Безумная одержимость

— Пометь меня. Слова ещё не успели затихнуть, как сильные руки резко схватили его за плечи, безжалостно отрывая от тёплых объятий. Холодный осенний воздух тут же обжёг кожу, и Саске застыл, растерянно глядя на брата. Его взгляд встретился с глазами Итачи, в которых страх и злость на мгновение сменились едва уловимым сожалением. Очевидно, это движение было неосознанным, но именно такие мгновенные реакции чаще всего отражают истинные чувства. Панический страх снова быть покинутым моментально сжал сердце Саске. Те несколько украденных дней покоя, что он успел ощутить, теперь казались эфемерными. Внутри всё сжалось: он снова ощутил себя тем маленьким ребёнком, который однажды остался один перед неизбежной потерей. Итачи, осознав свой импульсивный поступок, с тенью вины на лице медленно наклонился к Саске. Его объятия стали крепче, словно он пытался искупить свою резкость, вернуть утерянное чувство безопасности. Затем, подхватив брата на руки, он бережно понёс его в дом. Усадив его на мягкий обитый стул, Итачи словно создавал для него островок покоя, где можно спрятаться от всех тревог. — Брат…? — Саске неуверенно потянул за край его одежды, вопросительно заглядывая в глаза. Итачи почувствовал, как в груди болезненно сжалось. С тех пор, как он вернулся, Саске стал другим. Его уверенность и гордость, казалось, уступили место осторожности и страху. Он говорил тише, чем обычно, а в его жестах чувствовалась осторожность, будто он боялся, что любое неверное слово или движение разрушат хрупкую связь между ними. Он искал защиты, цеплялся за физическую близость, словно только так мог убедиться, что его не бросят снова. Итачи смотрел на него с болью и нежностью. Он любил его во всех проявлениях: вспыльчивого, гордого, упрямого, страстного, даже с той ненавистью, что некогда была между ними. Каждая эмоция, каждая грань его характера была частью того человека, которого Итачи так бережно хранил в своём сердце. Но теперь этот некогда сильный и независимый юноша отчаянно искал опору. Итачи не мог не задаться вопросом: кто сделал его таким? Ответ был прост и болезненно ясен. Это был он сам. Учиха Итачи. И снова то же самое. Желание, подобно раскалённой волне, жгло нервы, а холодная отстранённость Итачи раз за разом наполняла Саске тягостной тоской. Брат был рядом, но казался бесконечно далёким, как недосягаемая звезда. Внутри всё сжималось от неуверенности и пустоты, которые не давали покоя. Саске медленно поднялся со стула, его шаги были неуверенными. Дойдя до кухни, он остановился у двери, наблюдая за Итачи, который в фартуке готовил обед. Этот привычный, почти домашний момент почему-то вызывал у него щемящую грусть. Собравшись с духом, он подошёл ближе и обнял брата сзади, крепко прижавшись к его спине. — Ты голоден? Всё почти готово, — спокойно сказал Итачи, даже не оборачиваясь. Саске почувствовал, как его охватывает отвращение к своему округлившемуся животу, который, казалось, мешал их объятиям быть такими же естественными, как раньше. Он чуть согнулся, прижимаясь лицом к мягкой ткани одежды брата, вдыхая знакомый, родной аромат, который всегда дарил ему чувство спокойствия и защищённости. — Почему ты меня не пометишь? — голос Саске прозвучал резко, словно расколов тишину на осколки. Тело Итачи на мгновение напряглось, но его руки продолжали работать, как ни в чём не бывало. Казалось, что прямолинейный вопрос не произвёл на него никакого впечатления. — Ты плохо себя чувствуешь? Похоже, скоро начнётся течка. После обеда я сделаю тебе укол, — ответил Итачи, не глядя на него, его голос оставался холодно-сдержанным, будто он обсуждал что-то обыденное. Саске с силой сжал ткань его рубашки, словно пытаясь удержать хотя бы иллюзию близости. Когда-то, не зная, что похититель — его брат, он боялся быть помеченным и сам просил поставить уколы во время течки. Теперь же, ежедневно принимая препараты для восполнения недостатка феромонов, он сдержанно надеялся, что в этот раз Итачи оставит на нем метку. Однако брат сохранял холодное равнодушие, будто не испытывал к нему никакого интереса. — Я не буду, — твёрдо произнёс Саске, его голос звучал холодно, словно отрезая любые попытки брата переубедить его. Итачи, не выдав ни намёка на свои эмоции, продолжал спокойно готовить. Когда последние блюда были разложены по тарелкам, он выключил плиту и повернулся к Саске. Мягко положив руки ему на плечи, он посмотрел прямо в глаза. В его взгляде отражались забота и твёрдость, а голос звучал мягко, но непререкаемо: — Саске, будь умницей. Сначала поешь, а потом поговорим. Неохотно разжав руки, Саске последовал за братом в столовую. Он устроился на мягкой подушке у низкого стола, перед ним стояли его любимые блюда. Но даже они казались ему безвкусными. Его глаза, напоминающие взгляд настороженного чёрного котёнка, не отрывались от Итачи. Брат, казалось, намеренно избегал его взгляда, спокойно отпивая суп. Но в какой-то момент его рука, державшая ложку, замерла. — Саске, — голос Итачи прозвучал серьёзно, в нём послышалась нотка предупреждения. На первый взгляд Саске выглядел спокойным, почти равнодушным, но под столом его тонкая белоснежная нога бесшумно скользнула вверх по брюкам Итачи. Этот жест сочетал в себе вызов и скрытую мольбу, отчаянную попытку прорвать холодную дистанцию между ними. Саске смотрел на Итачи прямо, его взгляд был обжигающе откровенным, словно упрекая его за попытки отдалиться. Итачи встретил взгляд Саске и на мгновение задержал дыхание. В его глазах мелькнули смешанные эмоции — усталость, тревога, но и глубокая привязанность. Наконец он тяжело вздохнул, словно сдаваясь в неравной внутренней борьбе: — После обеда я отведу тебя к врачу в город.

***

Это был первый раз, когда Саске покинул пределы убежища после побега из Конохи. Широкий чёрный плащ надёжно скрывал округлившийся живот, делая его фигуру почти незаметной в толпе. Итачи шёл рядом, слегка придерживая брата за плечо, пока они медленно двигались по шумным улицам. Их лица были скрыты глубокими капюшонами, но даже так утончённые черты приковывали взгляды прохожих. Одно из этих лиц, до боли знакомое, в точности совпадало с изображением на висевших повсюду плакатах о розыске. Как и ожидалось, Коноха объявила всеобщий розыск за беглым преступником. Не зная, кто организовал побег, они разместили плакаты с изображением Саске. Под изображением содержалось подробное описание, где особо подчёркивалось, что беглец — шести месяцев беременный омега, что само по себе было редчайшим явлением. Эти слова притягивали не только внимание, но и множество жадных, похотливых взглядов. Одного описания было достаточно, чтобы возбудить у прохожих грязные фантазии, а лицо Саске, изображённое на плакате, лишь усиливало эффект. Итачи с отвращением остановился перед одним из таких объявлений. Его взгляд на мгновение задержался на тексте, затем на портрете брата. Губы едва заметно дрогнули, выдавая нарастающий гнев. Не раздумывая, он призвал чёрное пламя, и листовка обратилась в пепел, исчезнув под обжигающим жаром его ярости. Когда братья прибыли к лекарю, женщина, узнав их, на мгновение замерла в растерянности. Её взгляд метнулся от Саске к Итачи, а затем вернулся к младшему. Собравшись, она мягко взяла Саске за руку и проводила его внутрь для осмотра. Тот нахмурился, заметив в её взгляде жалость, но, бросив взгляд на Итачи, стоящего у окна с выражением тревоги, подавил своё раздражение. После осмотра она налила стакан воды и с улыбкой заверила: — Всё в порядке. Саске кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но напряжение в плечах слегка спало. Женщина, тем временем, вышла в коридор и жестом пригласила Итачи отойти в сторону. Её голос, приглушённый, но исполненный сдержанного негодования, нарушил тишину: — Ваш брат… В первые три месяца беременности он подвергался насилию со стороны альфы? Итачи почувствовал, как тревога сжала его сердце. Сохраняя внешнее спокойствие, он спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Что-то не так? Ещё до этого, ожидая за дверью, он слышал крики и стоны рожениц, доносящиеся из других палат. Эти звуки пробуждали в нём невыносимое беспокойство. Мысль о том, что Саске может столкнуться с такой же болью, разрывала его изнутри. — Я провела детальный осмотр, — начала она. — Оба плода расположены неправильно. Кроме того, около двух месяцев назад у вашего брата были признаки кровотечения. Это может быть связано с сильным стрессом или физической травмой. Честно говоря, вашему брату повезло, что его тело настолько выносливо. В других случаях беременность могла бы уже прерваться. Слова врача, словно острые иглы, проникали прямо в сердце Итачи. Его горло сжалось, голос стал хриплым и едва слышным. Повторяя её слова, он будто пытался осознать услышанное: — Насилие...? Жестокое обращение...? На его лице застыло выражение ледяного шока, глаза на мгновение расширились, словно он не мог поверить, что это касается Саске. Заметив его потрясение, женщина тяжело вздохнула: — Похоже, даже вы, столь заботливый брат, не знали, через что ему пришлось пройти, — вздохнула лекарь, задержав взгляд на Итачи. — У меня был похожий случай: омега, подвергшийся насилию от своего альфы. Повреждения оказались настолько серьёзными, что я не смогла спасти детей. В итоге, стыд и отчаяние заставили его покончить с собой. Лицо Итачи темнело с каждой секундой, и лекарь ощутила лёгкий холодок, пробежавший по спине. Она инстинктивно оборвала свою речь, полагая, что такая реакция вызвана сильной привязанностью к брату. Но ей было неведомо, какой ураган эмоций разразился внутри Итачи после её слов. Перед его глазами вновь возникла картина измождённого, почти лишённого жизни Саске, запечатлевшаяся в его памяти. Эти воспоминания терзали его, как незаживающая рана. Его дыхание стало неровным, словно невидимая рука безжалостно сжимала его горло. Он не знал, через что прошёл Саске в Конохе. Но слишком хорошо знал, что сам был причиной его страданий: он насильно подчинил ослабшее тело, и едва не стал виновником того, что его брат мог уйти из жизни. Но прежде чем Итачи успел погрузиться в омут самобичевания, лекарь нанесла новый удар своими словами, словно обрушив на него бездну отчаяния: — Учитывая текущее состояние вашего брата, риск осложнений при родах крайне высок. Более того, в его возрасте шансы на выживание детей невелики. Я бы рекомендовала вам заранее всё обдумать. Сейчас срок составляет всего шесть месяцев… ещё можно принять меры, и это не нанесёт ему серьёзного вреда. Итачи побледнел, его лицо стало белым, словно лист бумаги. Лекарь восприняла это как проявление глубокого сострадания к брату и мягко сжала его холодные пальцы, пытаясь утешить. — Рожать от человека, который так с ним обошёлся, действительно недостойно. Кстати, скоро может начаться война, поэтому лучше не выводите вашего брата на улицу. Если потребуется помощь, я сама приду. В этот момент из кабинета, держась за стену, медленно вышел Саске. Он подошёл к ним, коротко кивнул и, взяв брата за руку, собирался уходить. Но вдруг, словно вспомнив что-то, его лицо слегка залилось румянцем. Он остановился, сделал шаг и, понизив голос, с заметным смущением спросил: — На шестом месяце… это… возможно? Лекарь, до этого погружённая в свои мысли, на мгновение растерялась. Её лицо выразило неподдельное недоумение: — Простите, что именно? Саске, который с детства отличался застенчивостью, покраснел ещё сильнее. На его лице читалась борьба с собой, но, вздохнув, он всё же выдавил: — Можно ли вступать в интимную...связь? Женщина сразу поняла, о чём идёт речь, и, сохраняя деловой тон, задумчиво ответила: — Из-за неправильного положения плода, я бы советовала воздерживаться, но если быть очень осторожным, близость в шестой месяц, как правило, безопасна… — Спасибо, — перебил её довольный голос Саске. Его лицо озарилось лёгкой улыбкой, и он тут же потянул Итачи за руку, увлекая его за собой. Она растерянно смотрела им вслед, всё ещё переваривая происходящее. Неожиданная мысль заставила её нахмуриться: если омега был брошен своим альфой и избавился от постоянной метки, то зачем ему интересоваться подобными вопросами? Саске, получив желанный ответ от врача, был переполнен нетерпением. Ему хотелось как можно быстрее вернуться домой и заставить брата оставить на нем временную метку. Волнение настолько захватило его, что он не заметил, как лицо Итачи стало бледным, а взгляд приобрёл мрачную сосредоточенность. Лишь когда рука брата резко остановила его шаг, Саске обернулся в замешательстве. Не дав ему времени задать вопросы, Итачи осторожно усадил его на длинный диван в холле. Его движения были осторожными, но в них чувствовалась непривычная для него нерешительность. — Саске, — голос Итачи прозвучал хрипло, словно он боролся с самим собой. Он наклонился, положив голову на колени брата, избегая его взгляда. — Мне нужен только ты, — произнёс он тихо, но в этих словах звучала непреклонность. — Этого достаточно. — Я тоже… мне нужен только ты, брат, — ошеломлённый внезапным признанием, Саске едва мог справиться с переполнявшей его радостью. Он смотрел на Итачи с надеждой, его голос звучал быстро и немного неровно, как будто он боялся, что этот момент окажется иллюзией. Но следующие слова брата обрушили его мир, как гром среди ясного неба: — Поэтому… давай откажемся от детей, хорошо? — голос Итачи был тихим, словно слова давались ему с невероятным трудом. Он не мог заставить себя смотреть в глаза Саске, чувствуя, что его взгляд разобьёт его окончательно. Итачи медленно склонился к округлившемуся животу Саске, прислушиваясь к слабым движениям, которые всё ещё напоминали о новой жизни внутри. Эти дети… Они были ошибкой, случайным результатом сломанной воли и непреодолимого инстинкта. Они не должны были появиться на свет, и каждый день их существования был не даром, а суровым испытанием. Итачи поднял глаза на брата, чьё лицо застыло в смеси ужаса и обиды. Лёд в этих глазах болезненно отражал его собственные чувства. Стиснув дрожащие руки Саске, он прошептал, будто защищаясь не только перед ним, но и перед самим собой: — Она сказала, что это будет слишком тяжело для тебя. Боль, риски… Я могу потерять всё, но только не тебя. — Его голос дрогнул, выдавая скрытую боль, которую он до сих пор пытался заглушить. Саске застыл, словно окоченел от ледяного ветра, внимательно слушая откровения брата. Его лицо, утратившее всякое выражение, выглядело как застывшая маска. Лишь спустя мгновение уголки его губ дрогнули, выдав горечь и тихую боль. — Правда? — прошептал он так, будто боялся, что ответ окажется ещё тяжелее. — Ты действительно так ненавидишь этих детей? Наших детей? — голос Саске звучал тихо, но каждое слово резало, словно нож. Когда-то Саске находил утешение в мысли, что Итачи желает избавиться от ребёнка, ошибочно считая его плодом чужой связи. Но теперь он больше не мог скрываться за этим самообманом. Холодный взгляд, равнодушие к его состоянию и прямые слова брата раз за разом доказывали обратное. Итачи не хотел этого ребёнка. Для него он был лишь бременем, нежелательной ошибкой, от которой нужно избавиться. Невольный шёпот из детства вновь зазвучал в его ушах, напоминая о словах, которые он так долго старался забыть. Его собственная привязанность, казалось, была лишь односторонней иллюзией. Ведь Итачи уже давно сказал ему: родные братья не могут быть вместе, они не могут создать семью. — Ты не хочешь ставить метку. Ты не хочешь этого ребёнка. Брат… — голос дрогнул, но он всё же продолжил: — Ты хочешь начать всё сначала? Или просто разорвать всё окончательно? Он отчаянно жаждал, чтобы Итачи поставил на нём метку. Это было не просто проявлением страсти или зависимости — это была внутренняя потребность, продиктованная страхом. Без метки он чувствовал, что их связь снова станет зыбкой, а брат снова оттолкнёт его, как делал это прежде. Их отношения, переступившие через запретную черту, с самого начала казались случайностью, а не обоюдным выбором. Но в этом страхе у него оставалось утешение — ребёнок, который рос внутри. Это крошечное сердце, бьющееся под его собственной грудной клеткой, было последней связующей нитью. Пока ребёнок был жив, Саске верил, что Итачи не сможет просто закрыть глаза на их связь. Этот ребёнок, думал он, сделает их неразделимыми. Однако слова Итачи разрушили эту иллюзию в одно мгновение. Они словно молния ударили в сердце, разрушая его последние надежды. Внезапно Саске понял: никто, кроме него самого, не хотел этого ребёнка. Для Итачи он был не связующим звеном, а лишь символом ошибок, которые, по мнению брата, никогда не должны были случиться. Итачи побледнел, словно Саске достал его сердце и сжал его в руке. Он медленно выдохнул, горькая улыбка тронула его губы, и он, словно ломая самого себя и обнажая израненную душу, произнёс: — Саске, я разрушил твоё прошлое ради тебя. Пожалуйста, не разрушай своё будущее ради меня. Это того не стоит. Саске, услышав это, поднял на него взгляд, полный отчаяния и гнева. Его голос был тихим, но слова, которые он произнёс, резали, как лезвие: — Брат… ты вырезал целый клан ради меня. Разве этого того «стоило»? Для них понятие правильного и неправильного давно потеряло смысл. В мире, где всё было разрушено, единственным законом оставалась их связь — хрупкая, болезненная, но такая же неизбежная, как биение сердца. Итачи застыл, его лицо утратило привычное спокойствие, губы слегка приоткрылись, но слова так и не сорвались с них. Впервые он почувствовал себя совершенно беспомощным перед своим братом. Логика и здравый смысл твердили ему, что эта связь, начавшаяся столь грязно и отчаянно, не принесёт ничего, кроме боли. Она была болезненной язвой, которой не суждено зажить. Но одно лишь слово — «разорвать» — едва не уничтожило его хрупкое самообладание. Итачи с трудом удержался от того, чтобы окончательно привязать Саске к себе, размывая последнюю границу между реальностью и безумным, всепоглощающим чувством. Внутренний голос нашёптывал, что он больше не тот, кем был прежде. Когда-то Итачи готов был пожертвовать своей жизнью, чтобы обеспечить Саске счастливое будущее. Если бы это случилось в прошлом, он бы без колебаний избавился от этого ребёнка, убедив Саске, что так будет лучше. Он мог бы даже стереть воспоминания, чтобы брат никогда не вспомнил эту ошибку. Но теперь, пройдя через смерть и воскрешение, Итачи почувствовал перемены. Его привычное желание жертвовать собой и контролировать всё вокруг наталкивалось на невидимый барьер, словно его душу заковали в цепи, предупреждая: «Ты делаешь это не ради него, а ради себя. Вся твоя забота — всего лишь иллюзия, оправдывающая твою вину». Итачи не знал, что именно он пережил между жизнью и смертью, но был уверен, что видел что-то, что полностью перевернуло его восприятие. Саске скрывал эту часть истории, и раньше Итачи был готов оставить всё как есть. Но сегодня слова врача разбудили в нём бурю. Как гром среди ясного неба, они обрушились на него, дробя всё, что он считал истиной. Его пальцы, сжимающие руку Саске, непроизвольно сильнее вдавились в нежную кожу, оставляя красные следы. Голос, который обычно звучал спокойно и размеренно, сейчас дрожал, словно от удерживаемого гнева и боли: — Саске, врач сказала, что в первые три месяца беременности тебя жестоко избивали. Что сделала с тобой Коноха после моей смерти? Саске застыл, не ожидая такого вопроса. Его лицо омрачилось, губы плотно сжались, а брови сошлись в угрюмой складке. В этот раз он не стал отмахиваться или резко менять тему, как делал раньше. Итачи, заметив его реакцию, попытался смягчить напряжение. Он медленно опустил голову, осторожно провёл щекой по его пальцам, словно стремясь вернуть Саске чувство защищённости. Его губы едва заметно коснулись ладони, но следом за этим жестом прозвучали слова, холодные и острые, как лезвие: — Расскажи мне, что произошло. Я не прощу тех, кто осмелился причинить тебе боль. Я заставлю их расплачиваться снова и снова, пока они не будут молить о смерти. Голос Итачи звучал тихо и мягко, почти успокаивающе, но его слова несли с собой пугающее обещание, заставляя прохладный холод пробежать по спине. Саске внимательно посмотрел на Итачи. Его взгляд был серьёзен и полон трепета. Он знал: на этот раз Итачи выполнит своё обещание. Это осознание вызвало у него внутренний трепет — смесь страха и… странного возбуждения. Не Коноха, а вся система пяти Каге, весь мир шиноби — он всем бросил вызов. Саске, который мог с холодным сердцем поднять меч против мира после смерти Итачи, теперь превратился в неуверенного и запуганного мальчишку перед своим братом. Он понимал: хотя Коноха больше не имела значения, его выбор неизбежно вступит в конфликт с желаниями Итачи. И даже если он готов поставить всё на кон, он знал — весы склонятся не в его пользу. Он осознавал, что для Итачи жизнь, наполненная миром, всегда будет важнее его личной боли. Саске склонился к брату, обвивая его шею тонкими руками и пытаясь скрыть свои эмоции за натянутой улыбкой. — Ничего. Они не посмели сделать мне ничего серьёзного. Всё это уже в прошлом, и дети в порядке. Разве этого недостаточно? Итачи заметно нахмурился, но вновь не стал настаивать. Он понимал, что Саске уходит от ответа, но тревожная тень уже прочно обосновалась в его сердце, напоминая, что правда остаётся скрытой. Тонкие пальцы Саске осторожно скользнули по лицу брата, мягко очерчивая его черты, а неожиданная, едва заметная улыбка осветила его лицо, заставив Итачи на мгновение застыть. — Я рожу этих детей, — тихо сказал он, его голос звучал твёрдо, несмотря на напряжение, скрытое за словами. — Они сильные. Я тоже справлюсь. Просто доверься мне, брат. Саске сделал шаг назад, мягко взял брата за руку и посмотрел ему в глаза. Его взгляд просил не просто поддержки, а полного принятия. — Пойдём домой.