тонула в накатывающих волнах страсти, отдаваясь инстинктам, в то время как другая с холодным отвращением наблюдала за этим со стороны. Его воля была сокрушена, гордость — растоптана. Сколько ещё раз он будет вынужден переживать это унижение перед тем человеком? Саске зажмурился, как будто желая укрыться от беспощадной реальности, которая вновь и вновь разбивала его на части. Казалось, прошла вечность, прежде чем у входа в пещеру раздались твёрдые шаги. Саске, истощённый бесконечными часами мучительного желания и разрывающей его страсти, больше не испытывал гнева. Вместо этого в его груди родилось странное чувство облегчения, словно он наконец дождался избавления от своей пытки. Итачи приблизился к изголовью кровати, глядя на Саске сверху вниз холодным и отстранённым взглядом. В отражении его глаз Саске видел самого себя: приоткрытые губы, обнажённое тело с раздвинутыми ногами, напряжённая и податливая фигура, трепещущая под грузом собственной страсти. В нём вспыхнуло отвращение — к ситуации, к брату, но больше всего к самому себе, так низко упавшему в собственных глазах. В глубине алых глаз Итачи скрывались тени, которые Саске был не в силах разгадать. Его тело, подчинённое желаниям, трепетало, но ясный разум упрямо отказывался сдаться. Плоть и кровь взывали к брату, но остатки гордости ожесточённо сопротивлялись врагу. Его взгляд невольно упал на возбуждение брата, которое невозможно было скрыть. Нахмурившись, Саске закрыл глаза, отвернувшись в сторону, но твёрдая рука Итачи сжала его подбородок, вынуждая повернуть лицо обратно. Его горячая, напряжённая плоть слегка дернулась, едва коснувшись нежной щеки. Саске замер, не веря в происходящее, и медленно поднял взгляд, встречаясь с холодными, бесстрастными глазами брата. В тишине раздалось только одно отрывистое слово: — Оближи. Эти знакомые тонкие губы и некогда тёплый голос, который с заботой наставлял его и мягко убаюкивал перед сном, теперь звучал так холодно и чуждо, что Саске охватил леденящий страх. Одного лишь слова хватило, чтобы его некогда непреклонное сердце рассыпалось в прах. Никто другой не мог бы причинить ему такой невыносимой боли. В этот момент Саске не чувствовал ненависти — только ледяное, пронизывающее отчаяние, которое, казалось, сжимало его сердце в тисках. «Даже всепоглощающая ненависть не смогла уничтожить мою привязанность к тебе. Я всё ещё люблю тебя — именно поэтому это унижение так невыносимо. Где же тот Итачи, что был мягок и заботлив? Где ты его прячешь? Неужели он исчез навсегда? Или он до сих пор здесь, отчужденно наблюдает за тем, как я падаю в эту яму» Саске медленно склонился, внутренне борясь с собой, и, словно в трансе, высунул язык, осторожно касаясь горячей головки. Его мягкие губы робко сомкнулись вокруг члена, движения были неуверенными, но в них читалась странная смесь покорности и безысходности. Каждое его неловкое касание, выдававшее отсутствие опыта, лишь сильнее разжигало пылающее безумие в глазах Итачи. Глухой, животный стон вырвался у Итачи, когда он резко толкнулся глубже, погружаясь в обжигающую влажность рта Саске, пока его член не упёрся в нежную стенку горла. Саске задохнулся от грубого вторжения, горло инстинктивно сжалось вокруг члена. На миг его охватил приступ тошноты, но огромная плоть перекрыла все пути к отступлению. Ему лишь оставалось запрокинуть голову и открыть рот, который и без того был широко растянут. От Саске осталась лишь пустая оболочка, целиком подчинённая страсти, отчаянно ищущая тепла и мнимого утешения. Итачи неумолимо продолжал свои толчки, грубо вторгаясь между мягких губ, вынуждая Саске чувствовать на языке каждую пульсирующую вену, каждый изгиб его напряжённой плоти. В голове Саске мелькнула неуместная мысль: этот человек оказался безупречным даже в этом. Его форма и вкус вызывали одновременно непреодолимое восхищение и отвращение к самому себе. Глаза Саске закатились, а челюсть охватила болезненная судорога. Машинально ухватившись за плащ брата, он словно пытался удержаться на плаву, но в следующий миг сильная рука притянула его затылок ближе, лишая всякого выбора. Горячая плоть вторглась ещё глубже, заполнив его рот до самого основания. Мир вокруг словно исчез, оставив его в пустоте, где сознание разрывалось на части, уступая место хаосу и головокружению. Итачи, наконец, прекратил эту мучительную пытку, медленно извлекая член из горячего рта Саске. Между головкой и губами всё ещё тянулась прозрачная нить слюны, добавляя происходящему ещё больше откровенности. Он провёл горячей плотью по ошеломлённому лицу брата, разрывая эту нить и размазывая её по его коже. Длинные ресницы Саске дрогнули, едва касаясь чувствительной головки. С тихим выдохом Итачи выпустил густую, белую жидкость, которая осела на лице Саске, отмечая следами унижения. Сдавленный стон сорвался с губ Итачи, когда следы его удовольствия выплеснулись на лицо брата, оставляя на нем непристойные разводы. Саске, едва обретя свободу, судорожно задышал и закашлялся, его красивое лицо было измазано следами унижения. Итачи склонился над ним, и на его лице промелькнула презрительная улыбка. — Ты ведь хотел убить меня, не так ли? — раздался голос прямо у его уха, посылая по спине мурашки. Саске резко замолк, его прерывистое дыхание оборвалось. — И в таком жалком состоянии? — продолжил Итачи с язвительной улыбкой, его слова проникали словно ледяные иглы. Плечи Саске задрожали, словно под невидимым грузом. Итачи услышал, как губы брата почти бессознательно шепчут его имя, звучащее так нежно и мучительно, как шепот влюбленного: — Итачи… И тут же, срывающимся голосом, пронзенным яростью и болью, он прошептал: — Я убью тебя…Клянусь, я убью тебя.