Безумная одержимость

«Он лежал под палящим солнцем, плачущий в темных просторах пустоши»

***

Сон во время беременности всегда был чутким, тревожное сердцебиение не отпускало его ни на мгновение, и он часто просыпался от неприятной боли в ногах. Саске видел во сне брата, его профиль в лунном свете был холодным и жестоким, как призрак, молча наблюдавший за ним в тягучем противостоянии, как будто презирая его, как ничтожное насекомое. Во сне ребёнок больше не плакал. Он шёл по пути, проложенному его братом, осторожно наступая на капли слёз, оставленные Итачи. Шаг за шагом, без усталости и сомнений, он следовал за его неуловимой тенью в застывшем времени. Итачи остановился у двери, он бесшумно открыл её, вошёл внутрь и запер за собой. Погоня потеряла смысл. Брата больше не было видно. Обессиленный ребёнок упал на землю, осознав, что дорога, по которой он шёл, всегда вела к смерти. «Брат… тебе ничего не нужно делать. Просто оставь на этом пути несколько следов, чтобы, когда я приду за тобой, я смог найти дорогу к тебе.» Горький запах трав витал в воздухе, когда Саске вновь проснулся посреди ночи. Тепло рук, осторожно массирующих его уставшую ногу, отозвалось в теле лёгкой дрожью. Прикосновение было мягким, но уверенным, вызывая непривычное чувство уязвимости. Он стиснул зубы, подавляя инстинктивное желание отдёрнуться. Но затем осознание настигло его внезапно. Метка, оставленная братом, исчезла. Успокаивающий аромат, прежде наполнявший его словно сладкое вино, растворился, оставив после себя пустоту. Это могло означать только одно: мангекё начал своё слияние. Боль в глазах была непрекращающейся, словно открытая рана, лишённая возможности зажить. Он хотел заплакать, но слёзы, казалось, высохли навсегда, оставив после себя лишь горькую, невыносимую пустоту. Глаза брата теперь стали частью его, но вместе с ними исчезла метка, которая связывала их. Эта утрата разрывала его изнутри, превращая каждую мысль в болезненный крик, оставляя его в смятении и неопределённости. Сейчас с ним осталась только жизнь, которую он носил внутри. Этот ребёнок, ещё не появившийся на свет, пережил уже слишком многое, словно бросая вызов самой судьбе своим существованием. Возможно, это знак. Он понимал: он должен защитить эту хрупкую жизнь, единственную связь, что осталась у него с братом. Саске прекрасно осознавал шаткость своего положения. Личность и намерения человека, похитившего его из Конохи, оставались окутаны завесой тайны. Этот мужчина сам по себе представлял серьёзную угрозу, и даже если забыть о возможных преследователях, Саске понимал, что у него нет сил для сопротивления. С перевязанными глазами, ещё не восстановившимся зрением, истощённым телом и отсутствием возможности собрать чакру из-за беременности, он был беспомощен, как рыба на разделочной доске. Однако в поведении похитителя было что-то неуловимо странное. Несмотря на жестокость и явные причуды, он обращался с Саске с пугающей заботой, почти болезненной нежностью. Эта осторожность могла бы успокаивать, если бы не тягостное чувство тревоги, которое не покидало юношу. Некоторые действия похитителя вызывали у Саске острую тревогу и отвращение. Вот как сейчас: он чувствовал, как мужчина усердно и даже с каким-то извращённым наслаждением протирает его левую ступню влажным полотенцем. Это уже не походило на обычную заботу — в этом было что-то болезненно интимное. После этого сильные пальцы мужчины осторожно сжали его ступню, словно испытывая её, или, возможно, намеренно провоцируя. «Извращенец», — подумал Саске с отвращением, едва сдерживая подступающую волну тошноты. Но он понимал, что любое сопротивление сейчас бесполезно, да и могло только ухудшить его положение. Пока действия этого человека не угрожали ребёнку, Саске решил действовать осторожно, чтобы не раскрывать своих намерений. Если похититель рассчитывает на какую-то выгоду от него, он, вероятно, не причинит вреда ребёнку — по крайней мере, до тех пор, пока это ему выгодно. Недавние слова мужчины намекали на вражду с Итачи, но из контекста Саске понял, что тот даже не подозревает, чьё именно дитя он носит. Возможно, этот мужчина действительно хочет только помочь ему вернуть зрение. Саске заговорил. Его голос больше не был хриплым от жажды. Он звучал чисто и спокойно, как обычно. Вероятно, это было заслугой мужчины, напоившего его, пока он спал. — Кто ты такой? И что тебе нужно от меня? Молчание. Ответа не последовало. Саске не мог подняться, поэтому осторожно надавил ногой на бедро мужчины, проверяя, всё ли ещё он находится рядом. — Немой, что ли? Я спрашиваю, кто ты! — в его голосе прозвучали раздражение и беспокойство. Потеря зрения всё сильнее довлела над ним, вызывая непреодолимое напряжение. Саске решил сменить тактику: — Ты связан с Итачи? Кто ты для него? Он почувствовал, как мужчина едва заметно вздрогнул, но продолжал упорствовать в молчании. — Я ненавижу его, — наконец прозвучал хриплый, низкий голос. — Разве ты не такой же? Значит, враг Итачи. Это не стало для Саске неожиданностью. Годы работы брата на Акацуки неизбежно оставили за ним шлейф крови и ненависти, врагов у Итачи, вероятно, было немало. Саске не мог позволить этому человеку узнать правду. Этот ребёнок был результатом их запретной любви, последней связью, которая соединяла его с братом, даже на таком изломанном пути. Он хотел бы крикнуть всему миру, что этот ребёнок — от Итачи, что он — часть их неразрывной связи. Но сейчас, когда угроза стала реальной, Саске знал, что истина должна оставаться тайной. Подавив боль и гнев, он с ледяным спокойствием произнёс: — Ты ведь знаешь, что Итачи мёртв. Так зачем я тебе? Мужчина вновь погрузился в молчание, но спустя мгновение Саске уловил глухой, надрывный звук, словно застрявший в груди сломанного механизма. Каждое слово казалось вырванным через силу — голос мужчины звучал так, будто произносить эти слова причиняло ему боль: — Чей это ребёнок? Саске напрягся. Вопрос прозвучал холодно, без малейшего интереса, будто ответ уже не имел значения. Это равнодушие, эта ледяная отрешённость были до боли знакомы. Он сам говорил так с Данзо, когда знал, что, независимо от полученного ответа, тот будет уничтожен. Внутренний голос кричал ему: этот человек хочет убить его ребёнка. Саске резко отдёрнул ногу, натянул на себя одеяло и, сжавшись, принял оборонительную позу, обхватив руками округлившийся живот. Его голос прозвучал холодно и твёрдо: — Это не твоё дело, — холодно и жёстко отрезал Саске, отказываясь отвечать на вопрос. Низкий, подавленный смех вырвался из груди мужчины. Его слова прозвучали спокойно, но с пугающим оттенком безумия: — Пять с половиной месяцев. Всё ещё можно исправить. Саске застыл, словно погружённый в ледяную воду. — Избавься от него. Теперь он понимал: он не сбежал из ада — его просто бросили в другой.

***

Итачи до сих пор помнил, как его мать носила под сердцем ребёнка. Её живот медленно округлялся, превращаясь в мягкий холм. Тогда он впервые осознал: когда-то и он сам был таким, а теперь внутри неё рос его младший брат. Саске ещё не имел имени, был лишь крохотным существом, пульсирующим в её чреве. Четырёхлетний Итачи прижимался к её животу, через тонкую кожу пытаясь уловить слабые ритмы сердца. — Там мой брат, — уверенно сказал он. Мать с улыбкой спросила: — Откуда ты знаешь, малыш? Он лишь упрямо повторил: — Это брат. Итачи знал это наверняка. Ещё до того, как Саске обрёл своё имя, он уже принадлежал ему. Их связывала одна пуповина, их кровь текла по одним сосудам. Ещё до появления на свет они любили друг друга, как будто это было неизбежно, как будто иначе быть не могло. Только сумасшедший способен смешивать чувства с кровным родством. Плыть против течения — значит в конечном итоге утонуть. Саске уже нашёл свой путь к спасению, а он всё ещё захлёбывался в омуте, упорно отказываясь выбраться. Его судьба — гореть в огне страданий, нести на себе неизлечимый груз любви, пробиваться сквозь тернии, истекая кровью. Ведь это он сам, проливая слёзы перед небом и землёй, разорвал невидимую связь, соединявшую его с Саске. Сломленный, он склонил свою гордую голову. Саске всё ещё был для него тем самым маленьким зверьком, который когда-то умещался в его руках. Но теперь перед ним был волк — защищающий своё потомство, яростно оскаливший клыки. — Если ты посмеешь тронуть этого ребёнка, — холодно и яростно произнёс Саске, — я убью тебя. Да, он убил отца Саске, убил его мать, а теперь посмел посягнуть на жизнь его ребёнка. Итачи медленно поднялся, сбив на пол давно приготовленное лекарство. Его грехов и так было предостаточно — он не мог позволить себе причинить Саске ещё больше боли. Он осознавал, что утратил рассудок. Округлившийся живот Саске выглядел больше, чем положено на пятом месяце, и это стало для Итачи ясным доказательством того, что ещё при его жизни Саске вырвался из-под его контроля. Где-то, вне его поля зрения, брат позволил другому мужчине завладеть собой. Но сильнее ревности в его сердце полыхала ярость. Его брат позволил чужим, грязным рукам разрушить девственную чистоту, допустил, чтобы мутные воды омрачили кристальную гладь, но лишил его права вернуть осквернённому утраченную чистоту. Но мучила его не сама невинная жизнь, зарождавшаяся внутри, а осознание того, что за этой не сформировавшейся плотью скрывалась слепая, безоговорочная любовь Саске к другому человеку. Любовь, которая по праву должна была принадлежать только ему. Как любовь, так и ненависть – он не мог стерпеть, чтобы кто-то другой забрал хотя бы часть того, что принадлежало ему одному.

***

В последующие дни между ними царило молчание. Итачи неизменно заботился о Саске: тёплая вода смывала с его тела следы ран, а каждое блюдо готовилось с особым старанием. Саске терпел эту заботу, молча принимал протянутые ему питательные добавки, лишь изредка прерываясь на приступы тошноты, мешавшие ему нормально есть. Однако одно оставалось неизменным: Саске никогда не позволял Итачи касаться своего живота. Итачи это понимал. Настороженность брата была очевидна, и он избегал лишнего внимания к беременности, чтобы сохранить шаткое перемирие. Итачи с тихим удовлетворением наблюдал, как раны Саске заживают, оставляя после себя лишь бледные шрамы, а истощённое тело медленно возвращает себе былую утончённость и красоту. Но в один знойный полдень мнимое спокойствие оказалось разрушено. Камень упал в воду, и волны накрыли всё. Вернуться назад уже было невозможно. Все началось с, казалось бы, пустяковой мелочи: Итачи заметил на округлившемся животе Саске едва различимые линии. Он отправился в ближайшую деревню, где врач объяснил, что это обычные растяжки, возникающие при беременности, и заверил, что их можно предотвратить с помощью специальных мазей. Вернувшись в комнату с целым мешком мазей и питательных продуктов, он застал Саске крепко спящим. Бледные прежде щеки брата порозовели, а его тело утопало в мягком свете полуденного солнца. Итачи невольно улыбнулся, наклонился ближе и осторожно коснулся кончика его аккуратного носа. Это мгновение покоя казалось бесценным. Он старался игнорировать очевидное, убеждая себя, что ему достаточно видеть брата таким умиротворённым. Но под поверхностью этого хрупкого спокойствия тлела правда: кто-то посеял жизнь в теле Саске, и от этой мысли он ощущал горькое жжение в груди, которое никак не мог заглушить. Саске, казалось, спал крепко: его губы были слегка приоткрыты, из них исходило ровное, тёплое дыхание. Между белоснежными зубами виднелся кончик алого языка. Итачи остановился, наблюдая за ним в полной тишине. Длинные ресницы брата чуть дрогнули, а взгляд Итачи потемнел, становясь глубоким и тревожным, как омут. Сделав глубокий вдох, он заставил себя вернуться к реальности. В последние дни Саске ел очень плохо, принимая только жидкую пищу. Итачи осторожно поставил приготовленную рисовую кашу на столик у кровати, но решил не будить брата, чтобы не тревожить его сон. Тщательно вымыв руки, он, следуя рекомендациям врача, выдавил немного мази на пальцы. Аккуратно приподняв угол лёгкого одеяла, Итачи обнажил округлый живот, скрытый под тканью одежды. Наклонившись поближе, чтобы рассмотреть появившиеся линии, он почувствовал, как внутри вспыхнуло желание прикоснуться к этой хрупкой, почти светящейся коже губами. Как только мазь на кончиках пальцев коснулась тёплой кожи, свист рассекаемого воздуха разорвал тишину. Резкий звук удара пронзил барабанные перепонки, и безжалостная ладонь обрушилась на ухо, едва не отняв слух. Итачи в замешательстве поднял голову. Ему казалось, что из уха течёт кровь, но он даже не стал проверять. Всё его внимание было приковано к Саске, который, внезапно проснувшись, в панике обхватил живот. Несмотря на повязку, скрывавшую его глаза, следующая пощёчина нашла цель с точностью. Удар был настолько силён, что Итачи откинуло в сторону, и он почувствовал, как зубы прокусили внутреннюю стенку щеки. Горький привкус крови заполнил рот, а из уголка губ заструилась тёмная капля. Боль пульсировала на левой стороне лица, в ушах звенело, как от удара грома. Красная лента, которой он высоко собрал свои длинные волосы, ослабла, и чёрные пряди водопадом рассыпались по постели. Он неподвижно смотрел на Саске, который с ужасом сжимал губы. Едва проснувшись, ещё хриплым голосом брат гневно выкрикнул вопрос: — Что ты делаешь?! Он сам задавал себе тот же вопрос: что он делает? Почему терпит настороженность и страх в глазах Саске? Почему мирится с тем, что его брат одержимо любит кого-то другого? Почему продолжает лгать самому себе и даже заботится о ребёнке, который занимает место в утробе брата, как нежеланный захватчик? Оказалось, они оба сошли с ума. Его собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо, с нотками болезненной отчуждённости: — Саске, это же я. Твой брат. Ответом ему стал обжигающий поток горячей каши, обрушившийся на тело. — Убирайся, извращенец, сумасшедший! – Саске, услышав слово «брат», словно впал в безумие. Он швырял в Итачи всё, что попадалось под руку, любое, что могло причинить боль. Чаша с горячей кашей, стоявшая на тумбочке, полетела в воздух и уже была готова упасть на ноги Саске. Но Итачи успел вытянуть руку, заслонив его. Остатки горячей каши вылились на его бледную кожу, оставляя на ней обжигающий ожог, который, несомненно, станет шрамом. Итачи поднял взгляд на руку Саске, изуродованную шрамами от кислотных ожогов. Его губы дрогнули, изобразив слабую, едва заметную улыбку. — Теперь мы одинаковы, — прошептал он, будто эта мысль могла хоть немного облегчить его боль. — Саске, я твой брат, — повторил он, дрожащими пальцами нежно убирая с лица брата упавшие пряди волос. Но из-под бинтов, скрывающих глаза Саске, скатились горячие слёзы, оставляя обжигающие дорожки на его коже. Саске словно сорвался с цепи. Как дикий зверь, он вцепился зубами в руку мужчины, с силой вырывая кусок плоти, как будто пытаясь вернуть себе утраченное — то, что этот человек так жестоко вырвал из него, разрушив метку, оставленную братом. Этот мужчина вытащил его из края небытия, чтобы снова бросить в ад, окончательно разрушив его надежду на встречу с братом. — Умри, просто умри! — Саске кричал, его прекрасное тело содрогалось от боли, словно растоптанная под надгробием алая слива. Итачи смотрел на него, словно не слыша этих слов. Его голос, наполненный странной мягкостью, пробился сквозь напряжённую тишину: — Хорошо, я умру. Он осторожно притянул Саске за талию, прижимая его между ледяными белыми плитами стены и своим горячим телом. Его губы мягко стерли слёзы с лица брата, а затем, затаив дыхание, коснулись дрожащих губ. Каждая клетка его существа горела в мучительном экстазе. Смерть и возрождение, плен и свобода, иллюзия и реальность — всё это сплелось воедино в этом одном поцелуе, обретая смысл, который был утерян до этого момента. Руки Саске дрожали, судорожно шарили по его лицу, словно пытались найти ответы в каждом изгибе, пока страстные прикосновения не сменились разочарованной пощёчиной, которую он легко перехватил, удерживая тонкое запястье брата высоко над головой. Его горячие губы скользнули к краю дрожащих губ младшего брата, срывая с них стон боли и отчаяния, а затем жадно приникли к его округлой мочке уха. Ледяное лицо Итачи снова и снова касалось щёк брата, а их переплетённые тела начали разгораться жаром, который невозможно было потушить. Тело Саске, давно утратившее невинность, слишком быстро откликнулось на прикосновения. Это молодое тело уже не знало стыда, привыкнув к одиноким ночам в разгар жажды. Его инстинкты жадно искали тепла и удовольствия, готовые вспыхнуть от малейшего прикосновения. Он пытался бороться с чужими руками, поцелуями, прикосновениями, но внутренний огонь лишь насмехался над его попытками сопротивления, разжигая ещё большую жажду, которой невозможно было противостоять. «Брат... ты смотришь на меня?» Мужчина крепко сжал чувствительный сосок, и из горла Саске сорвался резкий стон. Он схватил руку, пытаясь оттолкнуть её, но сосок оказался зажатым в его пальцах. Боль и покалывание вызвали в теле Саске дрожь, словно удар электричества. Его член затвердел от желания, бесстыдно касаясь живота мужчины, оставляя на нём прозрачные следы. Когда хватка ослабла, Саске подумал, что мужчина отпустил его, но в следующую секунду тёплый язык обвёл опухший сосок. Его плач и тяжёлое дыхание мгновенно усилились. Он почти умолял мужчину о пощаде, но в ответ получил ещё более жёсткие мучения. Как только губы Итачи коснулись щеки брата, похоть окончательно затмила его разум. Его терпение разбилось о стену отвращения и попыток избежать прикосновений. Он прикусил чувствительный сосок и услышал, как Саске дрожит от смеси страха и подавленного наслаждения. Он не мог стерпеть даже малейшего сопротивления Саске, ведь каждый жест отторжения казался ему доказательством любви и преданности брата другому мужчине, что вызывало в нём ярость. Его губы безжалостно оставляли отметины на снежной коже шеи, покрывая её поцелуями и укусами. Душа, брошенная на растерзание голодным зверям, питала болезненные мечты, которые разрастались подобно гниющей язве. Он был обречён, его болезнь не знала исцеления. Карательные поцелуи постепенно спускались ниже, под сопровождающие их отчаянные мольбы Саске о пощаде, пока он не остановился перед округлившимся животом. – Прошу тебя… – раздался слабый, почти сломленный голос Саске, звучавший как тихий шепот человека, потерявшего последние остатки гордости. Он умолял пощадить ребёнка. Эта мольба разожгла в Итачи огонь ревности, яростный и невыносимый. Касался ли кто-то ещё губ Саске? Позволял ли он другому мужчине жадно целовать его шею, терзать его соски, оставлять следы на его теле? Образы, возникавшие в сознании, жгли его изнутри, лишая последних крупиц самоконтроля. Его тело прижалось к округлившемуся животу брата, и твёрдые мышцы скользнули по нежной коже, вызывая едва заметную дрожь. Горячий, пульсирующий член прошёл вдоль влажного входа, заставляя Саске напрячься, словно натянутую тетиву. — Ты боишься? — мягко прошептал он, кончиками пальцев касаясь изящных ключиц и округлых плеч младшего брата. Его длинные пальцы медленно скользили вдоль позвоночника, задерживаясь на линии тонкой талии. Он перевернул Саске на живот, не спеша изучая его изящное тело сзади. Красивые лопатки, напоминавшие сломанные крылья бабочки, трепетали, тщетно пытаясь вырваться из его хватки. Округлившиеся из-за беременности бедра контрастировали с всё ещё хрупкой и изящной талией, создавая завораживающее зрелище. Его пальцы жадно сомкнулись на мягких и упругих ягодицах, чувствуя, как нежная кожа едва заметно поддаётся под его нажимом. Между складками, скрывавшими сокровенный вход, проступала сладкая влага. Он напоминал приоткрытый рот, испускающий лёгкий, тёплый вздох. Неужели этот образ когда-то был подарен чужим глазам? Итачи, аккуратно касаясь пульсирующего входа своей твёрдой плотью, позволял головке лишь скользить по краю, не спеша проникать глубже. Его движения были терпеливыми, но голос выдавал лёгкое напряжение: — Всё в порядке, Саске? — мягкий шёпот с едва заметной хрипотцой наполнял воздух. Саске был на грани. Его сознание плыло в тумане бессвязных стонов, а дрожащее тело словно кричало в безмолвной мольбе о пощаде. Между этими судорожными вздохами его губы с трудом разомкнулись, чтобы выдохнуть слабый, надломленный шёпот: — Нет… прекрати… В следующую секунду горячая плоть внезапно прорвала хрупкое сопротивление, скользнув по чувствительным выступам внутренней стенки, и с силой погрузилась в самую глубину. Перед глазами Саске вспыхнул ослепляющий свет, а его измождённое тело безвольно осело на смятые простыни, оставляя на них следы страсти. Его отчаянное сопротивление утонуло в грохоте ударов тел, а Итачи с яростью и неумолимой жадностью проникал всё глубже, словно пытался стереть из его тела все чужие прикосновения. Мысль о том, что кто-то другой когда-то обладал этим телом, вторгался в то, что он считал только своим, жгла его изнутри. Каким был Саске в чужой постели? Смущённым, неловким? Или, напротив, отвечал с пылкой страстью? Эти мысли разрывали его разум, вновь заставляя вспомнить, каким беззащитным и доверчивым был Саске в детстве, когда искал у него утешения, прячась в его объятиях. Неужели он мог вести себя так же с кем-то другим? С той же трогательной капризностью, жмурясь и прижимаясь к чужой груди? Неудержимая ревность и всепоглощающее чувство утраты терзали его, словно бездонная пропасть. Вся эта боль находила выход в яростных толчках. Он владел своим любимым младшим братом, и одна только эта мысль лишала его разума. За окном вечер давно уступил место ночи, а тонкий серп луны застыл на краю небосклона. Неизвестно, сколько времени прошло, но освобождение так и не пришло. Измученный Саске потерял сознание, его полуприкрытые глаза тускло смотрели в пустоту, а обессиленное тело утонуло в луже смешавшихся жидкостей. Красный и опухший вход излучал развращённую притягательность, а его плечи и спина, такие некогда нежные и белоснежные, теперь были покрыты следами беспощадной страсти. Итачи наклонился, впиваясь зубами в плечо брата, словно дикий зверь, полностью поглощённый жадностью и необузданной жаждой близости. Внезапно он услышал, как потерявший сознание юноша невнятно пробормотал: — Брат... В этот момент он, наконец, достиг кульминации.