Безумная одержимость

Зимние цикады воспевали лето. Голубое небо разлито, как глазурь, а сквозь густые кроны деревьев пробиваются обрывки облаков. Юноша разбрасывал кукурузные зёрна на балконе, и птицы, слетаясь небольшими стайками, усаживались на квадратные плитки, складывая крылья и осторожно клюя корм, словно фигуры на шахматной доске. Он наблюдал за этой партией, полностью погружённый в игру, и даже не замечал, как его пальцы, покоящиеся на оконной раме, окоченели от холода. Лишь когда к его спине прижалось знакомое тёплое тело, а сильные руки сомкнулись вокруг плеч, окружая его в мягком кольце, он очнулся. Длинные, точёные пальцы бережно обхватили его замёрзшие руки, поднесли к губам, согревая тёплым дыханием. Ладони, скользя по коже, стирали зимнюю стужу, оставляя после себя лишь уютное, живое тепло. — Что ты там так внимательно разглядываешь? — В голосе мужчины звучала мягкая улыбка с оттенком любопытства. Он слегка наклонился, глядя в окно, и в этот момент чёрный ворон опустился на подоконник, спугнув целую стайку воробьёв. Видя, как его импровизированная шахматная партия разрушена, Саске недовольно толкнул старшего брата локтем, одновременно сердясь и смеясь: — Всё из-за тебя, брат! Ты их распугал, и теперь мне не на что смотреть! — Смотри на меня, — совершенно невозмутимо ответил Итачи и, словно подтверждая свои слова, лёгким движением коснулся губами кончика его уха. Саске прекрасно знал: его брат способен приревновать даже к воробьям. Он едва заметно приподнял бровь, но промолчал. Итачи, словно не замечая его реакции, снова тёплыми ладонями согрел его окоченевшие пальцы, прежде чем мягко потянуть его к столу и усадить. Затем он снял верхнее одеяние и небрежно перекинул его через вешалку. — А онигири ты хоть поел? Саске кивнул, украдкой разглядывая брата. Судя по его охотничьему облачению, Итачи с самого утра ушёл в лес. На стене висел его лук, покрытый инеем, а у порога, прибитая к доске, трепетала едва дышащая дикая кроличья туша. Саске с детства знал, что у брата безупречная меткость. Только вот теперь, когда зима вступила в свои права, дичь в лесу встречалась всё реже. Найти добычу, наверное, стало гораздо сложнее. — Брат, нам пора уходить отсюда, — тихо сказал Саске. Итачи никогда не говорил этого вслух, но Саске понимал: с приходом зимы оставаться здесь становилось всё сложнее. Рука Итачи, державшая кувшин, на мгновение замерла, но он тут же мягко улыбнулся: — Не волнуйся. Ещё раньше, когда я был в деревне дождя, я приобрёл для тебя дом. Сейчас не самое подходящее время для дороги, но как только малыши появятся на свет, мы все вместе переберёмся туда. — Дом? Для меня? — Саске удивлённо поднял взгляд. Мысли Итачи были бездонной бездной — стоило ему подумать, что он наконец понял брата, как внезапно обнаруживалось, что перед ним снова зияет тёмная, необъятная глубина. Итачи, кажется, не считал это чем-то особенным. Его голос звучал ровно, спокойно — словно он рассказывал о чём-то повседневном, не стоящем волнений: — Ещё при жизни я думал, что ты можешь не захотеть возвращаться в Коноху. Поэтому я позаботился о том, чтобы у тебя было куда идти. После моей смерти дом перешёл бы к тебе — как наследие клана, оставленное нашими родителями. — Почему именно деревня Дождя? — Саске всё ещё не мог до конца осознать, что брат подготовился даже к такому исходу. — Она нейтральна и изолирована от остального мира, — спокойно пояснил Итачи. — Если ты когда-нибудь потеряешь защиту Конохи и захочешь исчезнуть для всего мира, там тебе никто не сможет навредить. Саске молча слушал, ощущая, как в груди поднимается горькая волна. Итачи предусмотрел всё до мельчайших деталей, так тщательно устранив собственное присутствие из этой истории, что Саске мог бы никогда не узнать правды. Если бы всё пошло по задуманному братом плану, он, скорее всего, лишь благодарил бы родителей за их дальновидность… и с ещё большей яростью ненавидел бы Итачи за их смерть. Его брат предпочёл быть не сияющей короной на его голове, а невидимой тропой под ногами — той, что неслышно прокладывает путь сквозь ледяные ветра. Он был опорой, не требующей благодарности, посохом, который незримо подставлял плечо в моменты, когда шаги становились неуверенными, а путь впереди — туманным и непроглядным. Эта любовь зародилась раньше, чем он сам сделал первый вдох, став вечной тенью за его спиной. Она простиралась за пределы времени, распахивалась шире самого неба, заполняя собой каждую трещину в пространстве. Она длилась дольше самой радости и затаивалась в глубинах боли, подобно течению под гладью замёрзшей реки — незримая, но неизменно живая. Даже если эта любовь терзала его, словно когти, впившиеся в сердце, даже если она жгла, как раскалённое железо, он не мог осудить брата, не мог отвергнуть эту любовь. Потому что за ней стоял человек, который выбрал боль вместо покоя, тишину вместо слов, и его — вместо всего остального. Человек, который любил так, будто ничего другого в этом мире не существовало. Саске с трудом проглотил подступивший к горлу комок, заставляя себя не поддаваться нахлынувшим чувствам. Придерживая живот ладонью, он нарочито бодрым тоном сказал: — Значит, придётся докупить детскую кроватку и колыбель. Не стоит обделять и их, — он кивнул на свой округлившийся живот. Итачи на мгновение застыл, его лицо вдруг померкло, а взгляд затуманился, будто он не знал, стоит ли говорить. В конце концов, он отвёл глаза и, чуть замявшись, тихо признался: — Не нужно… Когда я покупал тот дом, я уже подготовил детскую комнату. — Что? — Саске удивлённо моргнул, затем его брови слегка сдвинулись, выдавая смутное недоумение. — Почему? Сколько ещё вещей Итачи предусмотрел заранее? Сколько ещё решений принял за него, даже не спросив? Итачи долго молчал. В глубине его чёрных глаз мелькнула едва уловимая тень горечи, а когда он наконец заговорил, его обычно ясный голос прозвучал непривычно напряжённо, — словно натянутую струну взяли за середину: — Я думал, ты, как и все альфы, со временем найдёшь себе омегу. У вас появятся дети… Это казалось естественным. Поэтому я просто хотел заранее позаботиться — чтобы, когда настанет время, тебе не пришлось думать об этом самому. Саске приоткрыл рот, но слова застряли в горле, словно его голосовые связки преградила тяжёлая глыба. Итачи был слишком предусмотрителен, слишком заботлив — до той степени, что это начинало раздражать. С самого начала брат будто бы направлял его по пути, который неизбежно вёл к жизни с кем-то другим. Не с ним. Казалось, он давно принял решение — отпустить, уступить. Возможно, он никогда не рассматривал другого исхода. Даже вечная метка, оставленная в том холодном, тёмном гроте… Разве она была его осознанным выбором? Или всего лишь неизбежной случайностью, следствием обстоятельств, а не желания? Но стоило вспомнить ту безумную одержимость, с которой Итачи опекал его во время слепоты, как Саске вновь начинал сомневаться. Брат всегда был человеком проницательным, видевшим суть вещей, но при этом — удивительно противоречивым, словно не желающим заглянуть в собственное сердце. Саске же не был из тех, кто говорит намёками, посему он без подготовки, выпалил: — Даже если бы я был альфой, ты смог бы смириться с тем, что у меня будут дети от другого? Итачи напрягся, еле заметно сжав челюсти, и в его глазах мелькнула хищная, едва скрываемая ярость, словно в мыслях он уже разорвал неведомого «другого» на куски. Однако голос остался ровным, без единой дрожи. — Я думал об этом с пяти лет. Саске вскинул брови: — С пяти? Не слишком ли рано? — Потому что, — тихо начал Итачи, взгляд его словно угас на миг, устремляясь в куда-то далёкое прошлое, — когда мать была беременна тобой чуть больше пяти месяцев, её подруга сообщила, что тоже ждёт ребёнка. Сказала, что если родятся мальчик и девочка — было бы хорошо, если бы они росли вместе… Именно тогда я впервые понял: мой брат однажды будет принадлежать кому-то другому. — И о чем ты думал в тот момент? — А что толку, если я буду против? — Итачи отвёл взгляд. — Даже если я не мог этого принять… если бы ты полюбил кого-то и был бы счастлив — я бы все равно сделал всё, чтобы ты ни в чем не нуждался. Ведь вскоре он узнал, что ему осталось совсем недолго. И в этой безысходной боли вдруг появилось что-то похожее на облегчение: «по крайней мере, когда настанет тот день — когда Саске действительно уйдёт к кому-то другому, — я уже буду мёртв. Я не застану момента, когда мой худший страх станет реальностью» Саске нахмурился, не отводя взгляда: — Я хочу услышать правду. Итачи чувствовал, что с каждым днём ему всё труднее противостоять упрямству брата. Он сдался с лёгкой, почти усталой улыбкой: — Саске… — Если скажешь честно — я поем на обед ещё одну миску риса, — невозмутимо добавил Саске. Итачи замер. Условие было слишком заманчивым — он уже изводился из-за того, что Саске почти ничего не ел. Несколько секунд колебаний — и он, наконец, сдался, медленно подбирая слова, будто разворачивая самое уродливое из своих чувств. — Хорошо. Правда в том, что тогда… я надеялся, что тот ребёнок не появится на свет. Итачи протянул руку и легонько ткнул брата в лоб: — Довольно жестоко, да? В свой пятый день рождения я загадал, чтобы мой младший брат всегда принадлежал только мне. Саске наконец-то улыбнулся по-настоящему, даже в уголках глаз засверкало довольство. Он крепко обхватил брата за талию, прижимаясь всем телом: — Только ты кудесник моего счастья. Но в следующую секунду задумался, осознав нестыковку. Он чуть отстранился и с лёгким недоумением спросил: — Подожди… Но ведь тогда я ещё был в мамином животе. Как ты вообще узнал, что я — твой брат? Итачи спокойно посмотрел ему в глаза, и, как будто это была самая естественная истина в мире, мягко ответил: — Ты сам мне сказал. — Что?.. — Саске не успел даже удивиться, как выражение лица Итачи вдруг резко изменилось. Его взгляд стал напряжённым, а брови сурово сдвинулись. Он резко потянулся к вешалке, сдёрнул оттуда тёплый плащ и укутал им Саске, словно укрывая от чего-то невидимого, но опасного. — Саске, — голос его был низким, серьёзным, лишённым прежней мягкости, — ты был прав. Нам действительно пора уходить отсюда.

***

Сумрачный полдень затаил в себе надвигающийся ливень. В воздухе висело тревожное ожидание — словно сама природа затаила дыхание перед бурей. Птицы кричали пронзительно и тоскливо — будто настраивая голос для грядущей грозы. Итачи осторожно уложил Саске на больничную койку, крепко придерживая его в изнеможении обмякшее тело. Убедившись, что брат устроен удобно, он развернулся и скрылся у окна, краем глаза наблюдая за тем, что происходит снаружи. Ещё до этого он успел инструктировать лекаря — что говорить, как отвечать на вопросы, чтобы сбить с толку тех, кто придёт с расспросами. К счастью, всё пошло именно так, как он просчитал: диалог с лидером альянса прошёл без отклонений, и в итоге вся группа направилась прямиком к их старому дому. Итачи уже собирался позволить себе выдохнуть… как тут же за дверью раздались знакомые шаги. Они появились без шума, как призраки. Лекарь повторила ту же выученную речь — голос её не дрогнул. Казалось бы, и они поверили. И всё должно было завершиться также спокойно. Но что-то в лице Какаши — неправильный изгиб бровей, слишком длинная пауза перед тем, как он отвернулся…это выражение, будто он что-то почувствовал, что-то, чего не было в словах, — это не ускользнуло от взгляда Итачи. — Нам нужно уйти отсюда, пока они не нашли нас, — Саске, опираясь на локти, поднялся с подушки и посмотрел на Итачи. Из-под одеяла виднелась слегка отёкшая, обнажённая нога — беременность давала о себе знать. Итачи молча подошёл, сел на край кровати и, осторожно подхватив брата за лодыжку, начал мягкими, уверенными движениями массировать ступню. — Всё в порядке, — тихо сказал он. — Я устроил ложную точку в тридцати ли отсюда. Как только они поймут, что нас нет на базе, пойдут по следу туда. На обратный путь им понадобится не меньше суток. Он всё предусмотрел ещё тогда, когда отправился к Обито за мангекё. В тот день он нарочно не вернулся напрямую на базу — сделал широкий крюк и ушёл в другую часть леса. Чёрный Зецу — как он и ожидал — попался. Следил за ложным укрытием, уверенный, что обманул Итачи. Он не заметил, как сам стал добычей. До тех пор, пока Итачи не убрал его — без шума, без следа, прямо среди деревьев. Он знал: Обито так просто не отступит. Поэтому ещё на дороге, ведущей в лес из города, он установил барьер. Снаружи никто не почувствует подвоха. Но Итачи сможет отследить любое изменение. И когда это случится — у него будет время. Чтобы забрать Саске. И исчезнуть. — Нет. Мы всё равно должны уйти как можно скорее, — упрямо сказал Саске, крепко вцепившись в запястье Итачи. Он не договорил — резкая боль пронзила низ живота, хищно и внезапно. Он едва не дернулся. Но удержал себя, сжал зубы, позволил голосу остаться ровным. Он не хотел, чтобы брат заметил. Итачи опустил глаза. Его взгляд был полон сомнений и тревоги. Он медленно поднял руку, осторожно поправил влажную от пота прядь у лба Саске — движение нежное, бережное, как будто даже прикосновение могло причинить вред. Он знал. Он прекрасно знал, что им нужно уходить как можно скорее. Но Саске… Саске изначально не должен был так перегружаться. Он наотрез отказался задерживать отход и, несмотря на запреты, бежал рядом с ним по лесу. До тех пор, пока силы окончательно не покинули его, и он не позволил Итачи нести себя на руках, уже на подступах к городу. Теперь его кожа была бледной, губы пересохли, дыхание сбивалось. Как он мог позволить ему двигаться дальше в таком состоянии?.. — Ты сейчас не в форме. Тебе нужно хотя бы немного отдохнуть, — мягко сказал Итачи. — Ты ведь уже бывал в этой больнице — здесь остался твой запах. Они не заподозрят ничего, у нас есть ещё время. Саске плотно сжал тонкие губы и резко покачал головой: — У меня предчувствие. Если мы задержимся — не успеем. Его интуиция редко подводила, а с тех пор как они ступили в эту больницу, ледяное предчувствие не отпускало его, будто за каждым движением пристально следили. Итати взглянул на затянутое тьмой окно. Впервые в жизни он ощутил себя беспомощным. Сдерживая дрожь в голосе, он попытался успокоить брата: — Саске, ты не можешь больше двигаться. У тебя нет сил, вокруг — десятки ли безлюдья, ни деревни, ни укрытия. Мы не можем тащить лекаря с собой… Его собственная жизнь не имела значения — но Саске находился на опасной грани. Малейшая ошибка могла привести к последствиям, которые Итати не смог бы вынести. — Всё будет хорошо, брат, — тихо сказал Саске, улыбнувшись слишком бледной и упрямой улыбкой. — Им ещё нет восьми месяцев. Мы успеем. Итати замер, всматриваясь в осунувшиеся черты лица Саске. Стиснув зубы, он резко наклонился, подхватил брата на руки, затем, не раздумывая, высыпал в холщовый мешок набор хирургических инструментов из прикроватной тумбы — на случай, если всё пойдёт наперекосяк. В глубине души он уже готовился к худшему: если дело дойдёт до крайности, принимать роды у брата придётся ему самому. Слова лекаря о том, что роды у Саске могут пройти тяжело, всё ещё звенели в ушах. Итати, крепко прижимая брата к себе, спустился на первый этаж — перед уходом он хотел, чтобы она ещё раз осмотрела Саске. Однако женщина лишь покачала головой, и в её голосе прозвучала искренняя жалость: — При последнем осмотре, кроме тазового предлежания, всё было в норме… Но теперь ему категорически нельзя бегать — есть риск преждевременных родов. Саске-кун и так ещё слишком молод, а если дети родятся раньше срока, оба могут… Горло Итати сжалось, он машинально впился пальцами в плечи брата, голос его стал низким, будто пропущенным через песок: — А Саске?.. Если это случится — что будет с моим братом? Она покачала головой, уже открывая рот для ответа, как вдруг зрачки Итати резко сузились. В одно мгновение он швырнул женщину к стене, его глаза вспыхнули кровавым алым, обнажив вращающиеся томоэ. Лекарь застыла с остекленевшим взглядом — в её чёрных зрачках тут же проступили идентичные трёхлепестковые узоры, прежде чем она безвольной куклой сползла по стене на пол, погрузившись в беспамятство. — Гэгэ, что происходит? — Саске скинул капюшон, открыв бледное, вспотевшее лицо, и удивлённо посмотрел на лежащую без чувств женщину. Итати нахмурился. Ещё мгновение назад он вёл обычный разговор, но при случайном зрительном контакте ощутил в её чакре тревожно знакомый отпечаток. К тому же её взгляд был пустым — явный признак глубокого гипноза гендзюцу. — Чёрт… — выдохнул Итачи, и злость мгновенно вспыхнула в его голосе. — Это Обито. Кровь бросилась в голову. Он, всегда осторожный до паранойи, всё предусмотревший, всё проконтролировавший — и всё же проглядел. Обито пробрался туда, где его не ждали. Теперь всё стало ясно: почему во время последних осмотров Саске он не раз ловил ощущение слежки... Обито заранее подчинил лекаря гендзюцу, чтобы следить за каждым их шагом. Саске на миг замер, поражённый не столько словами, сколько их подачей. В голове внезапно всплыла странная, абсолютно не к месту мысль: Это… первый раз, когда он слышит, как брат ругается. В клане Учиха царила строжайшая дисциплина, сам Саске, даже в порыве злости, в лучшем случае ограничивался словами вроде «идиот» или «тупица». А Итачи… Итачи был воплощением сдержанности. Спокойный, воспитанный, собранный — он никогда не терял лицо, посему услышать от него брань было... неожиданно. — Нам нужно уходить. Сейчас же, — лицо Итати стало ледяным. Он плотнее закутал брата в плащ, защищая от ветра, и решительно шагнул к выходу. Если Обито подготовил ловушку, значит, лекарь наверняка успела подать сигнал отряду альянса. Как он предполагал, вскоре сюда направятся отряды — и часть из них точно вернётся прямиком в больницу. Его расчёты совпали с предчувствием Саске — едва они достигли окраины городка, как позади раздался грохот преследующих войск. Треть сил Альянса плотным кольцом окружила больницу. Обнаружив лежащую без сознания врачиху в коридоре, ниндзя решили, что на нее напали, и в ярости бросились в погоню, ведомые следовыми псами. Ветер выл в ушах, ледяные снежные вихри хлестали по лицам, пока Итати, крепко прижимая Саске, стремительно прыгал по заснеженным ветвям. Каждый порыв ветра резал кожу, словно поединок с самой бурей. Сжимая юношу ещё сильнее, Итати произнёс низким, предостерегающим тоном: — Саске, запомни: что бы ни случилось дальше — тебе запрещено использовать чакру. Едва слова слетели с его губ, как сзади разом вылетели десятки кунаев — каждый летел под смертоносным углом, целясь точно в спину и сердце. Одной рукой крепко прижимая Саске, Итати оттолкнулся от ствола, взмыв в воздух, и в тот же миг три сюрикена, выпущенные из его рукава, по немыслимой траектории отбили каждый метательный клинок. Ловким движением он дёрнул невидимую стальную нить — и оружие вернулось в рукав, прежде чем братья продолжили бегство. — Это, должно быть, передовой отряд сенсоров. Они не станут вступать в прямой бой, — пояснил Итати, стараясь успокоить брата, хотя оба понимали: раз сенсоры уже вычислили их местонахождение, появление основных сил — лишь вопрос времени. Впереди их ждала лишь бесконечная погоня… пока не наступит изнеможение или пока мир не разверзнется у них под ногами. Небо отсвечивало позолотой, в поле зрения проплывали облака цвета расплавленного олова. Саске в последний раз взглянул на угасающие сумерки, горько усмехнулся и тихо спросил: — Гэгэ... раз они гонятся за нами так неистово… ты даже не спросишь, в чём я провинился? Итати не ответил, лишь стиснул зубы и рванул вперед, сквозь эту сковывающую небесную твердь. Он давно понял: смерть Данзо — лишь верхушка айсберга. Гибель советника была внутренним делом Конохи, но теперь за ними гонится объединенная армия пяти великих стран. Если в разгар войны бросили такие силы на погоню — значит, мир боится Саске куда сильнее, чем его самого в прошлом. Давящая грудь тревога внезапно растаяла. Он выпрямился, морщина между бровей разгладилась, а в уголках губ застыла умиротворенная улыбка — будто цапля, скользящая над осенними рисовыми полями. Его голос, тихий и пронизанный холодком увядания, звучал с непоколебимой нежностью: — Что бы ты ни совершил — гэгэ всегда простит тебя. Мгновенное ощущение дежавю пронзило сознание. Потерянная часть души отозвалась эхом, и ему вдруг показалось, будто эти слова он уже слышал где-то прежде. Они сорвались с губ так естественно, словно годами ждали своего часа — словно могли залечить старые раны. — Даже если весь мир отвернется — гэгэ всё равно обнимет тебя так крепко, что ни один упрёк не сможет достать. Простит так безоговорочно, будто в мире никогда и не существовало самого понятия вины. Ребёнок, что плакал в темноте, наконец получил ответ. В глазах Саске заструилась жгучая влага — перед ним всплыли образы прошлого: свинцовые волны в пасмурный день на побережье, тот вечер, когда он, сбросив кокон, стал ястребом, разрывающим небеса. «Боже... он простил меня» Он знал. Знает о той ночи, когда Саске, рыдая, признавался морю в самом сокровенном — в слепой, детской любви к старшему брату. — Нии-сан... у меня есть последний вопрос. И я хочу услышать правду, — Саске обвил руками шею брата, говоря медленно, будто каждое слово резало ему горло. Сердце сжалось от тысячи игл — даже твёрдый голос Итати дрогнул, пропитавшись той же болью. Он вцепился в брата так, будто пытался вдавить его в собственную грудную клетку, и его ответ вырвался сломанным шёпотом: — Не смей... не смей говорить, будто это последнее. Спрашивай что угодно, я отвечу честно. Клянусь — отныне ни единой лжи между нами. Саске закрыл глаза, чувствуя, как горячие капли скатываются по его щекам: — Если бы тогда... если бы клан Учиха мог противостоять Конохе... ты всё равно выбрал бы уничтожить всех? — Нет. Ответ Итати прозвучал, будто удар клинка — без малейших колебаний, словно он перебирал этот вариант тысячу раз в мыслях. — Тогда они хотя бы смогли бы уберечь тебя. Только произнеся это, он с горькой усмешкой осознал иронию. В те дни он, ослеплённый собственной исключительностью, презирал слепую спесь клана, их готовность броситься в безнадёжный бой. Ненавидел их близорукость — не понимая, что сам был таким же грубым камнем, требующим удара судьбы, чтобы расколоться и обрести форму. Безумие стало его просветлением. В этом мире, где всё обратилось в прах, лишь Саске оставался неприкосновенным. Сам же Итачи ничем не отличался от тех, кого презирал: та же эгоистичная одержимость, та же непробиваемая упрямость. Готовность сжечь всё — даже себя — ради своей навязчивой идеи. — Даже если бы это вызвало новую войну? Ещё более страшную? — спросил Саске, тихо, не отрывая взгляда от брата. — Я хотел, чтобы ты остался жив. Всё остальное — я бы пережил. Войну, где Саске не станет разменной монетой, он, возможно, смог бы пережить. Жаль лишь, что «если бы» не существует. При том неравенстве сил единственным, кто мог спасти Саске тогда, оказался не клан Учиха... а Коноха. Саске с лёгкой улыбкой закрыл глаза. Этого достаточно. Я победил. В тот миг, когда преследователи уже ворвались в лес, из тьмы вырвалось сотни сюрикенов, сверкающих в воздухе смертоносным дождём Внезапная лёгкость в руках заставила Итачи оцепенеть: прежде чем он успел среагировать, юноша, только что лежавший у него на руках, оттолкнулся от его плеча и взмыл в воздух с грацией сухого листа на ветру. В следующий миг небо разорвал ослепительный свет — фиолетовое сияние вспыхнуло между деревьями, и из вспышки поднялся исполин. Сусаноо. Двухсотметровый гигант вырос над лесом, и в его руках уже сиял лук, натянутый до предела. Стрела прорвала воздух и пронзила лес на сотни метров вперёд, сметая всё, что встретила на пути. Итачи, сбитый с толку, полетел вниз, но даже в падении сумел выровнять тело, оттолкнулся от нескольких веток и приземлился на землю почти без звука. Вокруг на милю птицы взмыли в небо, деревья рушились с оглушительным треском, а воздух наполнился криками и звоном стали. Сусаноо, пылающий фиолетовым светом, заслонял всё небо. Итачи смотрел вверх, и в глазах его отражался ужас. — САСКЕ! — его голос, полный отчаяния, потерялся в грохоте. На лице юноши застыло хищное, беспощадное выражение. Он не остановился. За первой стрелой последовал взмах — гигантский фиолетовый клинок Сусаноо рассёк воздух, рубя деревья, расчищая лес, сметая всё на своём пути. Враги падали, словно куклы, кровь рвалась наружу фонтанами, обломки тел вылетали из чащи, разбрызгивая чёрно-красные брызги, словно кто-то расплескал тушь по свитку небес. Тело, выжатое до предела чакрой, не выдержало. Саске судорожно согнулся пополам, кровь хлынула из его губ, и он, пошатнувшись в воздухе, камнем рухнул вниз. Юноша падал вместе с закатом. Прямо в дрожащие руки Итачи. Схватив брата на лету, Итати рванул вперёд, даже не осмелившись взглянуть на его лицо. В его голосе, полном бессильной ярости и отчаяния, звенела лишь одна фраза: — Почему ты не послушался?! Волосы Саске растрепались, из-под сомкнутых ресниц струились кровавые слезы, но на его лице застыла упрямая улыбка. Он смотрел прямо в глаза брату — твёрдо, без извинений, с той абсолютной убеждённостью, что не требует одобрения: — Я просто… не хотел, чтобы их грязь коснулась тебя. Сердце Итати сжалось от невыносимой боли. Горечь и ярость бушевали в его груди — вся его жизнь была отмечена кровью, преступлениями, которые не счесть. И только Саске, лишь он один видел его чистым, защищал эту запятнанную, но всё же стремящуюся к свету душу, предпочитая пожертвовать собой, чем позволить брату вновь запачкать руки. Сусаноо Саске пронесся по лесу, сметая всё на своем пути. В мгновение ока двести преследователей были повержены — те, кто выжил, уже не могли продолжать погоню. Другая часть отряда всё ещё возвращалась обратно, подарив братьям драгоценные минуты передышки. Тело в его руках внезапно содрогнулось. Температура стремительно падала, руки Итати пробирал ледяной холод. Он посмотрел вниз — Саске сжал зубы настолько сильно, что на нижней губе выступила кровь. Острые скулы нервно подрагивали, а зрачки расширились и потеряли фокус, словно он потерял сознание от невыносимой боли. Даже для него, всегда сохранявшего хладнокровие, это стало последней каплей. — Саске! Саске! Его голос звучал дико, отчаянно, но юноша не отвечал. В панике Итати вытащил руку, которая поддерживала брата за спину, и попытался прикоснуться к его лицу. Ладонь была залита кровью. Алая жидкость уже успела просочиться по линиям судьбы на его руке, заполнила рукав, превратив ткань в подобие багрового церемониального одеяния. Мозг отключился. На автопилоте он продолжал мчаться вперёд, прыжок за прыжком. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что нужно найти укрытие, но разум рассыпался на части вместе с каплями крови, падавшими из-под плаща Саске. Всего семь месяцев. Саске рожал прямо у него на руках. В этот момент Итати готов был продать душу, лишь бы вернуться в ту пещеру семь месяцев назад — и зарезать себя за ту секунду слабости, когда он не смог устоять.