Безумная одержимость

«Я всего лишь трус, недостойный звания героя»

***

— Я убью тебя. Клянусь, я сделаю это. Итачи, как будто услышав неуместную шутку, медленно сел на край кровати, к которой был привязан Саске. Его пальцы легко скользнули под подбородок брата, заставляя того поднять взгляд. — Без мангекё шарингана? — в голосе скользнул оттенок насмешки. — Ты действительно думаешь, что у тебя есть шанс? Саске не мог отвернуться от его лёгкого, но обжигающего прикосновения. Их взгляды пересеклись, и в глазах младшего пылала яростная ненависть, готовая сжечь Итачи дотла. — Всё, чего ты добиваешься, — это заставить меня пробудить глаза, чтобы потом забрать их себе и обрести вечный мангёке. Почему я должен выполнить твоё желание? — выплюнул он, с трудом удерживая своё дыхание. На губах Итачи мелькнула тень грусти — едва уловимая, словно одинокий лист, унесённый зимним ветром. Но его голос остался таким же холодным и равнодушным: — Связь метки, образованная между кровными родственниками, может быть снята только смертью одной из сторон. Тот, кто выживет, сможет использовать эту кровную связь, чтобы избавиться от неё. Проще говоря, если я убью тебя и пересажу твои глаза, то обрету как вечный шаринган, так и долгожданную свободу. Слова резанули душу Саске, оставив после себя болезненное жжение. Он понимал, что это не просто холодный расчёт — это было отвержение самого союза, который, как он думал, мог существовать только между любящими людьми. Для Итачи же этот союз стал не более чем тяжёлой цепью, от которой он стремился избавиться любой ценой. Хриплый голос Саске, лишённый прежней силы, прозвучал как глухая насмешка: — А ты не думал, что всё может обернуться иначе? Что это я убью тебя первым и стану обладателем этой свободы? Ты же не получишь ничего. Его голос сорвался, но в нём звучала непреклонная решимость. — Ни силы, ни моей привязанности, ни моей жизни. Когда из уст Саске сорвались слова, которые Итачи так отчаянно пытался вынудить его произнести, он медленно убрал руку с его подбородка. Итачи выдохнул, словно наконец сбросил груз, который так долго не давал ему покоя. Теперь Саске осознал самое важное: даже смерть Итачи не станет его концом. Он не позволит себе умереть из-за истощения феромонов. Напротив, растущая ненависть и неукротимая жажда силы заставят его пересадить глаза брата, чтобы достичь своей цели. Именно это и было ключевым элементом его плана. Всё, что происходило, имело свою цену. Опустошённый взгляд Саске, его болезненная обречённость чуть не сломали Итачи, но он знал: этого всё ещё недостаточно. Саске, который мог помыслить о самоубийстве ради их общей гибели, всё ещё недостаточно ненавидел его. Истинная ненависть не терпит таких связей, как их метка. Она порождает лишь отвращение и яростное желание разорвать эти цепи любой ценой. Ранним утром Итачи использовал своего ворона, чтобы отправить письмо Рэйши и расспросить его о методах удаления метки. После этого, сосредоточившись на слабых потоках чакры, он отследил путь к убежищу Зецу. Когда Итачи внезапно возник в мрачной тишине, отвратительная фигура Зецу, напоминающая плотоядное растение, нисколько не выказала удивления. Его насмешливый голос раздался первым: — Саске в порядке? — поинтересовался Зецу, его голос напоминал скрежет ломкого металла. — Ты записал всё, что нужно? — голос Итачи прозвучал ровно, но в нём ощущалась угроза, как в лезвии холодной стали, готовой к удару. Зецу, проживший более тысячи лет, не проявил ни капли беспокойства. Он прекрасно понимал, что физическое состояние Итачи далеко от идеального, и в его текущем состоянии тот не сможет убить его. — Конечно. Хотя, признаюсь, я не ожидал, что легендарный красный феникс из Акацуки совершит такую оплошность, — усмехнулся Зецу, его насмешливый тон был словно яд, впитавшийся в каждое слово. Эта насмешливая фраза прозвучала как шутка, но в ней была своя доля истины. За все годы, что Итачи был в Акацуки, Зецу ни разу не видел, чтобы этот хладнокровный и непроницаемый человек позволял себе хоть какие-то сильные эмоции. Но в тот день всё было иначе. Образ Итачи, представший перед ним, поражал своей безумной решимостью, гордостью, а затем — неожиданной сдержанностью, болезненной одержимостью и заметной неуверенностью. Казалось, Зецу впервые видел этого человека в новом свете, словно открывал для себя совершенно незнакомую сторону того, кого считал давно изученным. Похоже, Тоби оказался прав: этот гордый и отстранённый мужчина действительно безнадёжно одержим своим младшим братом. Итачи медленно открыл свои алые глаза, в которых таинственно мерцали зловещие узоры. Зецу замер, словно принял неизбежность. Он знал, что Итачи слишком умен, чтобы тратить силы впустую. Если убийство невозможно, он найдет другой способ — например, наложить печать на воспоминания. Обычные иллюзии теряют свою силу после смерти их создателя, но Итачи использовал технику столь изощрённую, что её можно было снять только при взаимодействии с его собственной чакрой. Этот запрет, словно замок без ключа, должен был гарантировать, что секреты останутся похороненными навсегда. Изнурённое тело Итачи ощущало слабость после применения сложной техники. Увидев, как в глазах Зецу отразилось замешательство — явный признак успешно наложенной печати, — он не стал медлить. Секунда, и его фигура исчезла, растворяясь в тени. Саске всё ещё оставался в пещере, ожидая его возвращения. Мысли Итачи были омрачены тревогой: без подавителей брат наверняка страдал, упрямо отказываясь от еды и воды. Ему предстояло пережить ещё одну ночь мучений, и это знание разрывало Итачи изнутри. Даже перейдя все границы, он не мог смириться с выражением подавленного унижения и стыда в глазах Саске. Этот взгляд, как молчаливый упрёк, терзал его душу. Эти взгляды били по его совести, словно удары плетью, заставляя его очнуться от пьянящего наваждения. Всё, что произошло, было его грехом, а не мечтой. На подходе к пещере он получил ответ от Рэйши. Смесь облегчения и горечи затуманила его разум. Итачи понял: спектакль должен продолжаться. В этой неизбежной трагедии ему оставалось лишь идти вперёд, принимая свою судьбу. В мертвой тишине пещеры Саске невольно поджал ноги, пытаясь подавить чувство нарастающего стыда. Его тело мучительно напоминало о необходимости облегчиться — за весь день он так и не сходил в туалет. Ранее, чтобы хоть как-то справиться с напряжением, он осушил оставленный Итачи стакан воды. Но вместо облегчения он чувствовал, как внизу нарастает давление, и теперь его живот казался странно вздутым, образуя непривычный изгиб. Итачи сидел у кровати, совсем рядом, и Саске чувствовал себя слишком виноватым, чтобы хоть как-то шевельнуться. Гордость не позволяла ему унижаться и обращаться за помощью к тому, кого он презирал. Оставалось только молча терпеть самые примитивные побуждения, наблюдая, как распирающее напряжение внизу живота всё ближе подводит его к пределу. Итачи внимательно следил за каждым движением брата. Его взгляд остановился на потрескавшихся губах Саске. Молча он налил воды и аккуратно поставил его у изголовья. Однако Саске, упрямо отвернувшись, демонстративно проигнорировал его жест, даже не взглянув на воду. Это упрямство снова заставило раздражение вспыхнуть в душе Итачи. Саске всегда был таким — с самого детства он не умел беречь себя, возвращаясь домой после изнурительных тренировок с измождённым телом и запачканным лицом. Итачи каждый раз охватывало противоречивое чувство: смесь злости и невольной нежности к младшему брату. Слегка раздражённый, он наклонился и приподнял голову брата, поднося стакан к губам и заставляя все выпить. — У-у… Прекрати, ублюдок… — протестовал Саске, извиваясь под ним, но вода, переливаясь через край, стекала по его волосам и шее. Итачи холодно бросил, не отводя взгляда: — Я не настолько отчаялся, чтобы травить тебя. Пока ты не пробудишь шаринган, ты будешь жить. Когда Саске, промокший от воды, оказался снова отброшен на подушку, Итачи добавил с мрачным предупреждением: — Даже не пытайся умереть, отказавшись от воды или еды. Если ты решишь упорствовать, у меня есть тысяча способов сделать твоё существование ещё более мучительным. Итачи поймал его полный ярости взгляд, но тут же услышал сдавленный, едва различимый стон. Саске поджал ноги, его тело изогнулось в странной, неестественной позе. Белоснежная кожа стройной фигуры напоминала ядовитую змею в период течки. Чёрные глаза Саске сияли от слёз — непрошеных, неумолимых, вызванных предельным напряжением, которое он уже не мог сдерживать. Итачи посмотрел на влажные простыни под своим братом и понял, что вспышка течки вновь овладела этим чистым телом. Он сел на кровать, обнял Саске сзади и осторожно приподнял его, усаживая себе на колени. Нежно коснувшись губами его белоснежного плеча, он скользнул рукой вниз, проходясь по чувствительному отверстию. — Убирайся! — выкрикнул Саске, продолжая отчаянно вырываться и выкрикивать оскорбления. Но его последние попытки сопротивления мгновенно исчезли, когда пальцы Итачи проникли внутрь. Эти пальцы, которые некогда дарили ему невыразимое удовольствие, вновь начали двигаться внутри, вызывая беспорядочный трепет. Страх охватил Саске: его чувствительное тело сейчас не выдержало бы даже малейшей стимуляции. Он был уверен, что если Итачи хоть слегка коснётся его простаты, он содрогнётся всем телом и не сможет сдержаться, унизив себя окончательно. Взгляд Итачи скользнул с плеча вверх и остановился на зловещей проклятой печати, что красовалась над изящной впадиной на плече Саске. Искажённая ревность и жгучее чувство собственничества подтачивали остатки его разума. Чистое тело Саске напоминало белый холст, и мысль о том, что Орочимару осмелился запятнать его, вызывала в Итачи глубокое отвращение. Он даже пожалел, что в своё время не покончил с этим змеем, как только узнал о его жадных намерениях завладеть шаринганом. Он склонился и яростно вонзил зубы в плечо Саске, вызывая у него стон боли и оставляя глубокий след прямо на проклятой печати. Тёплая кровь тонкими струйками сочилась из свежего укуса, яркий алый след на бледной коже немного развеял ту бурю эмоций, что бушевала внутри Итачи. Его вторая рука скользнула вперёд, легко проведя по нежной груди Саске, задевая чувствительный сосок. Итачи изначально хотел лишь подразнить его, но реакция брата оказалась неожиданной: будто удар молнии пронёсся по его телу, заставив тонкую талию выгнуться дугой, как натянутая струна. Саске дёрнулся, запрокинул голову и безвольно опустился на плечо Итачи. Итачи наконец заметил, что с телом Саске что-то не так. Его взгляд опустился вниз, и, увидев припухлость, он мгновенно понял причину. Сделав вид, что ничего не заметил, он продолжил теребить чувствительные соски брата, слегка задевая их ногтями. Саске не смог сдержаться, и из его горла вырвался пронзительный крик отчаяния: — А-а-а-а! Нет… не надо… угх… пожалуйста… — Слова утонули в сломленном стоне. Его член уже налился до болезненной красноты, но стыд заставлял Саске отчаянно сдерживать желание облегчиться. Он знал: если это произойдёт перед глазами брата, он окончательно потеряет себя. Однако внезапно крепкая рука сомкнулась вокруг его плоти, начав плавные, но настойчивые движения. Тело Саске напряглось, пронзительный вскрик сорвался с губ, слёзы мгновенно затуманили его взгляд. Тем временем пальцы, не прекращая, исследовали его изнутри, с пугающей точностью находя самые чувствительные точки и доводя его до безумия. Когда Саске, уже почти достигнув предела, почувствовал, как уверенная рука на его члене внезапно замерла, его затуманенное сознание не выдержало. Слёзы потекли по щекам, он отчаянно задышал, словно ребёнок, который жалуется на несправедливость. Но на этом унижения не закончились: жестокая рука Итачи медленно опустилась на его напряжённый низ живота, аккуратно, но настойчиво надавливая на раздутый до предела мочевой пузырь. — А-а-а! — словно удар молнии пронзил его тело. Саске закричал, слюна стекала по его подбородку, а его тело мелко дрожало от непрекращающегося давления. Внутри него всё кипело, напряжённые мышцы больше не могли сдерживать нарастающую волну, которая, казалось, вот-вот прорвётся наружу. Он был окончательно сломан, его гордость исчезла. В отчаянии он только и мог прошептать, захлёбываясь слезами: — Пожалуйста, брат... прошу... — Нии… сан… отпусти меня… — сквозь слёзы выдавил Саске, его голос звучал как слабый шёпот. Эти слова, словно детская просьба, прозвучали с трепетом и мольбой. Красные губы произнесли «аники» так нежно, что Итачи, казалось, был поражён разрядом молнии. Он ощутил привкус горечи на губах. Сколько лет он не слышал этого слова, наполненного детской привязанностью и доверием? Когда-то это слово было символом безусловной любви, но сейчас оно превратилось в униженную мольбу. — Ничего страшного, — шепнул он, нежно поцеловал в маленькое, покрасневшее от смущения ушко. — Я стирал твои простыни, когда ты был ребёнком, могу сделать это и сейчас, отпусти себя. — Его голос был мягким, почти утешающим, но каждое слово било по гордости младшего Учиха, разрывая её на куски. Когда пальцы внутри резко задели чувствительную точку, тело Саске пронзило острое содрогание. Он затих и провалился в объятия брата, когда последняя ниточка контроля оборвалась, и напряжённое, изнеможённое тело выплеснуло накопившееся. Но вместо ожидаемого разряда мутного удовлетворения, в воздухе раздался звук, сопровождаемый струей чистой влаги. Монотонное журчание, казалось, длилось бесконечно. Постель под ним быстро пропитывалась, а набухший живот, словно надутый до предела шар, постепенно сдувался, возвращая телу прежнюю стройность и ощущение свободы. Он лежал, словно сломанная кукла, полностью опустошённый и испачканный. Когда последняя капля влаги вытекла, его покрасневший от напряжения член дернулся в последний раз, выпуская струю вязкой жидкости. Сквозь затихающий звук воды его сознание постепенно ускользало. В последнем всплеске отчаяния он вонзил зубы в шею мужчины, оставляя болезненный след на его коже, и в тот же миг провалился в беспамятство.

***

Когда Саске открыл глаза, его взгляд всё ещё был затуманен, но он сразу заметил Итачи, который, стоя у стола, перебирал своё снаряжение. Усталость не давала Саске глубоко задумываться о происходящем, но он сразу уловил чистый аромат мыла, исходящий от тела, и почувствовал, что лежит на свежей, аккуратно застеленной постели. Все следы ночного беспорядка были убраны. Осознание того, что Итачи, вероятно, очистил его тело, пока он спал, вновь разожгло в Саске чувство стыда и гнева. Желая избежать этого неловкого момента, он притворился спящим. Но тишину в комнате нарушил громкий протест его пустого желудка, который не остался незамеченным. Итачи молча поставил небольшой пакет у изголовья кровати. — Ешь, — произнёс он бесстрастным голосом. Саске взглянул на пакет, в котором оказалась изящно упакованная коробка с рисовыми шариками и два спелых помидора. — Ты, похоже, действительно заботишься о своих "запасных глазах", — с презрением бросил Саске. Итачи ничего не ответил, вместо этого медленно достал из складок своей одежды шприц с подавителем. Саске с облегчением выдохнул, но это чувство быстро сменилось горьким разочарованием. Конечно, Итачи так быстро потерял к нему интерес. Всё происходящее изначально было ошибкой, а ошибки неизбежно исправляют. Поймав себя на этих мыслях, он раздражённо стукнул себя по голове. Саске молча доел рисовые шарики и принял инъекцию подавителя, безмолвно покоряясь неизбежности. К вечеру его состояние ухудшилось: жар охватил тело, унося остатки сил. В лихорадочном забытьи, где границы реальности стирались, он уловил прохладное прикосновение ладони к своей пылающей щеке и лёгкий, тёплый поцелуй на лбу. А может, это не было сном? Это ощущение казалось удивительно знакомым. В далёком, почти забытом прошлом, его уже целовали так — с трепетом, будто боялись разрушить нечто бесценное. Это было больше, чем любовь любовника, нежнее родительской заботы и слаще материнской ласки. Это был источник всего, что он мог чувствовать, и корень привязанности, посеянной задолго до того, как он научился её понимать. Саске отчаянно цеплялся за это мимолётное прикосновение, прежде чем окончательно провалиться в глубокий сон. На третье утро Итачи, как обычно, покинул пещеру. Вернулся он лишь к вечеру, когда закатные лучи солнца уже теряли свою яркость. Но, переступив порог, он увидел только разбросанные куски верёвки. Саске сбежал.