Безумная одержимость

В начале осени Саске неожиданно погрузился в размышления о жизненных неурядицах. Ещё месяц назад он и представить себе не мог, что на семнадцатый день рождения ему подарят… кур. Да, самых настоящих, упитанных, ленивых несушек. Итачи, с серьёзным видом, словно представляя нечто драгоценное, вывел его во двор и с гордостью открыл клетку. Внутри, среди небрежно набросанных пучков соломы, устроились четыре толстенькие куры. Одна из них, нахохлившись, взглянула на Саске с вызовом. Они долго сверлили друг друга глазами, пока она, высокомерно издав короткое «ку», не отвернулась, демонстративно игнорируя его присутствие Эта курица точно издевается надо мной, — подумал Саске. Его брови дёрнулись, а гнев неожиданно закипел в груди. Курица! Простая курица, а смотрит на меня так, будто я ей что-то должен! — Что это? — раздражённо спросил он, указывая на клетку, хотя ответ был очевиден. Итачи же, казалось, нисколько не смутился. Более того, в его обычно спокойном лице Саске уловил что-то… похожее на ожидание. — Куры, — невозмутимо ответил брат, моргнув с наигранной невинностью. В его глазах читалась странная радость, как у ребёнка, который ждёт похвалы за хорошо проделанную работу. Конечно, куры. Любой трёхлетний ребёнок отличит курицу от утки. — Почему именно куры? — Саске сделал глубокий вдох, стараясь подавить нарастающее раздражение. — Война, — спокойно пояснил Итачи. — Большинство лавок в городе закрылись. Купить яйца сейчас почти невозможно. Саске тяжело вздохнул, вспомнив, как отец говорил, что никто в мире не способен разгадать логику Итачи. Отец, как всегда, оказался прав. — Я купил их у местного охотника, — ответил Итачи с присущей ему невозмутимостью. — Среди них есть лучшая несушка, её мы оставим. Остальных… используем для приготовления супа, — добавил он так же спокойно, как будто говорил о чем-то совершенно обыденном. Куры в клетке, словно поняли, что их участь решена, издали испуганное «ку-кух», встрепенулись и напряжённо уставились на братьев. Их взгляды, казалось, выражали немой протест и недоверие. Саске перевёл взгляд на Итачи. Несмотря на его внешнюю невозмутимость, в глазах брата ясно читалось нетерпеливое ожидание похвалы. Саске на мгновение застыл, не в силах поверить в логику происходящего, но, чувствуя себя побеждённым, решил не сопротивляться: — Брат, ты, как всегда, самый лучший и предусмотрительный. С этого дня жизнь Саске сделала новый виток. Теперь он ежедневно наблюдал, как его брат устраивает настоящие стратегические схватки с курами, которые, несмотря на свою природу, упорно сопротивлялись его гениальности. После недели наблюдений Итачи наконец определил, какая из кур отличается особенной плодовитостью. Она была оставлена в покое, а вот оставшиеся три сразу же оказались в его поле зрения. Однако первый опыт поимки кур оказался не самым успешным: стоило Итачи сунуть руку в курятник, как одна из птиц с громким хлопаньем крыльев вырывалась на свободу и уносилась прочь. Для Саске, который из-за беременности проводил дни в вынужденном спокойствии, это стало настоящим развлечением. Он с ленивым интересом наблюдал, как его обычно невозмутимый брат бегает по двору, изобретая всё новые тактики, чтобы перехитрить несговорчивых птиц. Однажды днём, заметив, как Итачи, покрытый перьями, с невозмутимым видом направляется в кухню, крепко держа в руках пойманную курицу, Саске невольно задумался: не скажется ли такой «воспитательный процесс» на будущем развитии их детей? Седьмой месяц беременности принёс с собой заметные перемены в поведении Итачи. Его обычно непоколебимое спокойствие уступило место странностям и мнительности. Помимо увлечения куроводством, он проявлял беспокойство, временами граничащее с настоящей паранойей. — Саске, а что если… мы не будем их рожать? — почти умоляюще произнёс Итачи, обхватив руками колени брата. Его голос дрожал от подавленности, а щёку он прижимал к небольшому шраму на бедре Саске. — Хорошо, брат, если ты не хочешь, мы не будем этого делать, — спокойно ответил Саске, обнимая голову Итачи и мягко проводя пальцами по его волосам. Его голос звучал так уверенно и нежно, словно убаюкивая беспокойство брата. Это был уже четвёртый раз за день, как Итачи заводил этот разговор, а за неделю — тридцать шестой. Сначала Саске воспринимал слова Итачи всерьёз, полагая, что тот до сих пор не может смириться с тем, что они ожидают малышей — воплощение их запретной связи. Переполненный сомнениями и уязвимостью, которые обострились из-за беременности, он глубоко ранил себя, впервые услышав подобное. Расстроенный и обиженный, он целый день провёл, спрятавшись под одеялом, не желая видеть брата. Но со временем он начал понимать, что эти слова не выражали настоящего намерения Итачи. Это было больше похоже на мантру, которую он повторял, чтобы успокоить себя, попытка справиться с разрывающими его изнутри страхами. В глубине души они оба знали: возвращаться назад уже слишком поздно. Двойня была частью их жизни, частью их судьбы. Саске вспомнил слова лекаря, который уверял, что его тело достаточно выносливо, чтобы справиться с беременностью. Однако его взгляд тут же остановился на Итачи. Брат с каждым днём становился всё более потерянным, подавленным, словно его спокойствие было лишь хрупкой маской, готовой в любой момент дать трещину. И тогда он понял: в тот день в больнице Итачи действительно говорил от сердца. Его брат боялся потерять его так же сильно, как сам Саске боялся когда-то потерять Итачи. Поначалу Саске изо всех сил пытался успокоить брата, рассказывая ему, как можно минимизировать риски: он уверял Итачи, что его здоровье в полном порядке, и заверял, что в случае необходимости ребёнка можно благополучно извлечь через рассечение живота. Но, как оказалось, каждый довод, который он приводил, лишь усугублял беспокойство Итачи. Тревоги брата только нарастали. Его всё чаще одолевали приступы паники, он просыпался ночью в холодном поту, а ощущение слабости стало его постоянным спутником. Саске начал подозревать, что причина могла крыться в разрушительном влиянии Мангёкё Шарингана. Не упустив удобного случая, он решил, что настала пора разобраться. В очередной визит к лекарю Саске настоял на том, чтобы Итачи прошёл полноценное обследование. Когда спустя полчаса лекарь вышла из палаты, Саске преградил ей путь, требовательно глядя прямо в глаза. Женщина, заметив его настойчивость, тяжело вздохнула и развела руками: — У вашего брата обнаружена… сильная тревожность, связанная с беременностью. — Что? — Саске застыл, его глаза расширились от удивления. Он даже начал сомневаться, правильно ли расслышал. Разве это не он вынашивает детей? Женщина продолжила, перечисляя всё, о чём успел расспросить Итачи: — Ваш брат одиннадцать раз интересовался, что делать в случае тяжёлых родов, пять раз уточнял, насколько болезненно будет рассечение живота и возможна ли анестезия, трижды спрашивал, насколько неправильное положение плода и особенности телосложения увеличивают риск, дважды высказывал опасение, что дети лишат его вашего внимания, и даже однажды спросил, возможно ли прерывание на седьмом месяце. Закончив говорить, женщина сделала паузу, глубоко вдохнула и заключила с серьёзным видом: — Это не просто предродовая тревожность. У вашего брата состояние куда серьёзнее, чем у большинства, кого я встречала. Бровь Саске дёрнулась, и он, смущённо убрав руку, которой блокировал ей дорогу, замешкался, нервно почесав себя за ухо. — Ваш брат… действительно искренне привязан к вам, — произнесла она, её уставший взгляд задержался на Саске. Казалось, выражение её лица буквально кричало: «Заберите его и не возвращайте». Тем не менее в её глазах промелькнула тень зависти. — Честно говоря, даже среди пар я редко вижу такую глубокую заботу, как у этого альфы. Саске проигнорировал её похвалу. Тревожность оставалась тревожностью, и если она продолжится, это неминуемо скажется на здоровье Итачи. Его голос прозвучал настойчиво: — Что можно сделать, чтобы облегчить его состояние? Лекарь ненадолго задумалась, затем спокойно ответила: — Соглашайтесь с ним. Просто поддакивайте всему, что он говорит. Саске внезапно всё понял. Спустя две недели испытаний и волнений Саске выработал удивительное спокойствие перед лицом бесконечных тревог и вопросов Итачи. Более того, он освоил искусство соглашаться с братом во всём, что, к его удивлению, приносило неожиданный результат. — Саске, давай не будем рожать, хорошо? — Хорошо. Если ты так решил, значит, так и будет. — После рождения детей я всё равно останусь для тебя самым важным? — Конечно, брат. Ты всегда был и останешься для меня единственным. — У тебя такая гладкая кожа… Разрезать её будет больно. — Да. Поэтому приготовь мне что-нибудь вкусное, чтобы я скорее поправился. — Саске, что бы ты хотел на ужин? — Что угодно. Ты все вкусно готовишь. — … — Без проблем. — Саске, я тоже хочу есть. — Хорошо. Съешь побольше, нии-сан. — Мм... — Подожди... Нет, я имел в виду не грудь! Ах.... И это лишь малая часть подобных сцен. После нескольких дней пристального наблюдения Итачи с тревогой заметил тонкую растяжку, проявившуюся на округлом животе Саске. Едва заметная линия, словно дерзкий вызов, нарушала безупречный порядок, к которому Итачи всегда стремился. Для человека столь педантичного это стало настоящей катастрофой. На следующее утро он отправился в соседний город, преодолев немалое расстояние, чтобы приобрести целую коллекцию кремов, масел и гелей. Вернувшись домой, Итачи тут же тщательно нанёс на живот Саске густой слой лечебной мази, и с тех пор в их комнате на протяжении десяти дней стоял стойкий запах лекарств. Ночь была тёплой и тихой. Под светом яркой луны лёгкий ветерок играл со шторами, наполняя комнату свежестью. Саске лениво зевнул, взглянув на часы у изножья кровати. Они показывали ровно одиннадцать. После ужина, в котором главную роль сыграла каша на курином бульоне, приготовленная Итачи, он уже давно хотел спать. Но его брат, словно не замечая окружающего мира, сидел на краю кровати, погрузившись в толстую книгу под названием «Пособие для будущих родителей». Итачи, казалось, был полностью поглощён чтением, и Саске начинал испытывать лёгкое раздражение. Поколебавшись, Саске осторожно ткнул Итачи локтем в плечо. Тот машинально провёл рукой по его волосам, но даже не отвёл взгляда от страницы. — Ты уже сонный? Ложись, я выключу свет, — спокойно сказал Итачи, не отрываясь от книги. Саске недовольно хмыкнул, обхватил руку брата и прижался к ней, словно стараясь привлечь к себе внимание. — Почему ты не ложишься? — спросил он с ноткой раздражения, в которой, однако, слышались и лёгкий каприз, и скрытая обида. Слово «закончу» заставило Саске насторожиться. До этого он был уверен, что брат просто просматривал книгу, но теперь понял, что тот изучает её столь дотошно, что, скорее всего, уже помнит её наизусть. Это было похоже на подготовку к экзаменам в Академии шиноби, только куда более серьёзную. Когда Итачи закончил очередную страницу, он наконец выключил лампу на прикроватной тумбочке. Но не прошло и мгновения, как его глаза вспыхнули красным светом Шарингана. Саске уставился на него в немом возмущении. . — Брат… ты серьёзно? — пробормотал он, не зная, смеяться ему или злиться. — Кстати, — неожиданно сказал Итачи, наклоняясь, чтобы украдкой поцеловать Саске в лоб, — завтра лекарь снова придёт. Ещё она принесёт кое-какие витамины. — А здесь ведь база Акацуки, нас не обнаружат? — нахмурился Саске, вспомнив, как однажды женщина была практически похищена братом. — Не переживай, — с уверенностью ответил Итачи, вновь углубляясь в чтение. — Я использовал на ней гендзюцу. Для неё это обычный сельский дом. Саске почувствовал лёгкое облегчение, но тут же вспомнил странный разговор Итачи после их последнего осмотра. — «Пожалуйста, подумайте о моём предложении», — звучал голос врача. — «Нет, я просто хочу быть рядом с братом», — спокойно ответил Итачи. На следующее утро его подозрения подтвердились. Вместе с женщиной на пороге появилась её молодая дочь. Девушка, застенчиво опустив глаза, неловко улыбалась, а мать с удовольствием представила её: — Это Итачи-сан и его брат Тидори. А это моя дочь Фудзико. Она осторожно подвела свою дочь ближе, представляя её братьям. Саске, чьё имя уже давно скрывалось под псевдонимом из-за разыскивающих его во всех уголках шиноби, сохранял холодную, отстранённую маску, будто весь разговор его совершенно не касался. Итачи, оставаясь внешне вежливым и доброжелательным, не мог скрыть лёгкой досады из-за очевидной попытки женщины устроить ему свидание. Он отвечал сдержанно и уклончиво, пока не заметил содержимое пакета с лекарствами и добавками. — Пожалуйста, проходите, — тон его голоса тут же изменился, став заметно мягче. Он шагнул вперёд, приглашая гостей внутрь. Холодное равнодушие сменилось почти тёплым приёмом. Итачи бережно извлекал баночки и бутылочки, аккуратно расставляя их на полке. В условиях войны такие добавки и лекарства стали настоящей редкостью, и он мысленно поблагодарил лекаря за заботу о Саске. Тем временем Фудзико нерешительно приблизилась к столу и поставила на него аккуратно упакованный контейнер. — Это сладкие рисовые шарики с саке. Я сама их приготовила… Надеюсь, вам понравится, — неуверенно сказала она, бросая короткий взгляд на Итачи. Итачи слегка кивнул, но в его голосе прозвучали нотки сожаления: — К сожалению, мой брат сейчас беременный, и ему нельзя ничего с алкоголем. Саске с лёгким раздражением поднял бровь, внимательно наблюдая за братом. Разве Итачи действительно не понимает, что десерт предназначен вовсе не для него? Фудзико немного смутилась, но тут же поспешила уточнить: — Если ваш брат не может попробовать, возможно, вы сами захотите? Там всего лишь капля саке, десерт сладкий и очень нежный. Итачи на мгновение замер. Слово «сладкий» эхом отозвалось в его голове, пробуждая забытую тягу. На протяжении всех этих месяцев он избегал сахара, но сейчас горло предательски пересохло от внезапного желания. Словно по привычке, он аккуратно усадил Саске ближе к себе, положив руку ему на плечо, не осознавая, как эта близость выглядит со стороны. Фудзико, наблюдая за ними, почувствовала лёгкое смущение. Она изначально не хотела участвовать в затее матери, считая подобные знакомства бессмысленными. Однако встретив Итачи, она была очарована его сдержанной элегантностью и невозмутимым достоинством. Но с каждой минутой ей становилось всё труднее игнорировать странную атмосферу между братьями. Это была не просто забота старшего. Это было что-то гораздо глубже, словно привязанность на грани одержимости. — Если Тидори-кун захочет, я могу приготовить десерт без саке, — предложила она с неуверенной улыбкой, пытаясь растопить холодный лёд их общения. Саске ответил резко, его голос прозвучал холоднее осеннего ветра: — Не нужно. Взгляд, полный отчуждения и лёгкого презрения, ясно дал понять, что её предложение было лишним. Внутри же Саске злился: почему только его брат мог наслаждаться этими сладкими угощениями? Во время осмотра Фудзико заметила, как Итачи, сохраняя внешнюю спокойную маску, на самом деле был напряжён до предела. Каждый раз, когда её мать касалась живота Саске, его пальцы едва заметно сжимались, а глаза следили за каждым её движением. Казалось, он готов был вмешаться в любой момент, если почувствует угрозу. Саске, напротив, выглядел удивительно невозмутимым. Его спокойствие и уверенность в своём состоянии резко контрастировали с напряжением брата. Когда осмотр завершился, лекарь неожиданно прервала неловкую тишину: — Итачи-сан, что вы думаете о моей дочери? Итачи только что помог Саске проглотить горьковатое травяное снадобье и поднёс ему заранее очищенный кусочек яблока на вилке. Саске недовольно откусил, будто выражая своё молчаливое негодование, но брат невозмутимо убрал вилку, аккуратно вытер его губы мягкой тканью и лишь затем обратил внимание на собеседницу. — Мисс Фудзико — действительно достойная девушка. Очевидно, что она воспитана с большой любовью и заботой, — сказал Итачи с дружелюбной улыбкой, скользнув взглядом по слегка напряжённой девушке. Лицо женщины расплылось в довольной улыбке, но прежде чем она успела сказать хоть слово, Итачи продолжил, сменив тон на чуть более задумчивый: — Ей всего девятнадцать, верно? Такой возраст — самое время проводить больше времени с родными. Когда она выйдет замуж и создаст свою семью, вам, наверное, будет трудно смириться с её отсутствием. Слова Итачи заставили её замолчать, словно задумавшись над его неожиданно глубокими словами. Она перевела взгляд на свою дочь, которая действительно казалась ещё юной и не готовой к таким серьёзным переменам. Материнская привязанность и нежность пересилили изначальную решимость. — Да… Наверное, вы правы. Она ведь ещё ребёнок, — задумчиво проговорила она, словно впервые осознав очевидное. — Я столько лет наблюдала, как она растёт… — Я вас понимаю, — с лёгкой грустью ответил Итачи, его взгляд на миг стал мягче, когда он посмотрел на Саске. — Я тоже видел, как рос мой брат. Такие моменты трудно отпустить. Фудзико, молчавшая всё это время, была ошеломлена. Её мать, которая совсем недавно была полна энтузиазма, так легко сдалась под напором слов этого спокойного и благородного человека. Переведя взгляд на Саске, она встретила его холодные, полные едва скрываемой враждебности глаза. Атмосфера в комнате становилась всё более напряжённой. «Ради спокойствия в мире, может, вам действительно стоит жениться на своём брате?» — мысленно пробормотала Фудзико, чувствуя, как напряжение вокруг буквально давит на неё. Конечно, как бета, она не могла почувствовать распространяющиеся в воздухе густые феромоны Саске с ароматом сливового вина, которыми тот буквально пропитывал пространство, чтобы обозначить свои права. Запах был настолько интенсивным, что база наполнилась насыщенной, чуть приторной сладостью. Когда лекарь услышала упоминание о брате, её любопытство пересилило осторожность. Едва сдерживая волнение, она решила осторожно поинтересоваться: — Наверное, Итачи-сан часто беспокоится за Тидори-куна, особенно в окружении альф? Ведь он ещё совсем юн. Семнадцать лет — и уже беременность… Это ведь так рано. Лицо Итачи мгновенно омрачилось. Словно отголоски боли и вины накрыли его, заставив на миг замкнуться. Когда он наконец ответил, его голос прозвучал глухо, с едва заметной хрипотцой: — Да… мой Сас...Тидори всё ещё ребёнок. В семнадцатилетней жизни Саске существовали три вещи, которые он ненавидел больше всего: видеть на лице Итачи выражение вины, ощущать на себе жалость окружающих и слышать, как его считают наивным ребёнком. И в этот момент все три "грома" разразились одновременно. Огонь вспыхнул в его тёмных глазах, а идеальные дуги его бровей резко выгнулись в ярости. Он чуть не вырвался из объятий брата, решив раз и навсегда выгнать двух гостей, так весело "пляшущих" на его нервах. Но Итачи, погружённый в свои тяжёлые мысли, словно почувствовал, что Саске готов взорваться. Его объятия, мягкие секунду назад, тут же стали крепче, словно нерушимые оковы, оберегающие брата и не позволяющие ему встать. Саске попытался вырваться, но единственным результатом его усилий стал лишь ещё более плотный плен в руках Итачи. Женщина, не замечая гневного блеска в глазах Саске, воспользовалась моментом, чтобы осторожно задать давно волновавший её вопрос: — А кто же является альфой вашего брата? Но Итачи, не успев ответить, вдруг напрягся. В этот самый миг его ворон принёс тревожные вести. Брови Итачи мгновенно сдвинулись, его взгляд стал серьёзным и настороженным. На лице промелькнуло удивление, но вскоре оно сменилось осознанием, будто всё было предсказуемо. Тем временем на поле боя Наруто нанёс решающий удар, разбив маску Тоби. Под ней открылось лицо, заставившее всех замереть от изумления. Через связь с вороном Итачи наблюдал за происходящим, и его глаза расширились. Эта сцена подтвердила его давние подозрения. Ранее он замечал удивительное сходство между техниками Тоби и «Камуи» Какаши, но до сих пор у него не было твёрдых доказательств, чтобы сделать окончательный вывод. Теперь же правда встала перед ним во всей своей очевидности. Тем временем на поле боя Наруто нанёс решающий удар, разбив маску Тоби. Под ней открылось лицо, заставившее всех замереть от изумления. Через связь с вороном Итачи наблюдал за происходящим, и его глаза расширились. Эта сцена подтвердила его давние подозрения. Ранее он замечал удивительное сходство между техниками Тоби и «Камуи» Какаши, но у него не было доказательств, чтобы увериться в своих подозрениях. Тем временем Саске, доведённый до предела вопросами лекаря, резко повернулся к ней, в его голосе звучал лёд: — Лезете не в своё дело. Женщина смущённо потёрла затылок, но не успела ничего ответить, как Итачи неожиданно произнёс низким голосом: — Значит, это он. — Что? — Саске нахмурился, совершенно не понимая, о чём идёт речь. — Учихa Обито, — коротко ответил Итачи, поворачивая к брату встревоженное лицо. Саске на миг застыл, пытаясь осмыслить услышанное. Судя по напряжённому выражению лица Итачи, речь шла о человеке, называвшем себя Мадарой. Однако имя «Обито» вызывало лишь недоумение. Перебирая в памяти всё, что он знал о клане Учиха, Саске не мог вспомнить ни одной детали, связанной с этим именем. Единственное, что ему было известно, — Обито погиб задолго до его рождения, в битве у моста Каннаби. Саске не придавал большого значения личности Обито. Для него личность манипулятора изначально не играла роли. Их союз с этим человеком был основан на холодном расчёте и взаимной выгоде, а значит, он никогда и не доверял ему. Тем временем лекарь, стоявшая неподалёку, всё больше нервничала. Она решила, что стала невольным свидетелем чего-то грандиозного, возможно, какой-то шокирующей семейной тайны. Её обеспокоенный взгляд метался между братьями. Так вот кто тот самый альфа, который бросил бедного омегу! И это… один из Учиха?! — её мысли закрутились вихрем, создавая совершенно неправильную, но, как ей казалось, логичную картину. Она нервно сглотнула, инстинктивно отступив на шаг, словно близость к этим людям могла каким-то образом навлечь на неё беду. Хотя она не была погружена в мир шиноби, слухи о клане Учиха ей были известны. Вокруг этих людей всегда витал ореол опасности. Именно их изгнанники, говорили, развязали эту ужасную войну. — Простите… Нам пора идти. Мы придём на следующую проверку. Схватив свою дочь за руку, она поспешила к выходу, стараясь двигаться так быстро, как это позволяла её вежливость. Ещё несколько секунд — и от них не осталось и следа. Когда гости ушли, Итачи, наконец, вздохнул с облегчением. Обернувшись, он заметил, что Саске демонстративно отвернулся от него, надув щёки, будто выражая свой протест. Это зрелище вызвало у него лёгкую улыбку. Подойдя ближе, он обнял брата, мягко прижимая к себе, и нежно погладил его по волосам. — Саске, убери свои феромоны, пожалуйста, — попросил он с мягкой усмешкой. — Здесь всё пахнет винным уксусом. Саске повернул к нему сердитый взгляд, а спокойное и даже немного лукавое выражение лица Итачи, казалось, только подлило масла в огонь. Не выдержав, он резко толкнул его на кровать, наклонился и, чуть прищурившись, зло укусил за щёку. — Почему ты такой красивый, а? Итачи лишь слегка усмехнулся, не проявляя ни капли раздражения. Он нежно коснулся пальцем носа Саске, словно дразня его, и с притворной обидой ответил: — Если бы я был некрасивым, ты бы меня не любил. — Чушь! — выпалил Саске, возмущённо дернув головой. Его голос звучал всё громче, а в тоне чувствовалась смесь гнева и жалобы. — Ты вкусно готовишь, у тебя королевская осанка, ты умён, талантлив, заботлив… — Голос начал дрожать, становясь всё тише, пока он не добавил с ноткой раздражённой нежности: — Это всё твоя вина. Ты слишком хорош. Вот все и хотят тебя. Каждый второй. В его словах звучала такая откровенная ревность, что Итачи не смог удержаться от улыбки. Он смотрел на него с теплотой, но ничего не говорил, лишь позволял ему выплеснуть эмоции. Саске, видя эту спокойную реакцию, только сильнее рассердился. Не найдя другого способа выразить свои эмоции, он зло укусил Итачи за ухо, резко выдохнув: — Всё из-за тебя! Итачи лишь мысленно вздохнул, подавляя лёгкую улыбку. Если бы он мог, то сказал бы, что причиной для переживаний является сам Саске. Но вместо этого он терпеливо позволял брату выплёскивать злость и даже нашёл удовольствие в его мелких атаках. Спустя несколько минут, дождавшись, пока пыл Саске слегка поутихнет, Итачи мягко притянул его обратно к себе. Прижав губы к его лбу, он тихо проговорил: — Всё, успокойся. Не двигайся так резко, это может навредить малышам. — Опять ты про детей! — воскликнул Саске, едва не взорвавшись от накопившегося раздражения. Теперь его недовольство было направлено не только на Итачи, но и на малышей. Будто услышав его слова, они ответили двумя лёгкими толчками. Саске замер, удивлённо глядя на свой округлившийся живот, словно не верил, что это происходит именно с ним. — Они просто напоминают, чтобы ты был осторожнее, — спокойно пояснил Итачи, как будто только что не услышал бурю негодования. Его голос был ровным и ободряющим, а терпение казалось безграничным. Словно мастер, привыкший утихомиривать сложные порывы, он умел укрощать любую бурю в сердце брата. Почувствовав, что раздражение Саске постепенно улетучивается, Итачи направился к столу. Его взгляд остановился на контейнере с десертом, который уже давно притягивал его внимание. Как только Итачи снял крышку с подноса, сладковатый аромат мгновенно наполнил комнату. Тонкие нотки ферментированного риса смешивались с едва уловимым запахом алкоголя, создавая тёплое, пряное облако. Почувствовав этот соблазнительный запах, Итачи, забыв обо всём на свете, зачерпнул ложкой кусочек десерта и с видимым наслаждением отправил его в рот. Саске, сидя на кровати, хмуро наблюдал за братом. Его взгляд темнел с каждым мгновением. Внутри закипала волна раздражения, щедро приправленная ревностью. Наконец, не выдержав, он глухо пробормотал: — Оно правда настолько вкусное? Итачи, не поднимая глаз, кивнул. Он проглотил ещё один кусочек, почти не замечая негодования брата, и, слегка наклонив голову, мягко сказал: — Очень. Как только ты сможешь это есть, я обязательно приготовлю тебе такое же. Эти слова немного успокоили Саске, и он нехотя смягчился. — Ты упоминал, что тот человек… Тоби… — это Учиха Обито? — начал Саске, решив сменить тему. — Да, — спокойно ответил Итачи, на мгновение оторвавшись от еды. — В тот год, когда он, как считалось, погиб, мать как раз была беременна тобой. Я не ожидал, что он окажется жив. — Лицо Итачи потемнело, когда в памяти всплыли моменты, связанные с Тоби. Сжав ложку так сильно, что металл прогнулся, он продолжил: — Этот долг я обязательно верну. Никто, кто использовал или ранил тебя, не избежит расплаты. Даже я. Саске, заметив, как брат агрессивно набивает рот очередной ложкой десерта, нахмурился. — Брат, ешь помедленнее. Клейкий рис тяжело переваривается, — мягко напомнил он, в его голосе звучало беспокойство. С тех пор, как Итачи вернулся, забота о нём стала для Саске второй натурой. Он воспринимал брата как нечто хрупкое, требующее осторожного обращения. — Не волнуйся… всё в порядке, — ответил Итачи с лёгкой запинкой. Но, несмотря на свои слова, он продолжал есть десерт с пугающей скоростью, словно не мог насытиться. Саске нахмурился ещё сильнее, когда увидел почти пустую миску. Не выдержав, он резко выхватил тарелку из рук брата. — Всё, хватит. Остатки доешь завтра, — строго сказал он. Итачи молча повернулся к нему. Его движения были неуверенными, а взгляд — немного затуманенным. Шатаясь, он неожиданно опустился на пол, но тут же схватился за ноги Саске, цепляясь за него, как ребёнок, лишённый своей любимой игрушки. Его голос звучал жалобно, почти умоляюще: — Отдай… Саске ошеломлённо смотрел на брата, затем перевёл взгляд на тарелку у себя в руках. Постепенно до него начало доходить. Итачи… был пьян.