Безумная одержимость

Саске задумался. Почему феромоны Итачи так насыщены крепким алкоголем, если сам он совершенно не умеет пить? При жизни Итачи всегда контролировал себя — за исключением пристрастия к сладкому, он не был подвержен никаким зависимостям. Саске ни разу не видел его пьяным. Но кто бы мог подумать, что даже несколько шариков с рисовым вином способны его опьянить? — Брат, вставай, на полу холодно. Саске, ощущая лёгкую головную боль, смотрел на потерявшего всякую осмысленность Итачи и уже понимал — пытаться вразумить его бесполезно. Итачи сидел на полу, обвив руками его талию, и с какой-то почти детской привязанностью прижимался ухом к округлившемуся животу, словно вслушиваясь в биение крошечных сердец. В груди Саске потеплело, и многодневное напряжение чуть ослабло. Пусть совсем немного, но, возможно, глубоко в подсознании Итачи тоже ждал появления этих малышей. Однако Саске не успел толком расчувствоваться, как по его животу вдруг скользнуло что-то холодное. Брат с трудом поднял голову — казалось, его шею тянул вниз тяжёлый жернов. Но, несмотря на это, он упрямо кивал, а мягкие, расслабленные пальцы медленно тыкали в округлившийся живот. Голос, хоть и звучал неразборчиво, вдруг обрёл непривычную серьёзность, почти зловещее упрямство, словно он пытался приструнить кого-то: — Мы же договорились… вам… нельзя забирать у меня… Саске… Саске лишь тяжело вздохнул, не зная, то ли рассмеяться, то ли пожурить брата. Аккуратно присев, он опёрся рукой на поясницу, бережно ущипнул Итачи за щёку и заглянул в его затуманенные, поблёскивающие влажной дымкой глаза. С лёгкой насмешкой, но одновременно с мягким укором он прошептал: — Только брат может забрать меня себе. С трудом удерживая Итачи, Саске попытался довести его до кровати. Тот сделал несколько неуверенных шагов, но, едва сел, как его тело обмякло, словно теряя опору, и он мягко соскользнул вниз, обняв его колени. Он тихо потерся щекой о нежную кожу бедра и на мгновение замер, наткнувшись губами на застарелый рубец у самого основания ноги. Итачи поднял голову. Его взгляд был затуманен, но в нём отражался странный, безмолвный вопрос. Несколько секунд он вглядывался в шрам, затем склонился ниже и осторожно, почти благоговейно, коснулся его губами. Контраст грубой ткани зажившей раны и этого нежного прикосновения вызвал в Саске непонятный, тревожный трепет. — Кто… кто обидел моего Саске?.. — пробормотал Итачи, чуть хрипловато, словно сам не до конца осознавая свои слова. Его пальцы нежно обхватили запястье брата, а тёплая щека осторожно прижалась к уродливому следу от ожога. В этом движении было что-то священное, печальное… и непростительно запоздалое. — Скажи мне, хорошо? Я всё исправлю, я накажу их всех… — голос Итачи звучал мягко, почти убаюкивающе, но в этой пьяной ласке проскальзывало что-то навязчивое, болезненно одержимое. Его затуманенное сознание, утратившее способность к самообузданию, цеплялось за единственную мысль, способную ещё удерживать его в реальности. Саске провёл ладонью по его волосам — жестом одновременно заботливым и жестоким — и, сохраняя ласковый тон, прошептал: — А если узнаешь… что ты сможешь сделать, гэгэ? Он прекрасно знал, насколько глубоко Итачи тревожит этот шрам. Знал, что если сказать правду, между ними вырастет ещё одна незримая стена. Они с детства смотрели на мир по-разному — если Итачи стремился изменить его, то Саске лишь искал, как бы не утонуть в нём. И сейчас, вместо трезвого спора, он предпочёл позволить брату утонуть в тёплом, затуманенном сновидении — мире, где не было ни прошлого, ни боли. Итачи поднял на него свои затуманенные глаза, но Саске продолжал, голос его становился всё тише, почти задумчивым: — Если весь мир ополчится против меня… брат, ты правда пойдёшь против него? Это был не столько вопрос, сколько риторическая насмешка, в которой слышалась усталость. Ответ был ясен ещё до того, как слова сорвались с губ. Итачи не то чтобы не мог. Он просто не стал бы. Неожиданная тишина стала для юноши ответом. Его безысходный вопрос растворился в безмолвии. Итачи смотрел перед собой, потерянный, с пылающим румянцем на скулах, словно мысли в его опьянённом разуме внезапно оборвались. То, что мучило его всю жизнь, теперь не имело значения. Не потому, что перед ним стоял сложный выбор, а потому, что сам этот вопрос казался невыносимым. Почему тот, кого он держал в ладонях, кого защищал и лелеял всю жизнь, должен быть осуждён этим миром? Поддавшись капризу, навеянному дурманом, он наклонился и толкнул брата на кровать, заглушая все сомнения яростным поцелуем. Его ладонь бережно поддерживала затылок, пока он прижимал Саске к подушке, но губы взывали к чему-то иному — грубые, требовательные, они впивались, разрывая кожу, смешивая терпкую горечь вина и привкус крови. Как клятва, скреплённая кровью. — Никогда этому не бывать… — шёпот разрывался на горячих губах, растворяясь в сбивчивом дыхании. Слова, предназначенные для Саске, звучали словно заклинание, которое Итачи пытался внушить самому себе. Но на самом деле он лишь отчаянно пытался заглушить страх. Утопить тревогу в близости, в жаре, в шелесте вздымающихся вдохов. Единственный способ удержать реальность от разрушения — глубже вплести их дыхание воедино, спутать язык в чужом вздохе, пока Саске не вспыхнет алым румянцем, пока его пальцы не вцепятся в простыни, пока горячее тело не дрогнет в немом протесте. И когда, запутавшись в этом водовороте, Саске всё-таки отстранился, толкнув его в грудь, в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Мы с тобой равны в искусстве Огненного шара… так почему же моя выносливость всё ещё уступает твоей? — с лёгким вызовом и ленивой насмешкой проворчал Саске, упираясь ладонями в его грудь, но не спеша отпустить тепло. Итачи без слов перехватил его руку, убрал с плеча, осторожно направил за свою шею, будто уговаривая не прерывать момент. А затем уткнулся лицом в его шею и глухо пробормотал, словно капризный ребёнок: — Не даёшь насладиться поцелуями…ты такой шумный. Это был первый раз, когда кто-то назвал его шумным. Саске усмехнулся — обычно его упрекали в высокомерии, но, похоже, Итачи был единственным человеком на свете, который жаловался на его болтливость. Кто бы мог подумать, что пьяный брат окажется таким капризным? Сердце дрогнуло, и он, не удержавшись, решил поддразнить его дальше, наслаждаясь этим редким моментом: — Раз я такой шумный... Брат, ты меня ненавидишь? Итачи не ответил сразу. Вместо этого он неторопливо расстегнул пуговицы на его груди. Свободная одежда тут же сползла с плеч, обнажая плотно перевязанный бинтами торс. Пальцы Итачи осторожно коснулись повязки, и, разматывая её, он медленно покачал головой: — Нет... Я люблю Саске больше всего на свете... Бинты медленно сползали с кожи, открывая влажные следы, пропитавшие ткань, туго обхватывающую соски. Набухшая грудь ныла от тяжести, а давление повязки только усиливало ноющую боль, странно смешиваясь с острой, едва уловимой дрожью. Итачи всегда выступал против того, чтобы он утягивал грудь, но теперь, когда тяжесть стала невыносимой, даже самая лёгкая ткань раздражала чувствительные соски. Каждый шаг, каждое движение вызывало дрожь, словно от лёгкого удара током, полностью лишая его возможности жить нормально. Но Саске, привыкший полагаться только на себя, упорно не хотел перекладывать заботу на брата и продолжал ежедневно стягивать её, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. — Не выношу… жареное мясо… — пробормотал Итачи, словно задумавшись на мгновение, прежде чем в его голосе скользнуло едва заметное отвращение. Саске удивлённо моргнул, но почти сразу на его губах заиграла понимающая улыбка. Конечно… брат с детства не любил мясо, однако… — А-а…! Нн… Брат… Последний слой повязки был сорван с едва заметной грубостью, и напряжённая, туго стянутая грудь мгновенно высвободилась, подрагивая от внезапного освобождения. Покрасневшие соски дрогнули, а из них выступили крошечные, молочно-белые капли, тонким блеском рассыпаясь по чувствительной коже. Итачи наклонился, заключая один из них в губы. Движения его были ленивыми, неторопливыми — словно он пробовал вкус, наслаждался, прежде чем сомкнуть зубы чуть сильнее, вызвав новую горячую струйку, мгновенно затопившую его язык. Саске беспомощно подумал, что, хотя Итачи терпеть не может мясо, молоко, похоже, ему очень даже нравится. Мягкие, чувствительные соски подвергались настойчивым ласкам – брат жадно втягивал их губами, заставляя тёплую жидкость вытекать тонкими струйками, растекаясь по чувствительной коже. Ощущение было странным, но до неприличия приятным. Итачи не ограничивался лишь этим – его язык дразняще терзал крошечное отверстие, вызывая новую волну наслаждения. Саске снова не смог сдержаться – пока брат пил его молоко, его тело отозвалось вспышкой острого удовольствия. Внизу уже разливалась влажная истома, а сладостное напряжение внутри росло, грозясь вскоре вылиться в оргазм. Но именно в этот момент Итачи вдруг замер, словно вспомнив что-то важное. Он поднял голову, и, всё ещё немного затуманенным взглядом, рассеянно пробормотал: — Не выношу… Акацуки… — Что?.. Мм… Брат, не обязательно говорить всё… Голова словно опустела вместе с вытекшим молоком, и Саске потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, о чём вообще говорит Итачи. Его напряжённый член тёрся о твёрдые мышцы живота брата, а пальцы, сжимая спину, оставляли на ней тонкие царапины. Он прижимался к нему крепче, словно цепляясь за тепло, которое казалось единственным якорем в этом раскалённом, туманном мире ощущений. Но Итачи оставался неподвижен. Будто слишком долго держал себя в руках, не позволяя чувствам выйти наружу. Он продолжил безразличным голосом — как если бы просто перечислял факты, не замечая, что происходит между ними. — Не выношу… Тоби… — Не выношу Наруто. — Нару…? — Саске с любопытством приподнялся, вглядываясь в лицо брата. — Я давно хотел спросить… Почему ты вдруг невзлюбил Наруто? Хотя, конечно, он действительно раздражающий болван. Итачи в очередной раз доказал, что спорить с пьяным — пустая трата сил. Все вопросы вскоре утонули в стоне, полном смущения и наслаждения. Когда его правая грудь полностью опустела, напряжение, натянувшее тело, немного ослабло… но ненадолго. Итачи без колебаний склонился к левой, сжимая её в ладони, покрывая медленными, жадными поцелуями, посасывая, пока под кожей не утихли приглушённые всплески напряжения, а последние капли молока не покинули набухшие, чувствительные соски. Тёплая белёсая влага рассыпалась тонкими следами по его груди и округлому животу, оставляя после себя ощущение липкости, жара… и чего-то запретного. — Не выношу… войну… — пробормотал Итачи, не поднимая головы, а затем медленно потянулся к краю его одежды, приподнимая тонкую ткань. На самой грани оргазма внезапная, пронзительная боль вспыхнула в сознании, разливаясь по трещинам внутри, проникая в самое сердце. Резкий, словно удар, всплеск ощущения заставил его сдавленно всхлипнуть. Тело напряглось, дыхание сбилось, а дрожь пробежала по позвоночнику. Он замер, позволяя боли раствориться в горячем, тяжёлом воздухе, затем, с лёгким помутнением в глазах, приоткрыл их. На губах появилась слабая, надломленная улыбка. — Как и следовало ожидать… Как же брат, который так ненавидит войну, взглянет на него… на того, кто её развязал? Он тщетно пытался наполнить треснувшую чашу прозрачной водой, надеясь выдать её за цельный нефрит, но знал — когда вода иссякнет, в его ладонях останутся лишь острые, расколотые осколки. Но в следующий миг голос Итачи вдруг изменился. Он стал низким, глухим, пропитанным мрачной яростью, от которой мороз пробежал по коже. В этой интонации было нечто пугающее… безумное. — Ненавижу… Коноху. Глаза Саске резко распахнулись. — Коноха…? До самого последнего вздоха он бы никогда не поверил, что услышит эти слова из уст брата. Ему вдруг стало трудно дышать. Он не знал, что чувствовать — радость или страх. Только потрясение застыло в его взгляде, не оставляя места ничему другому. Словно в лихорадке, он резко приподнялся, лихорадочно обхватывая шею Итачи, прижимаясь ближе, чувствуя, как сбивается собственное дыхание. Он должен был спросить. Он должен был услышать это снова. — Брат, ты сказал… Коно… а-а-а-а—! Будто желая заставить его замолчать, длинные, сильные пальцы внезапно резко щёлкнули по набухшему соску. Чувствительный бутон, раскрывшийся, как изнемождённый от наслаждения цветок, дрогнул и затрепетал, а неожиданная смесь боли и пронзительного удовольствия отбросила его за грань. Волна ослепительного экстаза пронеслась сквозь тело, и горячая, прозрачная влага хлынула из него, обрушиваясь на дрожащие складки. Но прежде чем он успел хоть как-то прийти в себя, прохладный воздух на миг коснулся его истомлённого входа, и твёрдая головка раздвинула влажные складки. Горячее давление вторглось внутрь, пробивая тугое кольцо, заставляя его сознание рассыпаться в вихре ощущений. В этом хаосе удовольствия, где всё смешивалось — боль, жажда, безумие — в единственном уцелевшем уголке разорванного разума вдруг вспыхнула смутная, отстранённая мысль: Когда Итачи успел надеть презерватив? Его тело сотрясалось от безжалостных, непрекращающихся толчков. Саске судорожно вцепился левой рукой в край кровати, а правой инстинктивно прикрывал округлившийся живот, защищая его от неистовой силы, в которой переплетались безрассудство и желание. Каждый толчок отдавался в чувствительной плоти, заставляя его изогнуться, жадно ловя воздух. Живот подрагивал в такт грубым движениям, и в затуманенном сознании ему даже почудился едва уловимый протест со стороны маленькой жизни внутри. Но даже когда их тела сплелись воедино, ему всё было мало. Чувствительность, доведённая беременностью до предела, распаляла его ещё больше, доводя до жажды, сжигающей изнутри. Он не мог насытиться — требовал больше, глубже, сильнее. Его ноги невольно дрогнули, одна приподнялась, оказываясь на плече мужчины, распахивая его ещё шире. Стоны разрывали горло, сливаясь в сбивчивые, срывающиеся всхлипы, наполненные просьбой: — А-а… сними… ха-а… Не хочу… чтобы между нами была.. ах…! Несмотря на то, что через тонкую пленку он мог ощущать каждую деталь — текстуру кожи и выпирающую жилку, — Саске всё равно невыносимо ненавидел эту преграду. Она словно мешала ему почувствовать настоящее тепло Итачи, создавая между ними невидимую стену, которую он жаждал разрушить. Его левая рука отпустила край кровати, и он, преодолевая смущение, потянулся вниз, огибая округлившиеся бёдра. Там, где их тела соединялись, было влажно и жарко — настолько, что он сам мог ощутить, как подрагивают раскрытые складки входа, нетерпеливо сжимаясь вокруг вторгшегося в него члена. Его пальцы дотронулись до основания, и, сдерживая стыд, он попытался стянуть тонкую пленку, которая казалась ему барьером между их душами. Его движения говорили о стремлении почувствовать своего брата без преград, словно приглашая его проникнуть ещё глубже. Итачи резко перехватил непослушную руку, крепко сжав запястье, и в тот же миг толкнулся глубже, одним резким движением вгоняя себя до самого основания. Глухой, тяжёлый толчок пронзил его изнутри, пробирая до самой сути, оставляя ощущение, будто все границы рухнули разом. Саске вскрикнул, тело выгнулось дугой, а в мозгу вспыхнула белая, слепящая вспышка — неразделимая смесь боли и наслаждения. Тепло растеклось волной, затопляя изнутри, заполняя каждую щель, каждый уголок, захватывая его целиком. — А-а-а…! Ха-а… сли-шком… глубоко… Звук сорвался с губ дрожащим, захлёбывающимся стоном. Глухая, раскалывающая боль вплелась в затапливающий экстаз, пронзая каждую клетку тела. Он дрожал, изогнувшись в напряжённом изгибе, но не мог двинуться — любое, даже самое незначительное движение отдавалось разрядом, вспарывающим изнутри. Он был словно рыба, выброшенная на разделочный стол, беспомощно бьющаяся в разрыве между страхом и накрывающим экстазом, утопая в этой безжалостной пучине до самого дна. Погружённый в туман чувств, Итачи, казалось, на мгновение испугался его бурной реакции. Он замер, тяжело дыша, силясь удержать себя в руках. Но, вопреки нарастающему внутри инстинкту, так и не двинулся дальше. Однако именно эта остановка превратилась в самую мучительную пытку. Саске словно завис в воздухе, оставленный балансировать между несбывшимся наслаждением и разъедающим, терзающим томлением. Он не мог ни вырваться, ни приблизиться к разрядке, застряв на самой грани. Но несмотря на это, его губы тронула слабая, туманная улыбка. — Брат… кажется, ты… хочешь оставить на мне… вечную метку. Всё тело Итачи напряглось. В эту секунду в нём что-то дрогнуло, что-то, что он, возможно, пытался заглушить уже давно. Он не ответил сразу. Вместо этого наклонился, осторожно сжав его щиколотку и коснулся её губами — так бережно, что это почти походило на извинение. Заставляя себя сохранить остатки самообладания, он сдержанно выдохнул и, подавляя рвущееся наружу желание, начал медленно выходить из всё ещё сжимающего тела, стараясь не причинить боли. Голос прозвучал глухо, мягко, почти умоляюще: — Не бойся, Саске… Когда ребёнок родится, метка исчезнет. — Что?.. Мм—! На краткий миг сознание прояснилось, но за этим мгновением тут же последовал сокрушительный удар — волна ужаса, накрывшая его с головой. Слова Итачи, произнесённые так небрежно, в одно мгновение разбили вдребезги всё, что он так отчаянно пытался отрицать. Но он не успел даже осмыслить сказанное — в следующий миг брат снова двинулся, грубо надавив на его ноющее, истерзанное нутро. Оглушающая волна удовольствия пронеслась по телу, сметая последние клочья разума. Перед глазами вспыхнул ослепляющий белый свет, мышцы сжались в болезненной дрожи, и, не в силах больше сдерживаться, он рухнул в расколотую бездну наслаждения. Едва отдышавшись, он без сил упал обратно на постель, ощущая, как тело охватывает опустошение — сладостная слабость смешивалась с растущим страхом и глухой яростью. Дыхание сбивалось, голова гудела, но в следующую секунду его пальцы с силой сомкнулись на горле брата. Он задрожал, не осознавая, что делает, но руки сами тянулись вперёд. Стиснув зубы, он вложил в этот рывок все остатки сил, переворачивая Итачи, вдавливая его в постель. Его голос сорвался на сдавленный, хриплый выдох, полыхая смесью ужаса, злости и непереносимого потрясения: — Что… ты сейчас сказал? Под его пальцами кожа казалась обжигающе горячей, гладкой, но натянутой до предела, словно хрупкая шёлковая ткань, готовая разорваться от малейшего давления. Алкоголь оставил на ней тонкий слой жара, лёгкий румянец, выдававший скрытое напряжение. Итачи сглотнул, его кадык дрогнул под хваткой младшего, заставляя того вздрогнуть, словно от удара тока. В следующее мгновение Саске разжал пальцы. Его рука, ещё мгновение назад сжимающая горло брата, дрожащими пальцами провела по тонкой вене, ощущая подушечками пальцев быстрый, напряжённый пульс. — Прости… Я не… Его голос сбивался, терялся между виной и страхом. Ладони, словно сами по себе, скользнули вверх, охватывая лицо Итачи. Саске приблизился, отчаянно вглядываясь в затуманенные глаза брата, его собственный взгляд вспыхивал алым, затопленный эмоциями. Лишь отчаянное, прерывистое дыхание и срывающийся голос выдавали истинное состояние его души. — Брат… ты всё ещё злишься? Голос был тихим, но в нём звучало нечто надломленное, почти мольба. — Если ты хочешь… заглянуть в мои воспоминания — смотри. Смотри, что угодно… Только, пожалуйста… Его губы дрогнули, но он не смог договорить. Он падал. Как песок, сыплющийся сквозь пальцы, как время, утекающее сквозь трещины разбитой реальности, он неумолимо проваливался в пустоту. Его засасывало в бездну страха — вязкую, ледяную, липкую, пронизывающую каждую клетку тела. Он барахтался, пытался зацепиться, но вокруг были лишь отвесные скалы, холодные, беспощадные, не дающие опоры. А он только скользил всё ниже. Прямо к узкому горлу судьбы, к точке, из которой уже не выбраться. Будто время обернулось вспять, и он вновь оказался там. Перед расколотой надвое каменной плитой. Под беззвёздным небом, где плясал чёрный огонь, пожирая всё живое. Под гулкими раскатами ливня, беспощадно хлеставшего по коже. Под этим проклятым небом, где в последний миг он чувствовал, как угасает последнее тепло Итачи. Боль, разорвавшая его изнутри, была похожа на пожар — неукротимый, пожирающий всё на своём пути, оставляющий после себя только пепел. Она опустошила его, выжгла душу до самого основания. Только бы не снова. Только бы он не оставил его там. В тот день. Тёплая ладонь мягко прижалась к его щеке, ласково и нежно скользнула по коже, словно напоминая, что он рядом. Итачи... его брат улыбнулся, легонько взъерошил его волосы и тихо сказал: — Я не злюсь. Его голос был таким же мягким, как и прикосновение, искажая границу между реальностью и сном. — Я не оставлю тебя, Саске. Поэтому… нам не нужна метка. Смятённый разум не мог собраться воедино, мысли путались, но Итачи, будто намеренно уводя его от размышлений, посмотрел на него с притворной обидой. В его глазах мелькнула тень разочарования, но в голосе звучала лёгкая, почти игривая насмешка: — Хотя я не сержусь, но, знаешь, Саске, ты ведь сам назвал меня сумасшедшим, который изнасиловал собственного брата… Это даже немного обидно. Саске будто обожгло. Кровь в жилах пошла вспять, дыхание на миг перехватило, а сердце сдавило болезненной судорогой. Он вспомнил. Вспомнил всё. Те тёмные, бесконечно долгие дни, когда ненависть была единственным, что держало его на плаву. Когда он выплёскивал на брата всю свою боль, превращая её в слова, острые, как кинжалы. Он проклинал его. Оскорблял. Швырял в него самыми жестокими, самыми ядовитыми словами, на которые только был способен. И теперь, глядя в эти тёмные, слишком спокойные глаза, он вдруг понял: Итачи слышал каждое из них. Каждое. И они, возможно, были для него даже больнее, чем всё остальное. — Нет! Нет, это не так! Он знал, что брат просто шутит. Знал, но это не имело значения. Саске рванулся вперёд, почти в панике осыпая его лицо торопливыми поцелуями, как будто пытаясь заглушить то, что уже было сказано и что он больше не мог взять обратно. Губы с силой прижались к его щеке, затем к виску, к уголку губ, и, наконец, он схватил его лицо ладонями и резко, требовательно припал к губам, впечатывая в них короткий, но настойчивый поцелуй. — Я говорил не о тебе… — выдохнул он, почти задыхаясь. — Брат… я никогда… я не… Но слова не давались. Он не знал, как сказать то, что рвалось из груди, что давило на сердце, что хотелось передать одним-единственным взглядом. Итачи с лёгкой улыбкой сжал пальцами взволнованное лицо младшего, чуть поигрывая с мягкими щеками. — Я знаю. Просто пошутил, отото. Но едва слова успели сорваться с его губ, как по телу пронеслась внезапная, разрывающая дрожь. Его напряжённый, пульсирующий член оказался в тёплой, но всё же чуть прохладной ладони. Итачи вздрогнул. Едва заметное, непроизвольное подрагивание выдало его, но он быстро взял себя в руки. Он приподнял взгляд, и перед ним предстал Саске. Он крепче сжал твёрдую плоть, обхватил её пальцами, чувствуя, как в ней таится напряжение, а затем, медленно, осторожно, но без малейшего сомнения, направил её вниз. Итачи даже не успел сделать вдох. Саске, облизывая пересохшие губы, опустился чуть ниже, и в следующий миг плоть прорвала влажные, ждущие его стенки, погружаясь внутрь плавным, медленным движением. Горячее, тесное пространство с жадной готовностью приняло его, обволакивая каждой складкой. Саске с трудом выдохнул, глаза его затуманились, губы дрогнули, но в этом движении, в этой смелости было нечто большее, чем просто желание. Будто он хотел что-то доказать. Будто хотел, чтобы Итачи понял. И когда его голос сорвался в первый сдавленный стон, он выдохнул: — А-а… я… сам этого хочу… — Да и вообще, это же брат первый меня обманул. Саске пробормотал это негромко, словно недовольно бурча под нос. В его голосе смешались упрямство, лёгкая обида и едва уловимая капризность, будто он сам не мог решить — жалуется или просто дразнит. Он был слишком расслаблен, слишком погружён в этот момент, чтобы следить за своими движениями. И потому, когда его округлые бёдра непроизвольно опустились вниз, он не успел среагировать. Скользкая плоть, без труда прорвавшись сквозь влажные мышцы, врезалась в самое нутро, разрывая напряжённую тесноту, пока не натолкнулась на что-то твёрдое, скрытое в глубине. О нет. Они оба одновременно резко втянули воздух. Тела застыли в напряжённой судороге, дыхание замерло, а взгляды встретились в полном осознании того, что только что произошло. В головах эхом разнеслась одна и та же мысль: Мы… упёрлись в ребёнка. Итачи провёл ладонью по округлившемуся животу, который уже приближался к восьмому месяцу. Не задумываясь, он выпустил поток успокаивающих феромонов, пытаясь утихомирить возмущённое внутри дитя. — Прости... В ответ раздались резкие толчки, будто кто-то изнутри сердито пинался, выражая своё недовольство родителями, слишком увлечёнными друг другом. Итачи тихо вздохнул, чувствуя нарастающую головную боль. Эти двое, похоже, уже сейчас проявляли свой характер — если они ещё не родились, а уже устраивают такие сцены, то какими же упрямыми они вырастут? Саске внезапно замер, его глаза прищурились.Что-то не так. Он медленно поднял взгляд, подозрительно вглядываясь в лицо брата. — Погоди…— голос его прозвучал напряжённо. — А когда ты вообще проснулся?

***

На выжженной земле, среди осаждённого войска, Учиха Обито был полон боевого пыла. Разъярённый Наруто рванулся вперёд, выпуская Расенган, но его удар прошёл сквозь грудь противника, лишь разнеся в щепки огромный валун позади. — Где ты спрятал Саске?! — взревел он, глаза полыхнули гневом. Тем вечером Саске был похищен прямо из тюрьмы. Все двадцать семь охранников, карауливших его, были убиты на месте. Хладнокровно, методично — словно тени, скользящие в ночи, вырезали их одного за другим. Большинство застыло в вечном изумлении, лица застыли, не отразив даже намёка на страх. Они умерли прежде, чем смогли осознать собственную смерть. Но были и другие. Те, кто встретил убийцу лицом к лицу. Они умерли с ужасающими гримасами на лицах, с широко раскрытыми, закатившимися глазами, с рвущимися изо рта кровавыми сгустками. Медики позже установили: они умерли ещё до того, как их горло пронзили кунаем. Их разум сломался прежде, чем тело. Но этого оказалось недостаточно. Над изуродованными трупами виднелись неестественные следы — сломанные под неестественным углом шеи. Кто бы это ни был, он не просто убивал. Он оставлял предупреждение. Наруто видел эти тела собственными глазами, когда прибыл в тюрьму той ночью. И даже он — человек, прошедший сотни сражений, привыкший к крови, — почувствовал, как по спине пробежал холод. Он стоял среди мёртвых тел, и, даже не зная, кто это сделал, он мог почти видеть, в каком состоянии находился убийца в тот момент. Ослеплённый яростью. Безжалостный. Позже медики подтвердили, что, некоторые из охранников подверглись жестоким пыткам с помощью гендзюцу. Их разум был растерзан ещё до того, как их тела ослабли и рухнули на холодные каменные плиты. Никто не говорил это вслух, но они все знали, что это почерк Шарингана. И что странно… Все убитые были охранниками Саске. Исчезновение Саске потрясло всю Коноху, вызвав настоящий переполох. Даже Какаши, кандидат на пост Шестого Хокагэ, оказался под подозрением — ведь у него был Шаринган, а значит, он вполне мог укрыть своего ученика. Но когда Тоби наконец раскрыл своё истинное лицо, Наруто осознал — с самого начала самым очевидным подозреваемым был Обито. Теперь, глядя на него сквозь пыль и гарь сражения, Наруто стиснул кулаки, его голос дрожал от ярости: — Ты использовал Саске, чтобы похитить Восьмихвостого, напал на саммит пяти Каге, заставил его пойти против Конохи… И теперь что? Что ты ещё хочешь с ним сделать? Обито лениво выпрямился, отряхнул пыль с плаща и равнодушно взглянул на Наруто. — Кто знает… — он небрежно потянул за край разодранной ткани, с лёгкостью разрывая её окончательно. Его голос был спокоен, почти ленив, как будто разговор не касался ничего важного. — Но знаешь, я никогда его не обманывал. Он бросил на Наруто короткий, пронизывающий взгляд, в котором промелькнула насмешка. — А вот ты, Наруто… Что ты собираешься делать, если узнаешь правду? Вернуть его в Коноху? — он усмехнулся и продолжил, — Запереть в клетке снова? Тот факт, что Саске сам вернулся в Коноху, действительно выбил его из колеи. Этого не было в планах. Изначально он собирался помочь ему сбежать, а затем насильно пересадить вечный Мангэкё, чтобы не позволить столь мощному союзнику превратиться в бесполезную пешку. Однако он даже не успел организовать побег. Итачи, каким-то чудом восставший из мёртвых, опередил его, первым вырвав Саске из рук Конохи. И когда этот Ворон сам ворвался в штаб-квартиру, чтобы забрать свои глаза, стало ясно — появилась куда более интересная возможность. Только вот… Манипулировать Итачи — задача не из лёгких. Наруто замер. Слова Обито ударили в самую больную точку. Он хотел возразить, но язык словно прилип к нёбу, а гнев, кипевший внутри, вдруг превратился в ледяное напряжение. Глаза сверкнули — в голубой глубине вспыхнул огонь ярости. — Что ты задумал? — голос его был холоден, срывался на рычание. — Ты ведь знаешь… Саске сейчас носит… Слово застряло в горле. Будто он попытался проглотить камень. Сжав кулаки до боли в костяшках, он заставил себя продолжить: — Он носит ребёнка. Он не станет помогать тебе. На мгновение тишина. Но затем… Обито рассмеялся. Не просто усмехнулся — его голос взметнулся, эхом разнесшись по пустому полю битвы, пронзив небо, словно раскат грома. Он поднял голову, вытянул руки, будто делая объявление всему миру. — И что с того? И затем, он произнёс главное: — Раз уж на то пошло, скажу тебе правду. Он шагнул вперёд, и его голос, насыщенный мрачным триумфом, прогремел над полем, разносясь на мили вокруг, словно приговор всему миру: — Саске уже получил вечный Мангэкё Шаринган. Он станет сильнее, чем Мадара. Он поможет мне воплотить Бесконечное Цукиёми. И перевернёт этот мир с ног на голову. Паника вспыхнула мгновенно. Толпа зашумела, люди беспокойно переглядывались, и тысячи шёпотов слились в один гулкий ропот, прокатившийся по полю битвы. Возмущение нарастало, угроза висела в воздухе — достаточно было одной искры, чтобы разжечь хаос. Наруто смотрел на Обито, потрясённый и охваченный гневом. Этот человек… он не просто пытался посеять раздор. Он намеренно толкал людей против Саске, выставляя его врагом. Но зачем? Если он забрал Саске, если использовал его, то почему теперь хотел обречь его на гибель? — Считай, уже восемь месяцев прошло. — Голос Обито был спокоен, но в нём скользнуло хищное удовлетворение. — Похоже, у вас осталось совсем мало времени. Эти слова стали последней каплей. Толпа заволновалась, возбуждённая недовольством, яростью, страхом перед тем, кого они не понимали. И пламя вспыхнуло. — Хватит болтать, ублюдок! Наруто не выдержал. Гнев сжёг всякие сомнения. Игнорируя предостерегающий голос Какаши, он сорвался с места, вихрем поднимаясь в воздух, вложив всю ярость в свой следующий удар. Однако было уже слишком поздно. Лидеры стран, возглавлявшие Альянс шиноби, действовали молниеносно — тысячи воинов стройными рядами отделились от основной армии, готовые к приказу Пяти Кагэ. Наруто замер, потрясённый. Он резко обернулся, его взгляд метнулся к чёрной, плотной массе бойцов, заполнивших пространство под обрывом. Его голос, обычно твёрдый и несгибаемый, теперь дрожал от напряжения: — Почему… почему вы все решили, что Саске обязательно поможет ему?! Да, он силён, но… он может быть и на нашей стороне! Толпа задрожала, точно огромный зверь, всколыхнувшийся от неожиданного удара. Ропот, недовольные выкрики, недоверие вспыхнули мгновенно. Тысячи глаз устремились на него — полные сомнений, возмущения, страха. Он видел, как их взгляды темнеют, как сквозь них проступает неизбежность, и на миг ему показалось, что он стоит перед самой бездной, перед кипящей, пылающей бездной, готовой разорвать всё на своём пути. Наруто судорожно сглотнул, подавляя ярость, и, сжав кулаки, вскинул руку вверх, выкрикивая во всю силу лёгких: — Если Саске будет на нашей стороне, наши шансы на победу увеличатся! Вы не можете просто взять и убить его! Один из шиноби, стоявший ближе к краю обрыва, не сдержался и выкрикнул в ответ: — Ты предлагаешь нам довериться предателю, который убил старейшин своей деревни и напал на саммит пяти Кагэ?! Двое Учиха уже унесли столько жизней, если появится ещё один, мы просто не справимся! Человеческая природа слишком предсказуема. Страх перед неизвестным — самое разрушительное из чувств. Наруто резко отступил назад, ладони вспотели, холодный страх заскользил по спине. Эти люди… Они готовы пожертвовать сильным союзником, лишь бы не столкнуться с возможной угрозой. Множественные голоса слились в один гулкий приговор, каждая новая реплика напоминала камень, брошенный в бездонный колодец. Саске — больше не человек. Он стал угрозой. Чумой. Бедствием, которое нужно уничтожить прежде, чем оно обрушится на мир. В одно мгновение альянс-шиноби решил его судьбу. Он стал врагом, которого надо убить. Позади раздался ясный, чистый голос, принадлежащий Кацую, сидящей на плече Сакуры: — От Пяти Кагэ поступил приказ. Они согласны разделить силы Альянса, чтобы устранить Учиху Саске. Сакура резко вздрогнула. Лицо её побледнело, глаза расширились от ужаса. Она даже не успела остановить Кацую. Слова уже разлетелись по полю битвы. Словно удар грома, это известие разорвало воздух. Сотни, тысячи воинов услышали приказ. Тишина длилась лишь миг, а затем разорвалась новым витком хаоса. А Обито… Он ухмыльнулся. Его губы изогнулись в насмешливой, ядовитой усмешке, в глазах блеснул ядовитый триумф. — Похоже, старикам всё ещё мало. Они пока решили поиграть… а не убить сразу. Наруто, потрясённый, сжался, слова рванулись из его груди невольным криком: — Нет! Это невозможно! Цунаде никогда бы не позволила убить Саске! Гаара тоже… Какаши крепко сжал плечо Наруто, вынуждая его посмотреть вдаль. Наруто похолодел. За линией фронта силы Альянса уже начали отступать. Группы шиноби отделялись от основных войск, но самое тревожное было впереди — в первых рядах двигались представители клана Инузука. Они шли по следу. Они искали Саске. Какаши тихо, но жёстко предупредил: — Цунаде сейчас в коме. Гаара один не может изменить решение Пяти Кагэ. Если ты продолжишь возражать, тебя сочтут соучастником Саске. Глаза Наруто налились красным, он судорожно сжал зубы, окинув взглядом разъярённую толпу. — Так мы просто позволим им убить его?! Какаши не ответил сразу. Лишь похлопал его по плечу, затем быстро сложил печати, создавая точную копию себя. — Мы не можем покинуть поле боя. Но мы можем отправить теневого клона. Недалеко от них раздался голос Сакуры: — Я тоже пойду! Саске-кун сейчас не в лучшей форме, я могу ему помочь! Какаши остановил её, в голосе звучала усталость: — Сейчас каждая пара рук на счету. Медиков не хватает, и твоя чакра нужна здесь, чтобы спасти как можно больше людей. — Да, Сакура, не волнуйся. — Наруто заставил себя улыбнуться, его голос был бодрым, уверенным. — Я и Какаши-сенсей… мы защитим Саске. Но в глубине глаз промелькнула тень сомнения. Сакура колебалась, но потом медленно кивнула. Она медленно кивнула, наблюдая, как он отворачивается, как золотая тень мелькает в порывах осеннего ветра, исчезая в направлении отряда Инузука. Осень… Она вскинула голову, машинально взглянув на потемневшее небо, на порывы холодного ветра, что гнали листья по иссушенной земле. И только тогда осознала. Их лето уже закончилось. И вместе с ним — ушло их детство.

***

Грязь и запёкшаяся кровь цеплялись за подошвы, земля под ногами была влажной, пропитанной следами недавнего сражения. Прошло всего два дня — и они уже настигли место, где недавно был Саске. Маленький городок, затерянный среди холмов, теперь оказался на пути преследователей. Но шиноби не задержались. Они прошли через улицы, устремившись дальше, в лесную чащу, следуя по следу. На безопасном расстоянии за ними наблюдали двое. Они шли осторожно, стараясь не приближаться слишком близко, но, проходя мимо городка, Какаши вдруг резко остановился и, схватив Наруто за плечо, быстро свернул в сторону. — Саске сейчас носит ребёнка. Если он был здесь, то наверняка заходил к медикам. — Его голос звучал приглушённо, но твёрдо. — Мы можем разузнать, и, возможно, найдём его раньше, чем Альянс. Наруто колебался. В его взгляде промелькнули сложные эмоции, но он кивнул. Они осторожно двинулись по улицам. И только тогда осознали, что что-то не так. Вокруг царила гробовая тишина. Город выглядел мертвым. Пустые улицы, заколоченные окна, ни единого человеческого голоса. Будто здесь давно не осталось живых. — Вы… пришли на приём? Тихий, осторожный голос прервал их размышления. Оба резко обернулись. Перед ними стояла женщина в белом халате, с добрым, но настороженным выражением лица. Она колебалась, словно не была уверена, стоит ли вообще говорить с ними. Какаши шагнул вперёд, голос его был ровным, но дружелюбным: — Мы хотели бы узнать… приходил ли сюда недавно один человек? Его зовут Учиха Саске. Он… он беременный омега. При звуке этой фамилии женщина вздрогнула. Её взгляд метнулся от одного к другому, лицо напряглось, и она, казалось, сжалась в себе. — Учиха?.. — она едва слышно пробормотала, будто про себя. Снова Учиха? В её тоне звучало подозрение… и тревога. Наруто тут же вспыхнул, глаза загорелись надеждой, и он схватил женщину за руку, сжимая её в порыве волнения. — Вы видели Учиху?! — его голос дрожал от надежды, смешанной с тревогой. Женщина вздрогнула, на её лице промелькнула тень неприязни. Она слегка отстранилась, покачала головой, и, вздохнув, нехотя ответила: — Я не видела его. Но буквально несколько минут назад сюда приходили люди и спрашивали о том же. Какаши напрягся. Значит, Альянс не только полагался на нюх Инузука. Они тоже догадались искать следы в местных больницах. — И что вы им ответили? — его голос оставался ровным, но настороженным. Женщина выпрямилась, её тон стал твёрдым, почти холодным: — То же самое. Я не видела его. Она посмотрела на них пристально, будто проверяя их реакцию. — Я знаю многих беременных омег, но никого с фамилией Учиха среди них не было. Какаши не сдавался и решил подойти с другой стороны. Его голос оставался спокойным, но в нём звучала едва заметная настойчивость: — А среди них был кто-то, кто пришёл один? Омега, примерно на восьмом месяце беременности? Женщина задумалась. На её лице мелькнула тень сомнения, словно воспоминание было не из приятных. — Не совсем… — медленно протянула она. — Но был один, которого, кажется, бросил его альфа. Наруто почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Что с ним? Как его зовут?! Женщина посмотрела на него пристально, будто решая, стоит ли говорить дальше, а затем всё же ответила: — Я не знаю всех деталей, но его альфа, кажется, носил фамилию Учиха. Наруто резко шагнул вперёд, глаза вспыхнули надеждой: — Вот оно! Как его зовут? Женщина нахмурилась, но всё же произнесла: — Он не Саске. Его зовут… Тидори. Какаши и Наруто переглянулись. Понимание промелькнуло между ними, но вместе с ним вспыхнул ещё больший вопрос. Какого чёрта альфа Саске носит фамилию Учиха? — Где живёт этот Тидори? — Наруто, не теряя времени, поспешно задал вопрос. Женщина указала направление, и он быстро запомнил маршрут. Уже собираясь двинуться дальше, он вдруг заметил, что Какаши не двигается с места. Лицо учителя стало неестественно бледным. В глазах застыло не то потрясение, не то ужас — эмоция, которую Наруто никогда прежде не видел у Какаши. А затем он заговорил. Но его голос, всегда спокойный и невозмутимый, теперь дрожал. — Вы… знаете, как зовут его альфу? Наруто замер. Что?.. Он тоже чувствовал, что в этой истории что-то не так. Но неужели это так важно сейчас?! Почему Какаши вдруг зациклился на личности альфы? Ведь ещё тогда, когда они вели Саске обратно в Коноху, этот вопрос не раз поднимался. Но Саске всегда отмалчивался. Его лицо оставалось холодным, отстранённым, но в его молчании была какая-то застывшая боль. Неизгладимый след. Им не нужно было спрашивать. Им было достаточно понять. Именно поэтому они молча избегали этой темы, не желая задевать его раны. Женщина долго перебирала в памяти, её брови хмурились в напряжённом раздумье. — Оби.. Какаши похолодел. — Обито. — Да-да, именно! Учиха Обито. В её голосе скользнула открытая жалость, а вздох, с которым она произнесла следующее, был полон сожаления. — Такой красивый омега… а его просто выбросили. Уже восемь месяцев носит ребёнка, и этот альфа даже не появился ни разу. Наруто замер, его зрачки расширились, он не верил своим ушам. — Что… ты сейчас сказала? — его голос сорвался, дрогнул от шока и гнева, — Ты сказала… Учиха Обито?! Мозг отказывался это принимать. Но тело уже реагировало. Гнев взорвался внутри, пронзая каждую клетку. Наруто размахнулся и с яростью врезал кулаком в стену, пробивая твёрдый камень насквозь. Звук удара разнёсся по пустым коридорам, но он едва слышал его сквозь оглушающий шум крови в ушах. — Этот ублюдок…! Слова сорвались сквозь стиснутые зубы, пропитанные яростью и отвращением. — Ему было мало того, что он сбил Саске с пути… он ещё посягнул… — голос Наруто дрожал от ярости. Он стиснул кулаки, пламя гнева бушевало в груди, почти ослепляя. — Какаши-сенсей, похоже, мы были правы. Это действительно Обито похитил Саске и спрятал его. Нам нужно… Слова срывались с его губ, но вдруг голос начал стихать. Его гнев, только что рвавшийся наружу, угасал. Он увидел лицо Какаши. Словно обожжённый изнутри, Какаши стоял неподвижно, плечи напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Глаза… Его красный Шаринган будто плакал кровавыми слезами. А взгляд — потерянный, разбитый, пропитанный болью. Наруто не смог продолжить. Он не мог произнести ни слова. А Какаши, словно механически, сдавленным голосом произнёс: — Спасибо за информацию. Он едва справлялся с эмоциями, с трудом скрывая то, что сейчас разрывалось внутри. Но всё же нашёл в себе силы спросить: — Вы… рассказывали об этом тем людям? Женщина, словно не придавая значения разговору, кивнула. — Нам нужно спешить. Какаши бросил на Наруто быстрый, но пустой взгляд, после чего медленно направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, вязкими, будто каждое движение давалось с трудом. Спина сутулилась, плечи дрожали, а весь его силуэт…Он напоминал осенний лист, обессиленный, готовый сорваться с ветки. Наруто не стал задерживаться. Он молча шагнул за ним, взлетая в крону деревьев, скрываясь в лесной тени.

***

На поле битвы, среди пепла и разрушений, Какаши вдруг остановился. Медленно поднял голову. И их взгляды встретились. Годы пронеслись между ними, выжгли пропасть, из которой уже не выбраться. Человек, которого он знал всю свою жизнь. Обито. И в этот момент всё стихло. В глазах Какаши не осталось ни вспышки злости, ни даже ярости. Только пустота. Глубокая, чёрная, как омертвевшее море. Его красный Шаринган горел кровавым светом, а голос, когда он заговорил, был ровным, но дрожащим. Словно в этой дрожи отражались все годы утраты. — Обито… Я никогда не думал…, — он сглотнул, с трудом сдерживая эмоции, — Что ты станешь… таким. Когда Какаши узнал правду об Тоди, он испытал шок и боль, но сейчас... в его голосе звучало нечто гораздо страшнее — разочарование. Тяжёлое, удушающее, не оставляющее места даже злости. На мгновение это заставило Обито дрогнуть, но он тут же взял себя в руки, выпрямился и заговорил ровным, почти ленивым голосом: — Какаши, сейчас уже бессмысленно об этом говорить. Но Какаши не слушал. — Ты посмел тронуть моего ученика. Голос его дрожал, но в нём звучало не просто обвинение — омерзение. — Саске тогда было всего шестнадцать! Как ты мог…! Обито на миг замер, но быстро вернул себе обычное хладнокровие. Он усмехнулся, в голосе прозвучала показная небрежность: — Тронуть? Не преувеличивай, Какаши. Он склонил голову, будто бы с ленивой насмешкой. — Я всего лишь рассказал ему правду об Итачи. Всё, что он сделал потом — было его собственным выбором. Где же здесь моя вина? Обито наблюдал. Он ждал реакции. И внутри уже начинал сомневаться. Какаши знал об этом давно. Знал, что он рассказал Саске правду, знал, чем это закончилось. Так почему именно сейчас он заговорил об этом с таким бешенством? — Ты все прекрасно понимаешь! Какаши больше не сдерживал себя. Прежнее чувство вины, преследовавшее его годами, замёрзло, превратившись в сталь. Его голос стал твёрдым, холодным, в нём исчезли колебания. А затем он перешёл в атаку. Долгое время он только защищался, но теперь, размахивая кунаем, бросился вперёд. В тот миг, когда их плечи скользнули друг мимо друга, он тихо, почти шёпотом, бросил: — Твой ребёнок скоро родится. Не собираешься на него взглянуть? Обито застыл. Словно удар грома, эта фраза поразила его в самое сердце. На мгновение он потерял концентрацию, и кунай Какаши едва не впился в его плечо. Только в последний момент он смог разорвать расстояние, используя Камуй, и отпрянуть назад. Но его лицо изменилось. Голос, всегда пропитанный насмешливым спокойствием, сорвался. В нём прозвучало недоумение, замешательство… даже тревога. — Ребёнок?.. Глухо, как эхо, словно он пытался осмыслить это слово. — Ты несёшь чушь. У меня… нет никакого ребёнка. — Очень скоро он у тебя появится.. Какаши видел, как Обито отказывается признавать правду, и это лишь усиливало тяжесть в его сердце. Лицо его напряглось, но он не дал эмоциям взять верх. Резко сложив печати, он вызвал каменные оковы, мгновенно сковавшие тело противника. Обито не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, позволяя земле охватить его, и даже сейчас его лицо оставалось холодным, с оттенком презрения. Но в голосе…В голосе появилось нечто новое. Нечто раздражённое, взволнованное, тревожное. Будто он только что очнулся от долгого кошмара. — Ты что, говоришь о Саске?.. Он замер, словно сражаясь с собственными мыслями, а затем сухо фыркнул, его брови слегка дрогнули. — Это абсурд! Чушь. Он даже мысленно о таком помыслить не мог! Даже если бы теоретически он посмел тронуть Саске, пусть даже случайно, Саске гнался бы за ним до конца его дней. А если бы узнал Итачи… Тот бы вылез из собственной могилы и разорвал его на куски. Обито чувствовал себя несправедливо обвинённым. Он сам узнал о беременности всего несколько дней назад! Саске скрыл это от него, даже во время саммита пяти Кагэ. Может быть, потому что боялся, что он причинит вред ребёнку? Абсурд! Он слишком долго и тщательно строил эту игру, слишком много сил вложил в Саске. Каким идиотом надо быть, чтобы самому уничтожить свою самую ценную пешку? И всё же, несмотря на гнев и смятение, голос Какаши оставался твёрдым. — Тот Обито, которого я знал…не был таким. Какаши выглядел сломленным. В его глазах не осталось ни гнева, ни борьбы — только серый, выцветший пепел разочарования. И Обито… Не испытал удовлетворения. Он не думал о том, чтобы использовать это в свою пользу. Вместо этого внутри поднялось что-то странное. Что-то неправильное. Глухая, давящая тревога, превращающаяся в беспокойство, которое он не мог объяснить. И хуже всего было то, что он хотел объясниться. Что за бред?! С какой стати?! Он не должен оправдываться. Ему нечего оправдывать. Но внутри всё равно вскипело возмущение, будто ему по-настоящему обидно. Как тогда. Как в детстве, когда он не мог сдерживать слёзы, потому что его всё время не понимали. Ещё немного — и Какаши увидел бы, как его едва не трясёт от возмущения. — Какаши! — рявкнул он, и голос его сорвался на резкое, нервное дыхание. — Я сказал, что это не мой ребёнок! Хотите — верьте, хотите — нет! Слова сорвались с губ, прежде чем он успел осознать их. И только сказав их, он понял, как это прозвучало. В гнетущей тишине, среди напряжённого противостояния, его резкий возглас прозвучал не как уверенное опровержение… А как капризное упрямство обиженного ребёнка. Как слабая, отчаянная попытка отвергнуть обвинение, вместо того чтобы разбить его в прах. Обито почувствовал жаркий укол раздражения. Но от чего именно? От того, что он не смог сказать это иначе? Или от того, что Какаши всё ещё смотрел на него так — с этой застывшей яростью, с этим ледяным осуждением, как будто его слова ничего не изменили? Два взгляда встретились, как скрещённые клинки. Две пары глаз — негодование против злости, воспоминания против настоящего, прошлое против будущего. Но прежде чем они успели заговорить снова… В воздухе раздался другой голос. Глубокий. Тихий. Но в этой тихой ленивости скрывалась такая весомость, что оба, как по команде, замерли. — Обито, ты собираешься медлить ещё дольше? Обито вздрогнул. Резко оторвал взгляд от Какаши, словно только сейчас вспомнил, что они здесь не одни. Рядом, словно материализовавшись из пустоты, стоял Мадара. Его взгляд был холодным и оценивающим, а поза — расслабленной, но в этом спокойствии скрывалась угроза. Обито на миг промолчал, затем подавил раздражение и с каменным лицом коротко кивнул. Он поднял голову, устремив взгляд к далёкому горизонту, где среди густых крон пробивался свет. Солнце ненадолго прорвалось сквозь облака, но вскоре снова исчезло, поглощённое серым мраком. Небо окрасилось в тусклый свинцовый оттенок, вечерний свет лениво растекался по краям, но в этом блеклом свечении таилось нечто неумолимое, недоброе. Предвестие грядущей бури. Обито довольно усмехнулся. Он уже одержал победу в этом бою. Всё, что оставалось — просто наблюдать, как рушатся последние сомнения. Он уже знал: Итачи. Раз уж судьба даровала тебе шанс всё исправить… Ты должен открыть глаза и увидеть. Как этот мир отблагодарил тебя за твою жертву.