Безумная одержимость

Как будто в отместку за отцовское равнодушие, дети, которые до этого были удивительно спокойными, на шестом месяце беременности вдруг стали крайне беспокойными, начав ещё больше изводить Саске — точнее, его альфу. Очередной ночью Саске, борясь с внезапно накатившим чувством голода, осторожно перевернулся, стараясь не потревожить брата. Но даже это лёгкое движение разбудило чутко спящего Итачи. Едва приоткрыв глаза, Итачи, словно по привычке, протянул руку, мягко коснулся груди Саске и начал медленно массировать, стараясь успокоить. Его голос, всё ещё немного хриплый от сна, звучал мягко и обволакивающе: — Опять болит? Потерпи немного, я помассирую, и станет легче... Саске, изо всех сил пытавшийся всю ночь сдерживать себя, чтобы не разбудить брата, наконец сдался. Закрыв глаза, он тяжело вздохнул и, почти жалобно, произнёс: — Брат, я хочу маринованных слив. И кислых апельсинов. И ещё кислого компота. И прямо сейчас. — Прямо сейчас? — Итачи медленно поднял голову и посмотрел на часы, висевшие у изножья кровати. Стрелки показывали ровно два часа ночи. С тех пор, как Саске вернулся из больницы, его аппетит стал крайне капризным. Днём он почти ничего не ел, зато ночью внезапно просыпалось неконтролируемое желание поесть, причём всегда чего-то редкого и необычного. И как назло, это желание было неотложным, не терпящим ни минуты задержки. Итачи устало перевёл взгляд на округлившийся живот брата, проводив его молчаливым вздохом. Постоянная нехватка сна давала о себе знать, но он понимал: виноват в этом был не сам Саске, а их ещё не рождённые дети. Эти двое, казалось, чувствовали его прежние сомнения и словно мстили за них, изводя его бесконечными прихотями. Но стоило услышать просьбу брата, как усталость слегка отступила, сменившись тихим облегчением. На этот раз желание Саске не выглядело невыполнимым — всё, что он хотел, было знакомо и вполне достижимо. — Хорошо, подожди немного, — сказал Итачи, быстро надевая одежду и готовясь выйти. Но едва он сделал шаг, как мягкая рука Саске схватила его за запястье. Итачи обернулся и встретил взгляд брата, в котором смешались забота и смущение. — Лучше не надо, — тихо произнёс Саске с ноткой вины в голосе. — Я потерплю, уже не так сильно хочется. Ты ведь почти не спал эти дни... не ходи. Итачи молча вернулся к кровати, опустился на корточки и, слегка нахмурившись, ткнул Саске в лоб пальцем, словно упрекая за такую жертвенность. Затем он наклонился ниже, прижав ухо к округлившемуся животу, будто пытаясь уловить какие-то едва заметные звуки. Его голос стал строгим, но нежным, словно он обращался к маленьким детям: — Вы, двое, ведите себя прилично. Хватит мучить моего Саске. Иначе никаких маринованных слив вам не видать. Саске не выдержал и рассмеялся. Его развеселило то, с какой серьёзностью Итачи говорил с малышами. Он хотел было поддеть брата за эту инфантильность, но неожиданно почувствовал, как всё внутри утихло — малыши перестали пинаться. — Они… послушались тебя, — удивлённо произнёс он, указывая на свой живот. Итачи с лёгкой улыбкой посмотрел на брата. Саске смутился, его восторг показался ему самому слишком наивным, и он поспешил оправдаться: — Ты просто их пугаешь. Даже дети боятся тебя! Итачи не стал возражать. Он лишь слегка наклонился, оставил мягкий поцелуй на его щеке и, поправляя одеяло, спокойно сказал: — Я быстро вернусь.

***

Итачи вернулся меньше чем через час, держа поднос с мисками и кувшином. На одной из тарелок лежали ярко-красные маринованные сливы, каждая из которых выглядела так аппетитно, что невозможно было устоять. Саске, не теряя времени, потянулся за одной и отправил её в рот. Кисло-сладкий вкус мгновенно заполнил его, заставив замереть от удовольствия. Это было настолько вкусно, что он даже не мог поверить. — Где ты это всё нашёл посреди ночи? — удивлённо спросил он, с любопытством глядя на брата. Итачи, спокойно снимая фартук, который всё ещё был повязан вокруг талии, ответил: — Я сделал их сам. Саске широко раскрыл глаза, ошеломлённый услышанным. — Ты… сам? Как это возможно? Ведь это занимает часы, если не больше! Итачи лишь слегка улыбнулся, нежно поправив волосы Саске. — Многое я ещё не умею, — сказал он, — но ради тебя готов научиться всему. Его голос звучал так тепло, что Саске почувствовал, как его сердце растаяло. — Ешь быстрее, — мягко добавил Итачи, — а то твоя тяга к еде опять пройдёт, и ты останешься голодным. Такое случалось не раз и не два. Итачи не раз, бросая всё посреди ночи, спешил приготовить или достать то, чего Саске так отчаянно хотелось. Но стоило блюду оказаться перед ним, как внезапный голод бесследно исчезал. Саске, избегая взгляда брата, с виноватой улыбкой бормотал, что больше не хочет есть. Поначалу, даже не испытывая голода, Саске старался изо всех сил притворяться, что еда доставляет ему удовольствие, только чтобы не огорчить Итачи. Однако каждый кусок давался с трудом, и вскоре его организм начинал протестовать. Саске, мучаясь, возвращал всё обратно, словно выплёвывая даже желчь. После этого Итачи категорически запретил ему насиловать себя, и Саске стал осторожнее: если он не хотел есть, то больше не заставлял себя. Итачи с лёгкой улыбкой наблюдал, как Саске, словно голодный котёнок, с жадностью расправился с тарелкой маринованных слив, а затем с удовольствием съел несколько долек апельсина, запив всё кислым сливовым соком. После этого Саске неспешно прополоскал рот, устроился в постели и, наконец, выглядел совершенно довольным. Увидев брата таким умиротворённым, Итачи почувствовал, как напряжение, накапливающееся последние дни, наконец начало отпускать.

***

Спустя несколько дней Саске пожаловался на боли в спине, и Итачи отправился к лекарю за массажным маслом. Но, добравшись до городка, он обнаружил, что тот словно вымер. Двери и окна домов были наглухо закрыты, улицы опустели. На пути ему попадались лишь согбённые старики, поспешно уводящие своих близких, как будто спасаясь от неминуемого бедствия. Итачи остановил одного из стариков и вежливо спросил, что происходит. Старик тяжело вздохнул, его лицо, испещрённое глубокими морщинами, было полным горечи и отчаяния. — Война началась, — сказал старик с горечью в голосе. — Никто не знает, когда они придут сюда за новобранцами. Вам лучше уходить, пока ещё есть время. Итачи безучастно слушал старика, не проронив ни слова. Тот, бросив последний полный тревоги взгляд, вырвался из его рук и поспешно удалился. Но Итачи остался стоять на месте, словно прикованный, а в его сознании ожили воспоминания о рёве войны. Тени прошлого вновь обрушились на него. Единственное, чего он когда-либо желал, — чтобы Саске рос в мире и покое. Но теперь даже эта простая, казавшаяся такой близкой мечта превратилась в прах. Четвёртая мировая война шиноби началась.

***

Тёплые, заботливые руки Итачи уверенно разминали напряжённые мышцы на спине Саске, снимая накопившуюся за несколько дней боль. Младший начинал клевать носом, ощущая, как усталость покидает тело. Он лениво потянулся, словно довольный котёнок, и, перевернувшись, обнял брата с искренней нежностью. Хотя ребёнка вынашивал Саске, казалось, что вся тяжесть легла на плечи Итачи. Брат старался скрыть свою усталость, но долгие бессонные ночи оставляли свой отпечаток: тень под глазами и вялость в движениях. Саске, чувствуя это, прижался к нему, словно пытаясь передать свою заботу и тепло. Он глубоко вдохнул, уловив тонкий, знакомый запах сладкого саке, который наполнял его умиротворением, словно обволакивал невидимым коконом безопасности. — Саске, скоро время. Мне нужно сделать тебе укол, — произнёс Итачи, с трудом подавляя накатывающую усталость. Его голос звучал тихо и хрипло, веки едва поднимались под тяжестью недосыпа, но забота о брате не позволяла ему расслабиться даже на минуту. Приближающаяся течка Саске вызывала в его душе тревогу. Саске сжалился над Итачи. Мягко уложив брата на кровать, он поправил на нём одеяло и, прикоснувшись ладонью к его горячим векам, нежно закрыл их. — Спи, брат, — твёрдо, но тихо приказал он. Итачи, видимо, был совершенно вымотан. Пробормотав что-то неразборчивое, похожее на «Спокойной ночи», он тут же провалился в глубокий сон. Его дыхание стало ровным, спокойным, наполняя комнату едва уловимым умиротворением. Саске остался рядом, его взгляд скользил по чертам лица брата: длинные ресницы, чуть подрагивающие во сне, и лёгкая тень усталости на лбу. Не сдержавшись, он наклонился и оставил едва заметный поцелуй на щеке Итачи, позволив себе мгновение тёплой близости. Но внезапно сладковатый запах, исходивший от Итачи, усилился, словно прорвав плотину, за которой он был скрыт. Феромоны альфы, которые Итачи обычно тщательно сдерживал, разлились по комнате густой волной, мгновенно окутывая Саске подобно невидимому кокону. Саске почувствовал, как горячая волна накрыла его с головой, лишая возможности сопротивляться. Его тело, уже находившееся на пороге течки, словно вспыхнуло. Этот запах, насыщенный и густой, пробуждал что-то первобытное. Он ощутил, как внизу живота разлилось жаркое тепло, и его нижнее бельё стало влажным и липким, вызывая мучительное ощущение дискомфорта. Осознавая, что ситуация выходит из-под контроля, Саске попытался осторожно высвободиться из объятий брата, чтобы дотянуться до ящика с инъекциями. Однако даже во сне Итачи прижал его ещё крепче, словно не желая отпускать. Саске снова сделал попытку, но брат, как упрямый ребёнок, обхватил его обеими руками, зарывшись лицом в его волосы. На губах Итачи появилась едва заметная, умиротворённая улыбка. — Больно… — простонал он, чувствуя, как его собственное тело предаёт его. Рука Итачи, обвивающая Саске, оказалась прижата прямо к его груди. Наполненная и болезненная плоть была зажата, а твёрдые, воспалённые соски подверглись неосознанному давлению. Саске едва смог сдержать рвущийся из горла крик, но, стиснув зубы, подавил звук, боясь потревожить брата. Его дыхание становилось всё более тяжёлым и прерывистым. Каждый вдох приносил лишь насыщенный, густой аромат альфа-феромонов Итачи, который словно плотное облако окутал комнату. Этот запах одновременно расслаблял и пугал, полностью разрушая последние остатки самоконтроля Саске. Влажная, горячая волна прокатилась по телу, усиливая жар, от которого невозможно было спрятаться. Признаки приближающегося пика течки становились всё более отчётливыми. Его бёдра начали двигаться непроизвольно, а грудь, тесно прижатая к телу брата, отзывалась острой болью, смешанной с неожиданным удовольствием. Каждая секунда усиливала этот мучительный контраст, заставляя его инстинктивно подаваться вперёд, словно ища утешения в близости. В этот момент разум Саске полностью затмился. Он утратил контроль, и тело, подчиняясь лишь примитивным инстинктам, достигло кульминации. Белые капли оставили след на его животе и пропитали простыню, горячая волна наслаждения захлестнула его, но в голове всё гремел единственный вопрос: что теперь? Лёжа в крепких объятиях брата, Саске чувствовал себя опустошённым и беспомощным. Его глаза смотрели в одну точку, дыхание оставалось тяжёлым и неровным. Однако даже этот миг не принёс долгожданного облегчения. Влажность между ног продолжала вызывать беспокойство, а тело, ведомое непрекращающимся жаром, требовало большего. Словно по воле извне, его пальцы скользнули вниз, достигнув входа, который был уже влажным и горячим от смазки. Осторожно проникнув внутрь, он почувствовал, как густая жидкость обильно хлынула на пальцы, стекая на простыню. Жар, стыд, желание и отчаяние смешались в единый вихрь, поглощая его целиком. В отчаянии Саске выгнул спину, тщетно пытаясь унять мучительный жар, вводя пальцы в разгорячённое, дрожащее от напряжения тело. Но каждый жест лишь усиливал внутреннюю пустоту, разжигая желание, которое, казалось, невозможно утолить. Грудь, отяжелевшая от набухшей сладости, отзывалась болью и зудящей тревогой, напоминая о потребности в освобождении, но вместо облегчения тело снова и снова захлёстывала волна неутолённой жажды. Мысль вспыхнула, словно разряд молнии: «Я хочу… чтобы кто-то помог мне… освободил…» Стыд и желание боролись внутри него, пока рассудок окончательно не утратил свою власть. Напряжение росло, а плотно перекрытые каналы лишь усиливали давление, заставляя набухшую плоть пульсировать всё сильнее. Казалось, ещё немного — и грудь не выдержит этой тяжести, готовой вырваться наружу. Объятия Итачи, вместо утешения, становились ещё одним сладким мучением, стягивая его, как путы, не дающие облегчения. Наконец, Итачи, перевернувшись, разомкнул объятия. Он лёг на спину, оставив брату свободу для действий. Саске, воспользовавшись моментом, торопливо перекатился на бок и потянулся к тумбочке. Его пальцы дрожали, когда он открывал ящик и доставал шприц с инъекцией подавителя. На миг он замер, держа иглу у кожи, разрываясь между желанием быть помеченным братом и здравым смыслом. Но мысль о том, что Итачи нуждается в отдыхе, взяла верх. Стиснув зубы, Саске вонзил иглу в мягкую кожу, вводя препарат. Постепенно буря внутри начала стихать. Желание, словно затихший шторм, медленно отступало, оставляя за собой только лёгкое ощущение пустоты. Чувствуя, как усталость накрывает его с головой, Саске тихо устроился рядом с Итачи, прижавшись к его плечу. Мысли, ещё недавно наполненные хаосом страсти и сомнений, теперь затихали, растворяясь в приглушённой тишине. Он закрыл глаза, позволяя себе упасть в глубокий, но всё ещё тревожный сон.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца проникли в комнату, Саске медленно открыл глаза. Он почувствовал облегчение, заметив, что Итачи, наконец, смог выспаться. Но стоило ему чуть пошевелиться, чтобы сесть, как влажное пятно под ним заставило его замереть. Опустив руку вниз, он ощутил, как ткань простыни насквозь пропитана. Его штаны были безнадежно испорчены, пропитанные любовными соками. Стараясь не разбудить брата, Саске осторожно стянул их и бросил на пол. Обнажённое тело тут же почувствовало прохладное утреннее дыхание воздуха. Лёгкий холодок пробежал по коже, заставляя его едва заметно вздрогнуть. Однако, едва осознав, что проснулся, Саске почувствовал, как волны непреодолимого желания вновь начали подниматься внутри него. Его утренний стояк не спадал, а прозрачные капли медленно стекали вниз, оставляя влажный след под округлившимся животом. Он закрыл глаза, стараясь унять нарастающее возбуждение, но правда была очевидна: лекарства больше не действовали. Постоянное использование истощило их эффект. — Брат? — тихо позвал он, легонько толкнув Итачи за плечо. Но тот лишь мирно продолжал спать, его дыхание оставалось ровным и спокойным. Разочарование захлестнуло Саске, но прежде чем он успел обдумать, как достать ещё одну дозу подавителя, Итачи, словно во сне, инстинктивно протянул руку и нежно обнял его за плечи. Его пальцы, движимые бессознательной заботой, начали медленно массировать напряжённую грудь Саске. — Просто немного помассировать… станет легче, — пробормотал Итачи сквозь сон, его голос был низким, хрипловатым, с мягкими нотками утренней слабости. Саске, прекрасно понимая, насколько брат устал от постоянных забот, на миг замер. Но едва длинные пальцы Итачи небрежно скользнули и задели сосок, по его телу пронеслась дрожь. — Ах! — короткий крик сорвался с его губ, и тело, словно от удара молнии, инстинктивно выгнулось. Из влажного, напряжённого входа вырвалась горячая влага, пропитывая простыни, которые и так уже были мокрыми. Когда-то его соски были едва заметными, но теперь, во время беременности, они увеличились, став болезненно чувствительными. Каждый случайный контакт отдавался по телу электрическим импульсом, мгновенно пробуждая невыносимое желание. Саске прикусил губу, пытаясь заглушить свои стоны, и крепко обхватил свой напряжённый член, намереваясь справиться с охватившей его жаждой, пока Итачи ещё спал. Он не хотел, чтобы брат увидел его в таком бесстыдном состоянии. Но, несмотря на усилия, его тело будто жило собственной жизнью. Каждое движение пальцев делало плоть только твёрже, а из влажного прохода не переставала течь прозрачная смазка, оставляя предательские следы на его бедрах. Жажда сжигала его изнутри, разум больше не подчинялся, а тело безжалостно поглощало его последние остатки самоконтроля. Не выдержав, Саске опустился на колени рядом с Итачи, который всё ещё спал, его дыхание было спокойным и ровным. Руки Саске дрожали, когда он осторожно потянулся к одеялу, откидывая его, словно боялся нарушить покой брата. Его пальцы, медленно и нерешительно, прикоснулись к мягкой ткани брюк, чувствуя под ней твёрдую, пульсирующую плоть, которая, казалось, отвечала на каждое его движение. Саске на мгновение замер, его дыхание стало частым и неровным, сердце бешено стучало в груди. Но огонь желания, затмивший разум, подталкивал его вперёд. Он, стараясь не издать ни звука, снял с брата последний слой ткани, обнажив его возбуждённое тело. Перед ним предстало пульсирующее тепло, от которого у него закружилась голова. Облизнув пересохшие губы, Саске, не в силах сопротивляться нахлынувшим эмоциям, медленно потянулся к нему, ощущая, как туман страсти окончательно поглощает его. — Прости… брат… — прошептал Саске, его голос был наполнен одновременно страхом и страстью, словно молитва. Он нерешительно провёл языком по горячей головке, ощущая её плотность и жар, которые вызывали у него смесь ужаса и непостижимого влечения. Саске втянул горячую плоть глубже, пока его дрожащие пальцы не нащупали руку брата. Его дыхание сбивалось от волнения, когда он осторожно поднял эту руку, направляя её к своей груди, где соски, натянутые до предела, жаждали прикосновения. Когда пальцы брата сжались на его болезненно чувствительных сосках, Саске не выдержал — громкий стон, полный удовольствия и облегчения, сорвался с его губ. Его тело дрогнуло, выгибаясь в остром порыве наслаждения, захлестнувшем каждую клеточку его существа. — Пожалуйста… брат… помоги мне… — хрипло выдохнул он, ощущая, как накатывающая волна возбуждения полностью поглощает его. Хрупкая фигура Саске, ослабленная усталостью и болью, сидела верхом на твёрдом, мускулистом торсе брата. Его изогнувшееся тело дрожало, одна рука заботливо поддерживала округлившийся живот, а другая, неуверенно, но настойчиво, скользнула назад, обхватывая горячую, пульсирующую плоть. Медленно и осторожно он направлял её вдоль влажной ложбинки между ягодицами, позволяя головке нежно скользить вдоль чувствительного входа, словно ожидая момент, когда боль уступит место облегчению. Неожиданно из груди Итачи вырвался приглушённый стон, словно отголосок далёкого сна или кошмара. Его брови слегка нахмурились, что заставило Саске замереть в испуге. Но внезапно его рука дрогнула, и горячая плоть, уже прижатая к чувствительному отверстию, резко скользнула внутрь. Этот толчок разорвал тишину, заполняя его изголодавшееся тело до самой глубины. Головка упёрлась в мягкую, податливую ткань у входа, а чувство, одновременно сладостное и мучительное, накрыло Саске, поднимая его на вершину наслаждения. — А-а-а-а-а! — его тело выгнулось дугой, слёзы покатились по щекам, и он издал долгий, полный боли и удовольствия стон. Внутри его головы всё разорвалось белоснежной вспышкой, словно осколки разбитого зеркала, отражающие свет. В пике удовольствия его пальцы судорожно сжались, а ноги непроизвольно подогнулись. Внезапно тонкая струя горячей жидкости выплеснулась, оставляя влажные следы на крепкой груди и животе Итачи. Глядя на своё опустошённое, но наполненное тело, Саске провёл дрожащими пальцами по влажному входу, который, словно живая плоть, жадно обвивался вокруг вторгшегося тепла. На его лице мелькнула улыбка — радостная, но с лёгким оттенком жестокости. Преодолевая дрожь и боль в натруженных мышцах, он начал двигаться, снова и снова погружая плоть брата в себя. Каждое движение отзывалось в теле волной напряжения, но он не останавливался. «Теперь он мне ничего не должен», — промелькнуло у него в голове. Итачи запятнал его, но теперь и он сделал то же самое. Их связь стала порочной, но равной. Саске знал, что их грехи больше не разделяют, а связывают. Отныне они были неразрывно связаны друг с другом, и он принял эту тёмную истину с пугающим смирением. Скользящие движения Саске, сопровождаемые влажными, почти ритмичными звуками, разрезали тишину комнаты, пробуждая Итачи. Его веки дрогнули, глаза медленно открылись, словно он пытался сохранить остатки сладкого сна. Рука его по-прежнему лежала на чём-то мягком и упругом, гораздо приятнее, чем подушка, и гораздо теплее любой ткани. Под пальцами ощущалось еле заметное движение, как лёгкие волны под гладкой поверхностью. Его пальцы машинально сжались, и мгновенный отклик заставил воздух наполниться тихим, но наполненным болью и мольбой стоном: — А-а… Не так сильно… Это больно… Итачи не успел осознать, что происходит, как резкое наслаждение прокатилось по его телу, начиная с нижней части живота и взрываясь где-то в глубине его сознания. Его плоть была заключена в мягкое, влажное тепло, которое обвивалось вокруг него с жадностью, будто утоляя ненасытный голод. Резко вынырнув из сна, он открыл глаза и замер. Картина перед ним была настолько ошеломляющей, что разум, казалось, отказывался её принимать. Перед ним сидел Саске, его тело, казавшееся одновременно хрупким и измождённым, с завораживающей грацией двигалось вверх и вниз. Глаза его были полузакрыты, а губы слегка приоткрыты, позволяя тонкой струйке слюны стекать вниз. Его язык медленно скользнул по губам, добавляя ещё больше чувственности моменту. Саске держался за его бёдра, ритмично поднимаясь и опускаясь. Его грудь, лишь частично прикрытая, двигалась в такт с телом, излучая странную смесь невинности и запретного желания. Итачи, охваченный шок, отдёрнул руку, которая всё ещё лежала на груди Саске, чувствуя, как его пальцы предательски вспоминают мягкость. Он попытался привстать, чтобы остановить это безумие, но Саске, словно почувствовав это, бросил на него упрямый взгляд. Саске, словно бросая вызов, разжал руки, позволяя своему телу полностью опуститься вниз. Глубокий, невольный стон сорвался с губ Итачи, когда его плоть заполнила внутренности Саске до самого основания. Это было невыносимо — жар, влажность, напряжённая теснота, каждое движение словно разжигало огонь. — Нельзя… — прошептал Итачи, его голос дрожал от усилий сдержаться, но его попытки остановить брата тонули в накатывающем наслаждении. Саске не отреагировал, его тело двигалось само по себе, ведомое только инстинктами. Каждый его вздох был глубоким, прерывистым, а взгляд затуманился, будто он больше не принадлежал этой реальности. — Это может навредить ребёнку… — тихо пробормотал Итачи, голос его был полон тревоги, но Саске продолжал. Его движения становились всё более плавными, непрерывными, словно он искал избавления от своего внутреннего огня. Итачи никогда прежде не ощущал себя столь уязвимым перед Саске. Его обычно безупречное самообладание рухнуло, оставив лишь чувство стыда и злости. Он привык к контролю, к точному управлению своими эмоциями и ситуацией, а чувство беспомощности вызывало в нём едва сдерживаемую ярость. Саске же, словно нарочно, умел находить слабые места в его обороне, разрушая её своей дерзостью и упрямством. Это приводило Итачи в замешательство, смешивая любовь, гнев и пробуждённое желание. В расфокусированных глазах Саске мелькнула дерзкая улыбка, полная провокации, а его голос, полный надрывного удовольствия, издевательски прозвучал: — Ха-а… Брат… Ты ведь не хотел их, да? — Саске прерывисто дышал, но в его голосе звучала язвительная издёвка. — А теперь ты боишься, что можешь навредить? Сильный аромат феромонов омеги заполнил сознание Итачи, разрушая последние остатки контроля. Его чувства, обострённые до предела, ясно ощущали, как головка его плоти едва касалась мягкой, бархатистой стенки, отделяющей его от ещё формирующихся детей. Это осознание пронзило его холодным ужасом, парализуя на миг. Мысль о том, что он мог вторгнуться в самое священное пространство — их безопасный мир, — вызвала в нём внутренний страх и вину. В отчаянной попытке освободиться он крепко обхватил податливые, изящно изогнутые бёдра Саске, стараясь оттолкнуть его от себя. Но тело Саске, словно цепляясь за него, не давало шанса на отступление. Горячие, плотно сжимающие мышцы упрямо удерживали его внутри, заставляя каждый миг казаться бесконечным. Итачи вдруг осознал, что Саске даже не использовал защиту. Его лицо исказилось смесью тревоги и ярости. — Саске, сойди с меня, — в его тоне прозвучала стальная твёрдость, которую он редко позволял себе показывать. — Я не могу… не должен кончить внутрь. На лице Саске, затуманенном возбуждением, промелькнула тень обиды. Его дыхание сбилось, а голос, наполненный горечью и лёгким раздражением, едва сдерживая дрожь, прозвучал: — С каких это пор ты… стал так беспокоиться о детях? — В его словах сквозило что-то вроде упрёка, будто он обвинял Итачи в излишней заботе, которой не было раньше. Итачи сразу уловил в словах брата нотки ревности, едва прикрытой и почти болезненной. Он не знал, что стало её причиной, но, движимый инстинктом, мягко обхватил лицо Саске ладонями, словно пытаясь успокоить. Беременность делала его особенно ранимым, даже капризным. Его мысли метались, порой теряя логику и здравый смысл, превращая самые простые чувства в непреодолимые эмоции. — Когда дети появятся на свет… — почти шёпотом произнёс Саске, его голос дрожал от напряжения, — ты всё равно должен любить меня больше всех… Голос постепенно стихал, пока не растворился в напряжённой тишине. Итачи, осознав смысл этих слов, невольно улыбнулся с лёгким облегчением, но одновременно ощутил невыразимую тоску. Он осторожно притянул брата ближе, обнял его за хрупкую шею и прижал к себе, словно стараясь успокоить. Его губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи на шее Саске, и он тихо прошептал: — Это ведь то, что должен был сказать я. — Что? — Саске широко распахнул глаза, его взгляд был полон удивления, словно он не понял слов брата. Но прежде чем он успел ответить, его внимание вновь переключилось на напряжённую грудь, которая невыносимо ныла от боли. Он едва сдерживал сбивчивое дыхание, пока не выдохнул с надрывной мольбой: — Брат… Оно так болит… Пожалуйста, помоги… Саске уже не осознавал, что говорит, его разум словно растворился в чувствах. Он крепко обнял брата, прижимая его ближе, будто пытаясь утонуть в его тепле. В приступе отчаяния он сам поднял грудь, мягко прижимая её к губам брата, словно безмолвно моля об избавлении. Итачи, заметив, как его брат достиг предела, застыл. Его взгляд скользнул по напряжённому, дрожащему телу Саске, в котором смешивались боль, уязвимость и необъяснимая хрупкость. Сердце сжалось. Словно поддавшись порыву, он осторожно коснулся налитой груди, мягко, почти благоговейно обхватив её пальцами. Пальцы Итачи скользнули по упругой коже, и он почувствовал, как Саске задрожал от его прикосновения. Затем он наклонился, медленно коснулся губами покрасневшего, пульсирующего соска. Сначала лёгкое прикосновение, почти невесомое, а затем он сомкнул губы, обнимая чувствительную кожу теплом и нежностью. Когда его зубы осторожно задели напряжённый сосок, Саске громко выдохнул, издав пронзительный, полный страсти стон. Его тело тут же откликнулось: из горячего, сжимающего плоть входа вырвалась тёплая волна смазки. Это было похоже на потайной механизм — стоило Итачи слегка усилить давление зубами, как мышцы внутри Саске непроизвольно сжались, обхватывая его всё сильнее. Мощный всплеск удовольствия пронзил их обоих, и Итачи едва смог удержать контроль над собой. Его губы замерли на мгновение, а затем продолжили свой путь, исследуя напряжённую, чувствительную кожу. Итачи почувствовал, как напряжение Саске начало таять, уступая место облегчению. Плавно усиливая давление, он нежно прикусил сосок, заставляя его раскрыться. — А-а-а… — вырвался полный страсти стон из уст Саске, когда его тело охватили нестерпимые волны удовольствия. Бёдра судорожно обвились вокруг талии Итачи, будто цепляясь за него в поисках спасения, а горячие, влажные спазмы внутри сковали каждую частичку его существа. Итачи, чувствуя, как тело брата содрогается в порыве, не остановился. Его губы продолжали обхватывать чувствительный сосок, нежно втягивая его и настойчиво лаская, пока тот, наконец, не открылся, словно распускающийся бутон. Маленькое отверстие слегка пульсировало, будто преодолевая последние преграды, готовясь выпустить накопленное внутри. — Почти… почти… — выдохнул Саске дрожащим голосом, а его слова прервались громким криком, когда из соска, словно освободившись, хлынула тёплая молочно-белая жидкость. Её сладковатый вкус мягко коснулся губ Итачи. Он почувствовал, как она тёплым потоком наполняет его рот, обволакивая густым, бархатным теплом. Неожиданно молоко хлынуло с новой силой, и Итачи едва успел подавить внезапный кашель. Он на мгновение отпустил сосок, чтобы перевести дыхание, но, заметив растерянный и почти умоляющий взгляд Саске, вновь наклонился, обхватив его губами с прежней жадностью. Его пальцы нежно сжали грудь, ощущая, как внутри всё ещё перекатывается жидкость. Словно голодный ребёнок, Итачи продолжал, его движения были плавными, но настойчивыми. Только когда грудь Саске, наконец, опустела, он с лёгкой неохотой отпустил сосок. Напоследок его зубы мягко сжались на чувствительной коже, оставляя маленький красноватый след. Саске, переживший бурю противоречивых ощущений, был полностью истощён. Правая грудь, наконец, обрела долгожданное облегчение, но левая всё ещё наливалась тяжестью, напоминая о своей неразрешённой боли. Однако он, словно цепляясь за короткий момент ясности, проигнорировал этот дискомфорт. Его пальцы судорожно ухватились за плечо брата, а дыхание сбилось, словно отрывистый шёпот. Словно ища спасения, он наклонился и, слегка дрожа, вцепился зубами в его кожу, оставляя едва заметный след. — Брат… пометь меня, — прошептал он срывающимся голосом, в котором звучала одновременно мольба и страх. Он знал, что в его положении Итачи мог оставить лишь временную метку, но даже краткий миг защищённости казался ему спасительным. Итачи молча посмотрел на хаос в комнате, разбросанные шприцы от подавителей словно кричали о безвыходности ситуации. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как беспомощность сжимает его сердце. Закрыв глаза, он сдался под давлением момента. Хотя он не помнил всех событий прошлого, перед его мысленным взором ярко вспыхивали образы измождённого, почти мёртвого Саске — последствия его собственной слабости и ошибки, когда он впервые пометил брата. Эти воспоминания служили немым напоминанием о том, к чему привело его неконтролируемое желание. Метка означала не только изменение их отношений — от братьев к спутникам жизни. Она несла позор, осуждение общества, и хуже всего — возможность, что Саске станет его жертвой. Он никогда не хотел обрекать брата на такую судьбу. Для Итачи мечта о том, чтобы Саске выжил, даже если он сам погибнет, всегда оставалась приоритетом. Но метка означала бы невозможность отступления. С вечным Мангёкё, который уже пустил корни, Саске мог бы лишиться последнего пути к свободе, если история повторится. «Это всего лишь временная метка», — убеждал он себя, находя оправдание своему мимолётному желанию. Его руки нежно оберегали живот Саске, пока он осторожно двигался, лишь слегка входя в его тело. — Хорошо, — с притворной улыбкой произнёс он, мягко целуя мокрые от пота волосы Саске. Саске раскачивался вперёд-назад, крепко стискивая простыни. Его левая грудь, всё ещё налитая, болезненно тёрлась о ткань, вызывая тревожное сочетание удовольствия и боли. С трудом подавляя смущение, он, чуть задыхаясь, прорычал: — Ха… а-а… брат… левая сторона… всё ещё такая тяжёлая… Итачи, уловив тихую просьбу брата, бережно перевернул Саске на спину, стараясь не причинить ему дискомфорта. Их взгляды пересеклись, но Саске быстро отвёл глаза и прикрыл лицо рукой, его смущение казалось почти осязаемым. Его тело едва заметно подрагивало, а с губ срывались прерывистые, почти неслышные стоны. Его изящная ступня скользнула по твёрдому торсу Итачи, будто одновременно выражая сопротивление и непроизвольное желание. Итачи, чуть улыбнувшись, нежно обхватил тонкую лодыжку, оставил на стройной икре лёгкий, почти незаметный поцелуй и осторожно согнул его ногу, придавая телу Саске позу, открывающую полный доступ. Его движения были удивительно аккуратными, почти трепетными. Когда он проник в его влажное, горячее от желания тело, то действовал мягко и медленно, словно оберегая его от любой возможной боли. Юноша, привыкший к грубым и властным прикосновениям своего старшего брата, ощущал недостаток в той страсти, которая обычно переполняла их. Однако беременность накладывала свои ограничения, и он мог лишь бессознательно сжимать мышцы, пытаясь сильнее обхватить горячую плоть, что проникала в его тело быстрыми, но всё же сдержанными движениями. Но вскоре Саске с тревогой заметил, как внутри его тело начало реагировать на этот ритм. Плоть, проникающая в него, будто отвечала на его призыв, становилась ещё больше, растягивая тесные, чувствительные стенки до предела. Каждый толчок словно выравнивал их изнутри, оставляя на грани боли и удовольствия. Сквозь пульсирующую тяжесть он ощущал выступающие вены, которые, казалось, обжигали своей горячей жизненной силой, добавляя ощущение полной власти, от которой нельзя было сбежать. Разгорячённые внутренности раз за разом поглощали плоть, жадно обхватывая её влажным теплом. Итачи изо всех сил старался сохранить контроль, умышленно ограничивая глубину своих движений — треть длины оставалась снаружи, чтобы не нанести вреда нежному телу брата. Но Саске, словно предчувствуя его осторожность, лёгкими, почти танцующими движениями тела дразнил его, превращая каждый толчок в испытание для самообладания. Смешанные чувства разрывали Итачи — восхищение грацией Саске и досада от невозможности полностью поддаться своим желаниям. Его рука непроизвольно потянулась к налитой левой груди, где напряжённая, чувствительная кожа манила к себе. Кончики пальцев мягко заскользили по её поверхности, не причиняя боли, но вызывая глубокое, электрическое наслаждение. Стоило ему чуть сильнее надавить, как Саске раздал слабый, хриплый стон. Его тело выгнулось, а взгляд затуманился от охватившего его удовольствия. Все барьеры разума и самообладания рухнули, оставив его полностью во власти ощущений. — Брат... Позволь мне.. Его ногти осторожно дразнили набухший сосок, мягко оттягивая нежную кожу вокруг крошечного отверстия. Вскрытая область открывала светло-розовую внутреннюю стенку, словно маленький цветок, раскрывшийся против своей воли. Когда прохладный воздух коснулся этой чувствительной зоны, Саске невольно вздрогнул, ощутив лёгкий озноб внутри. Итачи продолжал неспешно, но настойчиво дразнить его. Его движения были одновременно заботливыми и мучительными, будто намеренно продлевая каждую секунду напряжённого ожидания. Однако он так и не наклонился, чтобы облегчить боль, несмотря на мольбы. — Перестань играться… Ха-а… Пожалуйста… нии-сан , — голос Саске стал надрывным, дрожащим, полный мольбы. Итачи опустил взгляд на младшего брата. Его тело мелко дрожало, словно под напряжением, готовым вот-вот разрядиться. Взгляд брата, затуманенный страстью, казался таким уязвимым. Наклонившись ближе, он тихо спросил: — Чего хочет мой Саске? Юноша уже находился в полубреду, его взгляд был затуманен, а безумное желание затмило его рассудок. Отбросив последние остатки стыда, он выдохнул, почти выкрикнув: — Я хочу… покормить брата грудью.. Итачи мягко провёл рукой по лбу Саске, словно хваля за откровенность, и склонился к его груди. Его губы сомкнулись вокруг оставленного без внимания соска, чувствуя его напряжение и тепло. Не теряя ни мгновения, он начал жадно сосать, одновременно массируя полные, налитые груди своими большими ладонями. Эти движения были одновременно нежными и настойчивыми, но для Саске, чья грудь уже горела от боли и чрезмерной чувствительности, это стало испытанием. Чувствительное тело Саске начало судорожно вздрагивать, словно сломанная кукла, которую окончательно вывели из строя. Руки инстинктивно обвились вокруг головы Итачи, прижимая её к груди, словно в отчаянной попытке удержать его. Итачи не успел отстраниться, когда сладковатая струя резко вырвалась из соска, попав ему на лицо. Густые капли молочной жидкости блестели на его коже и даже украсили несколько прядей его чёрных волос, добавляя этому моменту что-то почти священное и трогательное. Казалось, тело Саске превратилось в неиссякаемый источник, испускающий молочные потоки. В воздухе смешались ароматы терпкого вина, сладкого молока и чего-то глубоко опьяняющего, наполняя комнату густым и тёплым запахом, будто здесь разлили крепкий молочный ликёр. Когда наслаждение достигло своего апогея, Итачи, стиснув зубы, осторожно вышел из Саске. Его руки обхватили гибкие, дрожащие ноги брата, прижимая их к себе. Сделав несколько быстрых движений в тесной ложбинке между бедер, он излился на округлый живот Саске, уже покрытый следами их общей страсти. Его взгляд был прикован к брату, чей облик отражал абсолютное поглощение моментом. Извиваясь в вихре ощущений, Саске казался одновременно сломленным и в то же время невероятно прекрасным. Полностью утратив контроль над собой, Саске обвил его шею, притянув ближе, и силой прижал губы брата к своей шее, где пульсировало тепло. В этом движении была отчаянная мольба, слишком явная, чтобы её не понять. Итачи, почувствовав, как его собственные сомнения и тревога вспыхнули в последний раз, крепче обнял его, позволяя себе поддаться этому моменту. Его зубы мягко, но уверенно прорвали нежную кожу на шее Саске, оставляя знак, который нельзя будет стереть. Горячая кровь окрасила его губы, оставляя металлический привкус, но он не остановился. Напротив, он лишь усилил поцелуй, захватывая губы Саске в диком, почти отчаянном проявлении страсти. Их дыхания слились воедино, как и чувства, переполняющие обоих — горечь, радость, страх и восторг образовали неразрывный вихрь. Саске, лишённый последних сил, лишь крепче прижался к нему, его глаза закрылись, а голос, слабый и дрожащий, еле слышно прошептал: — Брат… я снова твой... Итачи слегка отстранился, посмотрел на него с выражением невыразимой нежности и прошептал в ответ: — Ты всегда был моим. Он наклонился и оставил мягкий, почти священный поцелуй на влажной от пота щеке Саске. Навсегда. В жизни и в смерти.