Безумная одержимость

«Жизнь так длинна, и я хочу прожить её, целуя его каждый день»

После дождя солнечные лучи скользили сквозь густую листву, освещая крошечные капли воды на кончиках листьев. Эти капли сверкали и переливались яркими оттенками, словно маленькие драгоценности. В густой тени летнего леса, где переплетающиеся ветви создавали укромный полумрак, два силуэта сливались в едином движении, нарушая тишину природы мерными, страстными звуками. Юноша опирался на шершавый ствол дерева, пальцы судорожно цеплялись за кору, оставляя на коже мелкие царапины, в то время как блестящее от пота тело бессознательно искало опору. Мужчина за ним двигался с твёрдой уверенностью, но его прикосновения были наполнены нежностью. Каждый толчок был подобен волне, наполняющей лес теплом, и казалось, что даже природа замирала, наблюдая за ними — Б-брат… м-медленнее… ха-а…! Почему ты так зол? — голос Саске дрожал, наполненный мольбой, страстью и растерянностью, срываясь на стон с каждым мощным толчком. Слёзы, сверкающие в уголках его глаз, стекали по щекам, когда новая волна захлестнула его с головой. Итачи, словно выпуская накопленное напряжение, двигался всё быстрее, будто стремился дотянуться до самого сердца брата, разрывая между ними последние барьеры. — Итачи… пожалуйста, осторожнее… — выдохнул он, слабым жестом прикрывая руками округлившийся живот, который трепетал от каждого толчка. Его пальцы нащупали руку Итачи, цепляясь за неё, словно пытаясь вернуть его в реальность. Эмоции захлёстывали его, переплетая восторг от близости с головокружительным осознанием настоящего. Между сбивчивыми стонами, сквозь слёзы и дрожь, он прошептал: — Это ведь… и твой ребёнок. Итачи прижимал его к себе так крепко, словно пытался раствориться в нём, стать единым целым. Его движения не прекращались, поднимая Саске выше, так что его ступни едва касались земли. Грудь младшего скользила по шершавой коре дерева, оставляя на коже тонкие царапины. Боль и удовольствие переплетались, обрушиваясь на него волнами, которые казались бесконечными. Но Итачи не останавливался. Он бережно развернул дрожащее от слабости тело, притянув его к себе, словно боялся отпустить. Капли дождя, стекавшие с листвы, падали на волосы и щеки Саске, вызывая лёгкий холод. Его лицо запылало от стыда, и он уткнулся в плечо брата, пряча свои эмоции, словно боялся, что мир увидит его таким. «Брат вернулся. Теперь я могу позволить себе подобную слабость», — промелькнуло у него в мыслях. Ведь Итачи всегда был его неизменной опорой. Он бросил обиженный взгляд вниз, где нежная кожа была слегка поцарапана и покрыта тонкой плёнкой крови, словно укоряя брата за излишнюю грубость. Итачи, словно извиняясь, мягко поцеловал его в лоб, а затем склонился ниже. Его тёплый язык осторожно скользнул по чувствительной коже, убирая каждую каплю крови. Словно пытаясь стереть свою вину, он обхватил губами покрасневший участок, и Саске невольно выгнулся, подавляя дрожь, что прокатилась по его телу, оставляя его беззащитным перед новой волной ощущений. Когда Итачи спросил его, почему он не захотел избавиться от метки, Саске ответил молчанием. Это молчание оказалось громче любых слов, словно запертая дверь, которую Итачи не мог открыть. Лицо брата омрачилось, и в следующее мгновение он дал выход своей страсти. Прижав Саске к дереву так сильно, что кора впилась ему в спину, Итачи заставил его забыть о гордости, подавляя остатки сопротивления. Теперь это дерево останется для Саске символом момента, который он захочет навсегда стереть из памяти. С последним глубоким толчком Итачи низко застонал, полностью выплескиваясь внутри него. Саске содрогнулся, его мышцы инстинктивно сжались, удерживая брата так, словно пытались сохранить это тепло. Его руки, дрожа, обвились вокруг Итачи, словно в поисках спасения, будто в этот миг они были единственным, что удерживало его на краю реальности. Страх одиночества сковывал Саске, затмевая разум и заполняя каждую частицу его существа. Ему казалось, что стоит Итачи уйти хотя бы на мгновение, как его образ рассеется, превратившись в бесплотную иллюзию. Итачи осторожно взял его ладонь, бережно прижав её к своей щеке. Его губы мягко коснулись тонкого шрама на запястье. — Не бойся, — прошептал он, его голос был тёплым, как утренний свет. Саске почувствовал, как его глаза вновь наполнились слезами. После смерти Итачи никто больше не говорил ему этих слов. Тысячи врагов казались ему ничтожными, пока он знал, что брат стоит за его спиной. Но эти слова разбивали его изнутри, заставляя осознать, как сильно он боялся поверить в возможность счастья. — Понеси меня на спине, — тихо попросил он, протягивая руки так, как делал в детстве, когда, сбивая колени, тянулся к брату за поддержкой. Итачи на мгновение замер, его взгляд невольно скользнул к округлому животу. Он чуть качнул головой, на губах мелькнула едва заметная улыбка. — Жадина! — недовольно пробормотал Саске, надув губы, словно капризный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Но прежде чем он успел добавить ещё что-то, сильные руки Итачи подхватили его. Он осторожно поднял брата, прижимая к себе с бережной заботой. — Я понесу тебя на руках, — спокойно сказал он, устраивая его удобнее, чтобы не оказать лишнего давления на живот. В его голосе звучало тепло и тихая, но непреклонная решимость. — Мне нельзя рисковать вами обоими.

***

Итачи обнимал его, и в этих объятиях ощущалась свежесть пробуждающейся природы с лёгким, едва уловимым цветочным ароматом. Саске хотелось задать сотни вопросов, но слова застревали в горле, словно осколки, мешая дышать. Всё происходящее казалось слишком хрупким, как прекрасный сон, который он боялся разрушить одним неверным движением. Когда они вернулись в пустую комнату, Итачи аккуратно уложил Саске на кровать, а затем принёс таз с горячей водой. Бережно опуская израненные и запачканные ноги в воду, он сосредоточенно массировал их, словно пытался стереть все следы боли. Саске молча наблюдал, как склонённая голова брата, с её густыми чёрными волосами, находилась совсем близко. Длинные, изящные пальцы мягко двигались, передавая тепло и заботу с каждым прикосновением. Но эта нежность вызывала у Саске тревожные воспоминания. Прикосновения брата были слишком похожи на те, что он пережил в заточении. Он не мог различить, где заканчивается реальность и начинается призрачная иллюзия. Внезапно нахлынувшие чувства стали невыносимыми. Саске склонился к брату и обнял его, прерывая его заботливые движения. — Ах, — изумлённо выдохнул Итачи, когда его голова случайно упёрлась в округлившийся живот Саске. Он замер на мгновение, а затем поднял глаза на брата, удивлённо улыбаясь. — Он только что шевельнулся. Лёгкое движение под сердцем напомнило Саске о новой жизни, растущей внутри. Он задумался о том, как этот крошечный ребенок, казалось, вобрал в себя не только силу, но и непоколебимое желание Итачи, чтобы он продолжал жить. Если бы не этот малыш, вернувший ему надежду в самый тёмный час, он, возможно, уже лежал бы в вечном покое, обняв холодные останки брата. Всё происходящее казалось невероятным, словно последним проблеском сознания, застывшего на грани реальности и иллюзии. Может, он не умер, а просто решил выжить, укрывшись в этом призрачном мире. Но если это сон… разве нельзя быть чуть более жадным и позволить себе большего? — Брат… не уходи, — прошептал он, его голос едва слышно раздавался в полумраке комнаты. Глаза начинали закрываться, а перед затуманенным взором осталось лишь обеспокоенное лицо Итачи. В последний миг его пальцы судорожно сжали ткань на одежде брата, словно в страхе, что тот исчезнет. Ещё на обратном пути Итачи заметил, что лицо Саске приобрело нездоровый румянец. Он собирался сварить для него отвар, чтобы предотвратить возможную лихорадку, но не ожидал, что состояние ухудшится так быстро. Всего за короткое время, пока он обрабатывал раны на ногах, у Саске поднялась высокая температура. Раны, полученные во время побега, проливной дождь, под которым он провёл весь день, эмоциональное потрясение — всё это оказалось слишком тяжёлым для его измождённого тела. А бурный порыв страсти, которому они поддались, окончательно сломил его силы. Итачи, который привык заботиться о Саске с самого детства, пытался сохранять спокойствие, но тревога всё же закралась в его сердце. Беременность сделала Саске ещё более хрупким и уязвимым, чем когда-либо, и это чувство беспомощности не давало ему покоя. Он бережно укутал брата в тёплые одеяла, собираясь немедленно отправиться за лекарем в ближайшую деревню. Но едва он поднялся на ноги, как почувствовал, что его кто-то потянул назад. Обернувшись, Итачи увидел, как ослабшая рука Саске сжимает край его одежды. Даже в бессознательном состоянии он словно цеплялся за него, не желая отпускать. Удивлённый этим упорством, Итачи вернулся к кровати, сел рядом и осторожно попытался высвободить ткань из его пальцев. — Саске, отпусти. Я схожу за лекарем и вернусь, — тихо сказал он, стараясь успокоить брата. Но Саске лишь слабо пошевелил головой, словно борясь с кошмаром, и едва слышно пробормотал: — Не уходи… Почему ты не пришёл за мной? Забери меня к себе… Слёзы стекали на лицо Саске, смешиваясь с его собственными. Они были словно две реки, которые шли вразрез со своими потоками, но ради долгожданной встречи готовы были вернуться к своему истоку. Их объятия, полные отчаяния и боли, показали, что оба находились на грани. Стиснув зубы, Итачи рывком разорвал рукав одежды. Его спокойное и сдержанное лицо теперь стало зеркалом чистой тревоги. Не теряя ни мгновения, он выбежал из комнаты, гонимый только одним желанием — спасти Саске.

***

Вломившись в дом местного лекаря, Итачи не дал пожилой женщине времени ни на вопросы, ни на объяснения. Схватив её за руку, он мягко, но настойчиво потащил её за собой. — Простите за поспешность, но это срочно, — сказал он ровным, но напряжённым голосом. — Ох, ну зачем так резко… — пробормотала она, всё ещё приходя в себя от неожиданности. Итачи довёл её до кровати Саске и внимательно наблюдал, как она берёт его за руку, ощупывая пульс с профессиональной сосредоточенностью. — Обычная простуда после переохлаждения, — наконец сказала она с лёгкой досадой. — Вы слишком беспокоитесь. Итачи, склонив голову, спокойно ответил: — Простите. Просто я боюсь, что он проснётся и не найдёт меня рядом. Лекарь бросила взгляд на мальчика с тонкими, изящными чертами лица, лежащего на кровати, и затем снова перевела взгляд на стоящего рядом Итачи. — Вы, несомненно… заботливый брат, — пробормотала она, но в её голосе звучало лёгкое сомнение. Она заметила, как похожи их лица, словно одно было отражением другого. Во время их разговора Саске медленно открыл глаза. Его взгляд был пустым и отрешённым, словно он смотрел сквозь потолок в бездонную пустоту. Не осознавая происходящего, он поднял руку и увидел, как ногти бессознательно впились в ладонь, оставив на рубашке крошечные алые пятна. Разорванный рукав… Брат действительно оставил его. Его губы изогнулись в кривую, горькую улыбку, и глаза наполнились слезами. Сначала одна, затем другая покатились по щекам, пропитывая подушку тихой болью, словно в знак его отчаянного одиночества. — Что с ним? — растерянно спросила женщина, но её слова повисли в воздухе, когда Итачи стремительно подошёл к кровати. Он обнял Саске с такой осторожностью, словно боялся, что тот разобьётся. В каждом его движении чувствовалась бесконечная забота, а голос звучал мягко, почти шёпотом, как лекарство для израненной души. — Я видел сон… Ты умер, — прошептал Саске, зарываясь лицом в его плечо. Его голос дрожал, а тело сотрясали еле заметные рыдания. Он был полностью поглощён этим страхом, даже не замечая чужого присутствия. Итачи прижал его ещё крепче, словно пытаясь защитить от всего мира. Его губы коснулись лба брата, оставляя там тёплый поцелуй, и он прошептал: — Я тут, с тобой, и я никуда и никогда не уйду. Саске медленно поднял голову, его растерянный взгляд встретился с глазами Итачи. В этих глазах отражались смешанные чувства: неуверенность, надежда и тихий страх. «Точно… Это всего лишь сон», — мелькнула мысль в его сознании, всё ещё цепляющемся за тень сомнения. Лекарь, ошеломлённая необычной близостью между ними, наконец решилась прервать молчание: — Пациент… он беременен? Возможно, стоит провести осмотр? — её голос прозвучал нерешительно, но всё же прорезал повисшую тишину. Итачи молча кивнул, бережно поправляя одеяло на Саске, словно стараясь скрыть его от посторонних глаз, защитить даже от самого намёка на чужое прикосновение. — Вероятно, срок около пяти месяцев. Пожалуйста, проверьте, — его голос звучал спокойно, но взгляд невольно задержался на округлившемся животе. Он казался больше, чем ожидалось для такого срока, что раньше вводило его в замешательство. Если он действительно пометил Саске во время первой течки, расчётный срок беременности должен был совпадать. После осмотра женщина задумалась на мгновение, затем с лёгкой улыбкой кивнула: — Да, срок примерно пять месяцев. К тому же, похоже, он ждёт двойню. Однако до этого явно не хватало насыщения альфа-феромонами, что привело к нестабильной беременности. Ваш брат сильно ослаблен, поэтому потребуется уделить его состоянию ещё больше внимания и заботы в ближайшие месяцы. Итачи нахмурился. Его мысли были далеки от радости за ребёнка или удивления от двойни — всё это казалось второстепенным, когда здоровье Саске оказалось под угрозой. Ещё больше его беспокоило, что без постоянной метки он не мог предоставить брату необходимую защиту и восстановление. — Метка была удалена. Есть ли способы компенсировать нехватку альфа-феромонов? — тихо спросил он, стараясь сохранять спокойствие. Женщина мельком взглянула на них, и её глаза наполнились пониманием и едва уловимой жалостью. Судя по всему, она решила, что омегу бросил его альфа, а заботу о нём взял на себя брат. Её мысли ясно читались: «Как кто-то мог так поступить с таким прекрасным юношей?» — Для восполнения феромонов можно использовать временную метку. Она не станет постоянной и исчезнет после беременности. Также есть специальные препараты, которые помогут стабилизировать его состояние, — ответила она с профессиональным спокойствием, тщательно скрывая свои мысли. Саске почувствовал, как плечи Итачи напряглись, и инстинктивно прижался к нему крепче, словно стараясь спрятаться от его тревоги. Холодная реакция на новость о двойне и видимое беспокойство брата при упоминании временной метки только усилили его внутреннюю неуверенность. «Почему даже в моих снах брат не позволяет мне быть счастливым?» Когда женщина ушла, Итачи осторожно уложил Саске в постель, заботливо завернув его в тёплое одеяло. Он устроился рядом, внимательно прислушиваясь к его неровному дыханию. Тело Саске всё ещё горело от лихорадки, а руки и ноги оставались холодными, как лёд. Саске, нахмурившись, капризно закинул ногу на брата, будто пытаясь украсть немного его тепла. Итачи невольно улыбнулся, обняв его. Эти движения вызвали у него воспоминания о детстве, когда маленький Саске всегда искал у него защиты и утешения. Наполненный этими мыслями, он нежно склонился и мягко коснулся губами его лба, как делал много лет назад, чтобы успокоить и убаюкать. — Почему ты отрастил волосы? — тихо спросил он, нежно проводя пальцами по густым прядям, прикрывающим лоб. Последний раз, когда он видел брата, его лицо было открытым, а теперь чёлка словно служила щитом, скрывающим что-то важное. Саске, устроив голову на его груди, ответил глухим голосом, в котором смешались горечь и тоска: — Я не хотел, чтобы кто-то прикасался ко мне так, как ты… Этот жест был слишком дорог, чтобы позволить кому-либо повторить его. Итачи крепко прижал его к себе, пытаясь заглушить охватившее его чувство бессилия. Он осторожно коснулся губами шрама на запястье Саске и тихо спросил: — Как это произошло? Саске, который до этого молча принимал его заботу, внезапно отдёрнул руку, словно этот вопрос причинил ему боль. Шрам был немым напоминанием о встрече пяти Каге. Даже в этом сне он не мог заставить себя признаться в том, что тогда случилось. Что подумает Итачи — тот, кто пожертвовал собой ради мира, — если узнает, как глубоко его брат погрузился в пучину мести? Саске ненавидел себя за то, что отвернулся от воли Итачи, за то, что его поступки после смерти брата могли стать источником его невыносимого разочарования. Каждое его действие было криком души, наполненным болью и ненавистью. Он не сожалел о них, но мысли о возможном осуждении Итачи заставляли его внутренний мир разрываться на части. Когда Обито спросил его, хочет ли он вернуть брата, Саске не солгал. Он был готов уйти вслед за Итачи в мир забвения, но у него не было сил показать брату тот хаос, что он оставил позади. Жизнь, дарованная ценой жертвы Итачи, стала для него невыносимым грузом. Он ненавидел это самопожертвование, ненавидел несправедливость, которая его породила, но больше всего он ненавидел самого себя за то, что продолжал жить. — Ничего серьёзного, просто случайность, — сухо ответил он, стараясь скрыть бушующий внутри ураган за маской безразличия. Итачи мягко провёл рукой по его волосам, будто пытаясь сгладить острые края слов. — Прости, если ранил тебя, — тихо произнёс он, в его голосе звучали сожаление и осторожность. — Я помню всё только до нашего последнего боя. Я хочу знать, что было с тобой потом. Саске замер на мгновение, но затем внезапно отстранился, словно слова брата обожгли его. Его взгляд стал холодным и пустым. — Я уже ответил.

***

Саске отверг его. Это осознание заставило взгляд Итачи помрачнеть, словно лёгкая тень горечи затмила его глаза. Казалось, он вновь вернулся в те дни, когда чувство вины и ревность разъедали его изнутри. Он смотрел на брата, который, словно ребёнок, спрятался под одеялом, пытаясь скрыться от всего вокруг. Эта картина вызвала в нём необъяснимую тревогу. Итачи не выдержал — он притянул Саске к себе, обняв так крепко, будто пытался защитить его от собственных мыслей. — Я не буду больше спрашивать, — сказал он тихо, его голос был мягким и успокаивающим. — Вылезай оттуда, задохнёшься ведь. Итачи говорил так, словно перед ним был тот самый маленький Саске из детства — ребёнок, который безоговорочно доверял ему и всегда возвращался в его объятия. Тогда он знал, что может быть для брата всем: защитой, опорой, целым миром. Но сейчас всё было иначе. Взгляд Саске, полный неуверенности, цеплялся за него, как за призрак, который мог исчезнуть в любой момент. Эта неуверенность отзывалась в Итачи странной болью, заставляя его сомневаться: а был ли он реален? Они оба стали тенью друг друга, цепляясь за это хрупкое тепло, как за единственный смысл. Их зависимость была болезненной, но отказаться от неё они уже не могли. Словно два мотылька, готовые сгореть в пламени, лишь бы оставаться рядом, даже если это пламя уничтожит их обоих. Саске, свернувшись под одеялом, дрогнул, а затем осторожно выглянул наружу. Его глаза, полные отчаяния и слабой надежды, встретились со взглядом Итачи. В этом молчаливом обмене он словно искал подтверждение тому, что брат здесь, что всё это не иллюзия. Неожиданно он приблизился и, немного робея, коснулся его губ лёгким, почти невесомым прикосновением. — У тебя такие красивые глаза, — тихо прошептал Саске, не отводя взгляда от лица брата. Итачи мягко улыбнулся и наклонился ближе, чтобы поцеловать закрытые веки брата. Лёгкие прикосновения длинных ресниц щекотали его кожу, но это ощущение казалось Итачи удивительно естественным и невероятно хрупким.. — Мангекё приносит много боли. Тебе стало легче? — тихо спросил Итачи, в его голосе звучала смесь вины и сожаления. Он вспомнил тот день, когда пересадил свои глаза брату, надеясь подарить ему свет, но теперь это решение отзывалось горечью в его сердце. Саске молча прижался к его груди, словно прячась от собственных мыслей — Боль ушла… Но эти глаза достались мне слишком дорогой ценой. Лучше бы у меня их не было, — едва слышно проговорил он, его голос дрожал от подавленных эмоций, как будто за каждым словом скрывалась неизбывная тоска. Саске ненавидел всё, что досталось ценой жизни брата. Мир, сила, даже возможность жить дальше — ничто не могло заполнить пустоту от его потери. Итачи даже не осознавал, что для Саске в этом мире не существовало ничего более ценного, чем он сам. — Почему ты противился этому? — наконец спросил он, стараясь удержать голос ровным, но в нём слышалось беспокойство, смешанное с ноткой упрёка. — Ты ведь знал, что мог погибнуть, если бы не избавился от метки. Эта мысль не давала ему покоя. В тот день, в лесу, он ясно понял, что Саске был готов последовать за ним до самого конца, даже если этот путь вёл к гибели. Если бы он не успел вовремя, если бы всего на мгновение опоздал, разве не холодное тело брата лежало бы сейчас в его объятиях? При жизни он не допускал даже мысли о том, чтобы его запретные чувства коснулись Саске. Но теперь, осознавая, насколько глубокими и разрушительными оказались чувства брата, он был сокрушён. Всё, что он тщательно выстраивал, все ходы, рассчитанные до мельчайших деталей, пошли под откос. Игра, которую он вёл ради их общей цели, едва не обратилась в полный крах. Учиха Итачи мог быть стратегом, но он никогда бы не рискнул жизнью Саске, если бы знал, что брат готов был поставить её на карту. Саске мягко прильнул к нему, его макушка упиралась в подбородок Итачи, создавая иллюзию покорности. Но слова, что сорвались с его губ, были острыми, как клинок, безжалостно разрывающими душу. — Ты знаешь ответ, — произнёс он холодно. Итачи не выдержал. Он наклонился к его уху, осторожно прикусив его кончик. Его зубы скользнули по нежной коже ушной раковины, будто стремясь оставить свой след — отпечаток разочарования, боли и страха. Да, он знал. И это осознание парализовало его. Саске не собирался скрывать своей горечи. Его поведение было молчаливым протестом, тихим, но яростным упрёком за то одиночество, в которое брат некогда его обрёк. Это было его способом дать Итачи понять, каково это — терять самое дорогое. Саске, возможно, не осознавал, но был единственным, кто смог проникнуть через неприступную броню Итачи. Единственным, кто мог разрушить его, причиняя себе боль в качестве возмездия. Итачи не мог противиться этой правде, как бы сильно ни пытался. Ночь окутывала их тишиной. Саске молча повернулся спиной к брату, его хрупкое тело свернулось в защитный комок. Он нащупал руку Итачи и осторожно положил её на округлый живот, словно искал в этом жесте утешение. — Спокойной ночи, Саске, — прошептал Итачи, прижимаясь губами к его макушке. — Брат… если это сон, пусть он длится вечно.

***

Будто насмехаясь над его наивностью, беспокойство Саске не исчезло, даже несмотря на то, что он вновь обрел брата. Ранним утром Итачи проснулся первым. Он мягко поцеловал спокойное, почти умиротворённое лицо спящего Саске и тихо вышел из комнаты. На кухне он занялся приготовлением завтрака, погружённый в свои мысли. Но, обернувшись, неожиданно заметил Саске. Тот стоял босиком на пороге, не сводя с него глаз. ««Как долго он там стоит?» — мелькнуло у Итачи, когда по спине пробежал холодок. Взгляд Саске был тихим, без намёка на злость или укор. Только глубокая, щемящая тоска, настолько спокойная, что сама становилась источником тревоги. Итачи подошёл с подносом, аккуратно поставил его на ближайший стол и, не раздумывая, осторожно притянул Саске к себе. — Почему ты не позвал меня? — спросил он мягко, стараясь скрыть беспокойство, но в голосе всё равно проскользнула тревога. Саске тихо прижался к его груди, его тонкие пальцы нервно сжали ткань рубашки, словно боясь отпустить. — Хотел ещё немного посмотреть на тебя, — прошептал он так тихо, что слова едва достигли ушей Итачи, как хрупкий шёпот, боящийся разрушить тишину. Это было похоже на попытку удержать первые лучи рассвета, которые вот-вот исчезнут под тяжестью наступающего дня. Они ели вместе, и Саске, словно в детстве, устроился в объятиях брата, находя спокойствие в его присутствии. За завтраком, когда тишина начала наполняться теплом их совместного времени, Итачи заговорил о своём пробуждении и догадках о технике, которая могла вернуть его к жизни. — Это сделал Рэйши? — спросил Саске, подняв голову и внимательно глядя на брата. В его глазах отражалась неуверенность, словно он пытался отличить реальность от иллюзии. Ведь он сам видел тело Рэйши и похоронил его. Но как объяснить тот вопрос, который тот задал ему когда-то: «Ты хочешь вернуть своего брата?» — Это только предположение, — мягко ответил Итачи. — Но я заметил кое-что странное. Сейчас мой запах напоминает аромат одного из растений, растущих в Долине Волков. Возможно, это растение связано с техникой воскрешения. Саске вздрогнул в руках брата, будто холодный ветер пронёсся через его душу. — Ты… был в сознании? Там, на той стороне? — его голос прозвучал тихо, как слабое эхо в полутёмной комнате. Эти слова невольно вернули Итачи к их детству, когда наивные вопросы Саске звучали с такой беззаботной лёгкостью. Тогда они казались забавными, почти трогательными, но теперь, после всего пережитого — разлуки и невыносимых страданий, — даже упоминание о смерти резало слух, словно острый нож. Будучи ребенком, он просил, чтобы брат оставался с ним даже после смерти. Теперь же, став взрослым, он молил о том, чтобы смерть была полным забвением, чтобы Итачи никогда не знал о том кошмаре, который стал его реальностью после утраты брата. Итачи отвёл взгляд вниз, на тонкие, выступающие ключицы брата. Под полупрозрачной кожей словно проступали его страдания, обнажая глубину боли, через которую тот прошёл. Что же ему пришлось испытать за эти шесть месяцев, чтобы его тело так ослабло и иссохло? Он хотел узнать правду, узнать, что брат пережил за эти шесть месяцев, но боялся, что один неверный вопрос только сильнее откроет незажившие раны. Мысль о том, чтобы использовать свои техники для проникновения в его воспоминания, казалась Итачи предательством, которому он никогда не позволит себе поддаться. Всё, что он мог, — это молча покачать головой, подавляя это желание. Саске замер, затаив дыхание, словно ожидал чего-то тяжёлого. Но, не услышав вопросов, он медленно выдохнул, словно сбросив долгожданную тяжесть. На его лице появилась слабая, едва заметная улыбка — лёгкая, но по-своему исцеляющая.

***

Чёрное пламя неистово пожирало лес, охватывая всё вокруг и устремляясь к небесам, будто стремилось стереть саму природу. Саске отвёл взгляд от огня и увидел тело своего брата. Глаза Итачи, наполненные невысказанными словами, оставались открытыми, пронизывая его немым упрёком. Саске вскрикнул, резко пробуждаясь. Паника захватила его целиком. Комната утопала во мраке, воздух казался тяжёлым, застывшим. Казалось, он давит на грудь, лишая возможности сделать полный вдох. Саске повернул голову, и дыхание сбилось: картина из сна вновь предстала перед ним. Брат лежал рядом. Но в этот раз глаза Итачи были закрыты. На его теле не было следов крови, оно излучало тепло. А грудь… едва заметно колыхалась, выдавая жизнь в этом, казалось бы, неподвижном теле. Саске почувствовал, как боль и радость разрывают его пополам. Словно боясь разрушить эту иллюзию, он медленно опустился ближе, прислушиваясь к ровному биению сердца Итачи. Его дрожащая рука аккуратно коснулась лица брата, проверяя дыхание. Это была реальность. Итачи жив. Его глаза наполнились слезами, горло сжалось, удерживая всхлип, который так и рвался наружу. Он прижался к тёплой груди Итачи, позволяя слезам медленно пропитывать его одежду. В этом моменте он не ощущал ни раскаяния, ни сожаления — только отчаянное желание удержать это тепло, словно птица, которая, наконец, вернулась в своё гнездо. На следующее утро Итачи заметил, что состояние Саске понемногу улучшалось. Бледность его лица отступала, уступая место слабому, но заметному румянцу. Он больше не ходил босиком по холодному полу, а благодаря лекарствам его организм начал восстанавливаться, восполняя нехватку альфа-феромонов. Однако одно изменение бросалось в глаза: Саске стал ещё более привязанным, чем в детстве. Достаточно было Итачи выйти из комнаты хотя бы на несколько минут, как Саске непременно находил его. Он старался казаться равнодушным, изображая, будто оказался рядом случайно, но его взгляд выдавал всё. Тревога скрывалась за его притворной беспечностью. Саске всегда оставался в пределах видимости, пока Итачи, заметив этот настойчивый взгляд, не улыбался и не звал его. Лишь тогда маска безразличия спадала, и Саске спешил к нему, обнимая, словно убеждаясь, что он по-прежнему здесь. Итачи был рад этой привязанности, но его тревога не исчезала. Под кажущимся спокойствием Саске скрывалась глубокая неуверенность, оставшаяся после всех несдержанных обещаний и горьких разочарований, которые Итачи принес ему в прошлом. Эти невидимые шрамы стали их общей болью, делая их связь болезненно-крепкой, словно она держалась на осколках их собственной утраты. Он обдумывал возможность увезти Саске в более безопасное место, подальше от воспоминаний, но понимал, что брат в нынешнем состоянии не выдержит перемен. Его тело было слишком истощено, а душа — слишком хрупкой, чтобы приспособиться к новой, незнакомой обстановке. Итачи решил, что если они не могут уйти, то он превратит их убежище в место, которое напоминало бы дом. Холодные полы прикрыли пушистые ковры, стол украсили простые, но милые безделушки. У окон появились занавески с рисунком маленьких томатов, а возле кровати стоял мягкий текстильный медвежонок, сшитый его руками. Бывшее логово Акацуки больше не выглядело угрожающим — теперь оно дышало теплом, которое так отчаянно нужно было Саске. Несколько недель спустя, ранним утром, Итачи заметил вдалеке слабый след чакры. Оставив записку под тарелкой с завтраком, он отправился на разведку. Саске медленно проснулся, его рука нащупала пустое место рядом, всё ещё хранящее остатки тепла. Потирая глаза, он выбрался из-под одеяла. — Брат…? — его голос эхом отозвался в пустоте базы. Сделав несколько шагов, он вошёл в главную комнату и увидел накрытый стол. На тарелке с аккуратно приготовленным завтраком лежала сложенная записка. В последние дни Итачи заботился о нём с ещё большей любовью и преданностью, чем в детстве. Саске, пребывая в полусонном блаженстве, позволял себе наслаждаться этой заботой. Но он не мог не заметить, что поведение брата изменилось. Он, казалось, избегал его. Когда-то естественная близость между ними уступила место осторожности, будто он боялся переступить какую-то невидимую черту. Каждый жест, каждая попытка прикосновения стали выверенными и отстранёнными, что только усиливало чувство разобщённости. «Неужели моё признание всё изменило? Или он до сих пор обижен, что я отказался раскрыть ему свои воспоминания» Саске перевёл взгляд на заботливо приготовленный завтрак, но от одной мысли о еде его желудок сжался. Боль в груди становилась невыносимой, каждый вдох отдавался ощущением гнетущей тяжести. Его тело, ослабленное беременностью, становилось всё более восприимчивым к любому прикосновению. Каждый раз, когда Итачи находился рядом, его мимолётные жесты вызывали волны трепета, а сдержанность брата только усиливала его внутреннюю жажду. Саске гордо подавлял эти чувства, не позволяя себе даже намёка на слабость. Стыд, переплетённый с неуверенностью, заставлял его молчать, будто любое слово могло выдать его тайные мысли. Закончив убирать посуду, Саске вернулся в спальню. Его взгляд привлек шкаф в углу, к которому он раньше не подходил, ведь брат помогал даже с выбором одежды, так что у Саске не возникало необходимости открывать дверцы. . Его взгляд случайно упал на внутреннюю сторону дверцы шкафа, и он застыл. Там висела фотография. На ней он, ещё юный и наивный, улыбался в камеру с неподдельной радостью. За его спиной стоял Итачи, мягко касаясь его волос. Его взгляд, полный заботы, был направлен исключительно на Саске, словно всё остальное не имело значения. Фотография выглядела идеально чистой, но изображение Итачи на ней было испещрено глубокими царапинами. Казалось, кто-то проводил лезвием по лицу и телу, словно пытаясь стереть его. Саске вспомнил слова Какаши: когда Итачи покидал Анбу, единственное, что он взял с собой, была эта фотография. Сколько раз в те беспросветные годы он прикасался к этому снимку, вновь и вновь погружая себя в муки воспоминаний, оставляя новые шрамы и на бумаге, и на своём сердце? Сколько ночей он провёл в ожидании, что Саске однажды вернётся и положит конец его страданиям? Горечь подступила к горлу, и Саске отвёл взгляд от фотографии, не в силах больше смотреть на исцарапанное лицо брата. Он опустился на колени и открыл нижний ящик шкафа. Внутри аккуратно лежали медикаменты — в основном обезболивающие, — а в углу притаился флакон с настойкой молочая, знакомый ему по Долине Волков. Но больше всего его поразило нечто неожиданное — амулет. Это казалось странным: Итачи никогда не был тем, кто носит амулеты. Саске осторожно взял его в руки, открыл и замер, заметив крошечный белый шарик внутри. Его глаза расширились, и он почувствовал острую боль, когда осознал, что это такое. Это был его первый молочный зуб.

***

Когда Итачи вернулся с пакетом, наполненным книгами о беременности, его сердце сжалось при виде Саске, сидящего на холодных каменных ступенях. Быстро подойдя к нему, он осторожно поднял его и крепко прижал к себе. — Как ты мог сидеть на таком холоде? — его голос звучал с ноткой упрёка, переходящего в тревогу. Затем он смягчился, пытаясь успокоить брата: — Пойдём в дом, хорошо? Но Саске вдруг крепко обнял его, заставив замереть на месте. — Ты правда вернулся? — прошептал он, его голос едва не сорвался от эмоций. Сердце Итачи, привыкшее к боли и испытаниям, в этот момент, казалось, стало хрупким, как тонкий лёд. — Да, это правда. Поверь мне, Саске, — тихо произнёс он, убирая мягкие пряди с его лба. Его губы коснулись точки между бровей брата, как в те безмятежные времена их детства. — Скажи мне, как я могу это доказать? Саске поднял на него взгляд, полный противоречий, его дыхание скользнуло по коже Итачи, заставив сердце замереть. — Пометь меня. Хорошо? — прошептал он, его слова прозвучали как просьба и вызов одновременно.