Безумная одержимость

«Ты упрямо шагнул на край обрыва, надеясь обрести спасение ценой полного разрушения»

***

Мягкое, словно растерзанное мясо, тело тюремщика выскользнуло из жестокой хватки его рук. Аромат дягиля медленно распространился, заполняя весь подземный каземат, который теперь стал кровавым адом. Святого живьем лишили сердца, и он, перевернув алтарь, низвергся во тьму. Боги и демоны молча наблюдали, как он рассказывает свою историю. Его разлагающееся тело стало пиршеством для червей и насекомых, из него проросли шипы, омытые кровью, пронзившие лицемерие и ложь этого мира. Зверь разорвал остатки разума, божество отбросило сострадание, и он рухнул с креста обратно в мир людей — лишь для того, чтобы осознать, что этот мир и есть ад. Учиха Итачи никогда не был святым. Он был одержимым стражем морали, безумным мучеником, способным ради наивных идеалов приносить себя в жертву. Но так же, ради краха этих идеалов, он мог начать беспощадную резню и обратиться во тьму. И то, к чему он стремился всю жизнь, — это построить для Саске идеальный мир. Он выравнивал высохшие русла рек, заполнял могилы печали, мостил для брата дорогу к жизни. Он надеялся превратить горькие сны в плодородные поля будущего, чтобы встретить Саске вновь под чистым светом дня, освещающим лицо любимого человека в новом мире. Но перед его глазами предстала лишь кровавая реальность. В самом глубоком углу темницы перед ним предстало истощённое, изуродованное тело, которое с трудом можно было назвать человеческим. Это был его брат. Хрупкие, тонкие руки висели в тяжёлых кандалах, тело, измождённое до предела, лишено было отдыха. Шрамы и раны покрывали его кожу, пересохшую и потрескавшуюся. Если бы не слабое дыхание и едва заметное движение грудной клетки, его можно было бы принять за мертвеца. Он увидел, как Саске, с закрытыми глазами, приподнял голову, пытаясь поймать капли воды, стекающие с балки потолка. Эти капли, падающие на обветренные, потрескавшиеся губы, словно тяжёлый камень, обрушились на сердце Итачи. Худые и истощённые конечности Саске не могли удержать испачканную кровью просторную одежду, которая безвольно висела на его теле. Лишь заметно округлившийся живот немного натягивал ткань, оставляя под ней просвет. Бледная кожа живота мелькала в щелях между свободной одеждой, как болезненное напоминание о его состоянии. Глаза Итачи загорелись горячим чувством, а вены на висках начали пульсировать от напряжения и ярости. Итачи разбил массивный замок и шаг за шагом медленно приблизился к брату. Слепые, растерянные глаза Саске смотрели сквозь него, словно не замечая его присутствия, но этот взгляд был подобен тысяче стрел, пронзающих сердце. Саске ослеп. Те самые глаза, которые он защитил ценой своей жизни, что же они увидели после его смерти? Дрожащей рукой Итачи осторожно коснулся измождённого лица брата, едва касаясь его кожи, словно боялся нанести ещё больший вред. Он бережно поднял его лицо, вложив в это прикосновение всю свою нежность. Итачи осознал, что хочет поцеловать Саске. Желание переступить грань, подавить разум порочной мыслью переполняло его. Всё остальное стало неважным — если в этом мире Саске обречён на унижение и страдания, он был готов вместе с ним погрузиться в бездну и разделить его участь. Он медленно приближался, почти касаясь губ Саске, но внезапно тело брата едва заметно вздрогнуло, а на его лице появилось выражение едва сдерживаемого гнева. Это было как удар по лицу, пробуждающий от дурмана. Итачи остановился, не завершив свой порыв. Он замер на опасно близком расстоянии, позволив взгляду задержаться на выступающем под одеждой животе. В его глазах вспыхнул холодный, пронизывающий взгляд, полный едва сдерживаемой ярости и отвращения — но не к Саске, а к тому миру, который допустил подобное. Кто-то вторгся в его владения, совершил непростительное преступление, посеял зловещие семена в чистой и нетронутой земле, оставив её плоды искажёнными и уродливыми. Он хотел уничтожить всё, что осталось от этого безобразия, но боялся, что вместе с корнями повредит и хрупкую почву. Поэтому он терпел, сжимая зубы до боли, пока это не свело его с ума. Когда-то он был ребёнком, сидевшим рядом с матерью, осторожно обнимая её округлившийся живот, в котором билось крошечное сердце его младшего брата. Тогда мать сказала ему: "Это твой брат". Мой брат. Мой. Чёрное чудовище пробудилось в его сердце, яростно ревя, оно поглотило того молчаливого и терпеливого грешника. Когда туман рассеялся, он наконец разглядел своё истинное лицо: холодный и безжалостный, но готовый сойти с ума ради одного человека. Звенящий гул раздался в ушах, и он услышал хриплый крик Саске. Нить разума лопнула, страх овладел его телом. Если сейчас он услышит, как Саске произносит чужое имя, он окончательно сломается. Тогда он протянул руку и сжал его горло. Саске ошеломлённо смотрел на него, как беззаботный зверёк, неожиданно пронзённый острыми когтями. С этим открытым, совершенно беспечным выражением лица… Кого же ты ожидал увидеть? Ответ пришёл быстро. Саске понизил голос, в котором прозвучали настороженность и явное предупреждение: — Ты не Наруто? Отпусти меня. В голове всплыл расплывчатый образ золотого мальчика. Он вспомнил… В тот день, много лет назад, в узком коридоре гостиницы, когда он одной рукой прижал Саске к стене, словно беспомощного муравья, которого можно было раздавить в любой момент. Совсем рядом, в нескольких шагах, был Наруто, который с отчаянием и тревогой звал его. Саске. Саске. Он слушал, как имя его брата звучало в чужих устах — с отчаянием, заботой, тревогой. "Неплохо обзавёлся друзьями, Саске," — пронеслось у него в голове. Но единственное, чего он на самом деле желал, — это пробить собственные барабанные перепонки, чтобы кровоточащие уши больше никогда не слышали, как чужие люди произносят имя его брата. Его жестокие руки подняли хрупкое тело Саске в воздух, словно выставляя напоказ. «Посмотрите все. Это моё. Только я могу так обращаться с ним» Оставленный ворон следил за братом и теми, кто кружил вокруг него, пленённые его образом. Он видел, как на крыше больницы белая простыня взлетала подобно волнам, а мальчик с ещё детским лицом, испуганно краснея от пробуждающегося желания, нависал над Саске. Через месяц мальчик стал альфой. Его чистый и безупречный брат, в конце концов, стал объектом вожделения, запятнанным чужими грязными фантазиями. Когда он был на пороге смерти, он проглотил всю свою ревность и эгоизм. Но сейчас, обретя новую жизнь, он позволил гневу захлестнуть остатки разума. Его пальцы осторожно скользнули по горлу Саске, словно пытаясь разломать белоснежный фарфор. Из глубины его груди раздавались глухие звуки, будто что-то надломилось. Он плакал? Или смеялся? Даже сам Итачи не мог понять. Он аккуратно рассчитал силу, чтобы оглушить Саске, и завернул его хрупкое тело в плотный плащ. Держа брата так же, как когда-то в младенчестве, он нежно и с любовью коснулся его спокойного лица. "Спи, ты слишком долго бодрствовал в этом одиноком мире." Он поднял обессиленного брата на руки и вышел из тёмного подземелья. Если бы Саске не ослеп, то увидел бы тела, разбросанные повсюду, лежащие на каждом уровне лестницы. Это был его великий и самоотверженный брат, тот, кто собственными руками создал этот ад на земле.

***

Под покровом чёрной ночи, на небосклоне висел тонкий серп луны, окружённый рассеянными звёздами и плывущими облаками. Итачи словно утратил способность ощущать ход времени. Он держал в объятиях своё единственное сокровище, будто вор, укравший нечто бесценное. Нет, он просто вернул то, что всегда принадлежало ему. Он знал только одно: нужно идти как можно дальше от места, откуда он пришёл, подальше от Конохи. Его шаги остановились перед заброшенной базой Акацуки, спрятанной в густом лесу. Это место находилось достаточно далеко от Конохи и было надёжно укрыто от посторонних глаз. Измученное тело Саске больше не могло выдерживать тряску и дальнейший путь. Итачи вошёл в комнату, где некогда провёл немало времени, и осторожно уложил лёгкое и измождённое тело брата в мягкие одеяла на кровати. Затем он набрал воды и аккуратно увлажнил потрескавшиеся и сухие губы Саске. В базе, где он остановился, всегда хватало лекарств. Поэтому он начал переворачивать ящики в поисках мягких обезболивающих и противовоспалительных средств. Найдя все необходимое, он спешно принялся обрабатывать и перевязывать раны Саске, что всё ещё не пришел в себя. Он знал, что брат вот-вот проснётся, и, учитывая характер Саске, тот наверняка не станет спокойно сотрудничать, пока не выяснит, кто перед ним. Итачи замер в нерешительности. Стоило ли ему раскрывать свою личность? Даже не принимая во внимание, что его нынешний облик совсем не напоминал того, кем он был при жизни, сама идея о воскрешении казалась абсурдной. Саске мог просто не поверить. Кроме того, в его всегда спокойном и уравновешенном сердце появилась первая трещина, обнажив трусливое желание сбежать от реальности. Саске, который желал растерзать Данзо и Кохару за их участие в трагедии, пусть даже косвенное, как он сможет принять своего брата — предателя клана Учиха, палача Конохи? Итачи не верил, что Саске после всех этих лет обиды и ненависти сможет понять его мотивы. Скорее всего, любовь, которую он когда-то питал к нему, давно угасла. Прощение даётся лишь тем, кого любят, а он в глазах Саске навсегда останется преступником. Ведь тот, кого Саске всей своей сущностью стремился уничтожить, вдруг возвращается целым и невредимым. Это точно сведёт его с ума. Итачи, возвращённый из мира мёртвых, был вынужден столкнуться с искалеченным будущим Саске и жестокой реальностью того, что брат больше не любит его.. Его короткая жизнь, жертвенная гордость, тщательно продуманная стратегия — всё это теперь казалось лишь нелепой шуткой. Тело Саске не имело ни единого неповреждённого участка кожи. Некоторые раны уже начали воспаляться и гноиться. Обрабатывая их, Итачи изо всех сил старался не смотреть на заметно округлившийся живот. Нынешняя болезненная худоба Саске делала его особенно выделяющимся, словно остриё кинжала, которое безжалостно пронзало его душу. Осмотрев шею Саске, Итачи пришёл к выводу, что тот был помечен альфой. Вероятно, отсутствие подпитки альфа-феромонами во время беременности привело его к такому критическому состоянию. Но кто же был настолько безответственен, чтобы оставить Саске вместе с ребёнком? Итачи с трудом сдерживал ярость и разрывающую душу жажду обладания. Однако сейчас самое главное — это глаза Саске. Пока его мангекё не привёл к необратимым последствиям в виде наследственной болезни, нужно как можно скорее пересадить ему новые глаза. Когда он протянул руку к Саске, тот вдруг зашевелился и открыл глаза. Слепой юноша ничего не видел, только чувствовал окружающую обстановку. Последнее, что он помнил, — это холодный и мрачный подвал Конохи. Кто-то вытащил его оттуда, но кто именно, оставалось загадкой. Чья-то рука легла ему на лоб, прохладная и осторожная. Саске вздрогнул, инстинктивно отпрянув от неожиданного прикосновения. Как он и ожидал, рядом действительно был кто-то ещё — вероятно тот, кто вытащил его из подземелья Конохи. Зачем? Саске усмехнулся с горечью. Похитить Учиху… Мотив мог быть только один. Его голос прозвучал холодно: — Не знаю, кто ты, но мой шаринган уже ослеп. Даже если вырежешь их, тебе это ничего не даст. Но владелец этой руки никак не отреагировал на его слова. Саске чувствовал, как что-то приближается к его глазам, и понял: этот человек настроен решительно. Он твёрдо намерен вырезать их. Саске неподвижно лежал на кровати, безо всякой попытки сопротивления. Всё равно он был уже приговорён. Его ослепшие глаза давно стали бесполезным грузом. Если их хотят — пусть берут. Даже боль больше не волновала его. Но в следующий момент незнакомый, хриплый голос разнёсся в тишине и в одно мгновение разрушил хрупкую оболочку его равнодушия. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня. Так что я заменю твои глаза на вечный мангекё Итачи. Не волнуйся. Что?! Саске напрягся. Этот человек каким-то образом заполучил глаза Итачи? Возможно, он связан с Тоби? Если его слова правда, то, как только глаза брата будут пересажены, он восстановит зрение, но вместе с этим исчезнет и метка, оставленная Итачи. Это означало бы для Саске окончательную потерю любой надежды — жить дальше станет для него невозможным. Итачи заметил, как Саске, до этого безразличный, мгновенно изменился, услышав его имя. В выражении лица мелькнул ужас, а слабое тело неожиданно проявило яростное сопротивление. Он резко оттолкнул руку, тянувшуюся к его глазам, и, превозмогая боль, попытался вырваться из постели, ползком направляясь к её краю. Глаза Итачи потемнели, наполнившись зловещей бурей, словно надвигающейся катастрофой. Почти обезумев, он рывком схватил Саске за шею, дернул его обратно и прижал исхудавшее тело к своей груди, замкнув в стальной хватке своих рук, из которой невозможно было вырваться. — Ты куда собрался? Не бойся, это не больно, всё скоро закончится. Тихий шёпот у самого уха прозвучал, как любовное признание, но в нём звучало нечто, что заставляло кровь стыть в жилах. Хриплый голос смешивал мягкую извиняющуюся интонацию, болезненную одержимость и безумную любовь. Этот коктейль эмоций вызвал у Саске приступ отвращения. — Убирайся! Убирайся, не смей меня трогать! — закричал он, извиваясь в тщетной попытке вырваться из железной хватки. Итачи чувствовал, как Саске в истерике вырывается из его хватки, и странное дежавю накрыло его волной. Когда-то в его выстроенном сценарии он должен был вырезать глаза брата. Теперь же этот абсурд стал реальностью. Сопротивление Саске только усиливало трещины в его рациональности, мешая думать. Почему ты не хочешь? Подчинись же, Саске. В его мыслях звучал безумный монолог: «Я вырву твои глаза, Саске. Заменю их своими. Моя плоть и кровь станут частью тебя. Пусть мои глаза займут это место так же, как кто-то оставил свой мерзкий след в твоей утробе» Он обмотал бинты вокруг упорных рук Саске, привязав их к прутьям изголовья кровати, наблюдая, как тонкое тело брата извивается в попытке сопротивления, обнажая пугающую и завораживающую красоту. Эта картина пленила его. Он внезапно понял, что не хочет снова ослепнуть. Такая сцена, исполненная извращённого великолепия, должна быть предназначена только для его глаз. Закрыв за собой дверь и заперев её, он устремился прямо в штаб Акацуки.

***

— Отдай мне глаза. Тоби с удивлением посмотрел на молодого человека с высоким хвостом, скрытого за лисьей маской и облачённого в броню АНБУ. Лёгкий аромат сливы, исходивший от него, мгновенно пробудил в голове Тоби ясное осознание происходящего. — Вернулся, значит, — с насмешкой улыбнулся Тоби, беззаботно протягивая глаза, которые хранил всё это время. — Что, не собираешься свести счёты? Мужчина взглянул на него холодным взглядом. — Разумеется, собираюсь. Тоби громко рассмеялся и лениво произнёс: — Метку можно устранить кровной связью. Но он предпочёл ослепнуть, лишь бы не избавляться от неё. Удовлетворённо заметив, как сдержанное тело молодого человека едва заметно дрогнуло, Тоби усмехнулся и удалился. Когда Итачи вернулся на базу, прошло не больше двух часов. Он открыл дверь и увидел, как лунный свет мягко ложится на усталое, но настороженное лицо Саске. Смешанные чувства — мучительная нежность и извращённое наслаждение — сжали его сердце в тисках. «Значит, ты так отчаянно не хочешь принять мои глаза лишь для того, чтобы сохранить след, оставленный на твоём теле кем-то другим». Его благородный и чистый цветок, который он с такой тщательностью взращивал, так и не успел распуститься, прежде чем его жестоко втоптали в грязь. Гордый, но униженный. Брошенный, как ненужный мусор, но всё же добровольно вынашивающий чужого ребёнка, предпочитающий цепляться за жизнь в темноте, лишь бы не стирать чужой след. «Значит, ты так любишь его, как когда-то ненавидел меня». Он ввёл анестезию, кончики его пальцев сомкнулись на глазнице брата, чувствуя, как под тонким веком перекатывается глазное яблоко, а сбивчивое дыхание Саске заполняет воздух. Юноша отчаянно вырывался, кричал и проклинал, но удовольствие от мысли о том, что он выкорчёвывает чужой след из своего сада, пересиливало всё остальное. Он проигнорировал сопротивление. – Это не больно. Всё скоро закончится. Алые брызги крови разлетелись по комнате, а пронзительный крик Саске, полный невыносимой боли, словно расколол воздух и проник прямо в сердце и лёгкие. Те прекрасные, холодные глаза, что некогда смотрели на него с неизмеримой тоской и ненавистью, теперь превратились в пустые, сухие глазницы — чёрные бездны, готовые поглотить его целиком. Он одержимо коснулся губами ещё тёплого, залитого кровью глаза, что покоился на его пальцах. Итачи быстро пересадил свой шаринган в пустые глазницы Саске. Тот, наконец, исчерпав последние силы, безвольно затих, а по его щеке скатилась алая, кровавая слеза. Он лежал на кровати, как мёртвая рыба на разделочной доске, одинокий и истощённый, безвольный, словно слился с горизонтом между небом и водой. Тёплые, заботливые руки осторожно стирали кровь с его глазниц, аккуратно обматывая их мягкой повязкой, слой за слоем. Чистая повязка вскоре была пропитана ярко-красной кровью. «Брат... Он увидел силуэт Итачи, который улыбался ему в утреннем свете. Прости... Я не заслуживаю встречи с тобой»