Безумная одержимость

      Когда ночь опустилась на землю, мужчина, прижимая к груди бессознательное тело юноши, пробрался в горное ущелье. Итати бережно уложил Саске на каменный выступ в пещере. Даже в забытьи лицо брата было залито потом, его слабые пальцы судорожно сжали руку Итати. Тот мгновенно ответил на этот немой зов, обхватив ледяные кончики пальцев, и увидел, как Саске, словно в тисках кошмара, беспомощно замотал головой. Он приоткрыл веки — всего на мгновение — и посмотрел снизу вверх с выражением обиженного, но всё ещё упрямого ребенка: — Гэгэ… Голос Итати дрогнул, когда он прижал ладонь к щеке Саске: — Я здесь, все хорошо. И тогда, сквозь жар и боль, прорвалось то, что Саске никогда не сказал бы в сознании: — Гэгэ… я хочу к маме, я так скучаю по ней... Словно острый кинжал вонзился в грудь Итати и застрял там, не позволяя даже рыданиям вырваться наружу. — Ты уже взрослый, Саске, — прошептал он, сжимая брата в объятиях. — Нельзя тосковать по маме. Я всё ещё здесь. Не смей… не смей оставлять меня ради неё… В лютую стужу его тело покрылось горячим потом, а голос сорвался на отчаянные мольбы — он умолял, униженно выпрашивал, словно нищий перед вратами храма. Никогда еще страх не сжимал его горло так сильно: боязнь, что Саске вспомнит, кто на самом деле лишил их мать жизни; ужас, что в следующий миг дыхание брата прервется навсегда, а взгляд больше никогда не обратится к нему. Он взывал к глухой ночной тьме, каялся перед блеклыми отсветами зари, исповедовался безмолвной пустоши — но небо и земля, перекладывая вину друг на друга, отвергли его молитвы. А Саске тем временем, вцепившись в подушку, кричал до хрипоты, и каждый его вдох-выдох рассекал сердце Итати, будто острые ножницы режут шелк, методично разрывая его на части. Раскрытие всего в один палец. Обычная роженица в таком состоянии не испытывала бы боли. Но узкий таз Саске и двойня внутри превратили даже легкое давление в муку, будто его стройное тело раскалывали пополам ударами топора. Худые бедра судорожно дрожали, а живот, казалось, вот-вот разорвется под напором двух жизней, отчаянно рвущихся наружу. Итачи бросился к ложу, чистым краем рукава смахивая со лба брата капли пота. Боясь, что Саске прикусит язык, он поднес свою руку к его губам — и в следующий миг сознание юноши помутилось от боли, его зубы впились в плоть, рванув кожу до крови. Но Итачи этого было мало; он жаждал боли еще сильнее, хотел, чтобы она сравнялась с муками брата, чтобы они страдали вместе. Когда схватка наконец отпустила, в пещере воцарилась временная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Саске. Безжизненно раскинувшись, он устремил пустой взгляд на ящерицу, притаившуюся в расщелине скалы. Итачи сжимал его руки так крепко, что кости трещали, его глаза пылали алым — вся непрожитая боль и отчаяние превратились в ярость, и каждое его слово звучало как клятва, написанная кровью: — Я убью их всех... И Обито тоже... Веко Саске дрогнуло от усталости, но на его губах появилась мягкая улыбка. Его бледное лицо, обычно напряженное, теперь выражало непривычное спокойствие. — Но, гэгэ, ты не понимаешь... — прошептал он, голос прерывистый, но в глазах светилась почти болезненная радость. — Он сказал... что ты любишь меня. — Я был так счастлив, гэгэ, ведь ты сам...никогда не говорил мне этого. Слеза, чистая и прозрачная, медленно скатилась по его бледной щеке, потерявшись в темных прядях волос. Впервые за все время ему не нужно было притворяться — не требовалось скрывать, будто вор, крадущий собственные чувства. Теперь он мог открыто признать: в тот миг, как он услышал из уст Обито эти слова — что Итачи любит его , он не почувствовал ни удивления, ни возмущения - только всепоглощающую, безумную радость, от которой перехватило дыхание. . За одно мгновение он простил Итачи все. Все раны, всю ложь — без сомнений, без угрызений совести. Словно карточный домик, рухнули все обвинения. Итачи предал клан ради него, а он теперь предал память погибших ради Итачи. Если Итачи был безнадежно болен, то он сам — неизлечим.

***

      Лунный серп повис на горизонте, а небо уже алело, озаряя горы. Итачи вышел из пещеры, его движения были медленными и неуверенными, будто он двигался сквозь густой туман. Очередная порция кровавой воды с плеском разлилась по земле, добавляя новые алые мазки к уже существующему ужасающему полотну. Вся земля вокруг пещеры казалось пропитанной кровью - мрачное напоминание о только что пережитых муках. Он подошёл к каменистому обрыву у реки, встал, как в забытом обряде, и взглянул сквозь береговые заросли на воду. Он обращался к самой земле, к матери-природе, в немой исповеди: «Если это испытание неизбежно... Позволь мне стать его глазами, Когда его собственные устанут. Его руками и ногами, Когда его собственные ослабнут. И позволь нам пройти этот путь, Не короткий и не долгий. Просто последний отрезок... Вместе». Началась новая битва — и полем боя стало хрупкое тело Саске. Пронзительные крики, отражаясь от каменных стен, сливались в один протяжный стон. Дрожащие пальцы Итати сжимали ножницы — холод лезвия скользнул по горячей коже живота, заставив ее покрыться мурашками. Но как только острие коснулось нежной плоти, рука замерла, не в силах сделать этот роковой надрез. Он столько раз вспарывал животы врагам — это была его карма, его проклятие. И теперь небеса в насмешку повелели ему самому принимать роды у любимого брата, медленно разрезать этот округлый живот, будто вырезая узор из бумаги. Но это был не бумажный силуэт. Не безымянная мишень. Это его Саске! Страх сжал горло так сильно, что Итати едва мог дышать. Его трясло, как в лихорадке, перед глазами плясали кровавые пятна — будто он стоял на площади, приговоренный к смертной казни, и вот-вот должен был совершить харакири. И только сейчас, когда ножницы уже касались кожи, он понял: Он трус. Трус, который боится собственного лезвия. И вдруг — земля содрогнулась. За мгновение вход в пещеру закрыла черная масса тел, перекрыв последний луч света. Снаружи доносился нарастающий гул голосов — шепот превращался в оглушительный гвалт. И этот шум достиг ушей юноши, балансировавшего на грани между жизнью и смертью... — Это то самое место? — Судя по следам крови — точно Учиха Саске. — Значит, он там? — Один? Один человек уничтожил триста наших?! — Но разведка говорила, что он омега... Да еще и беременный. Как такое возможно? — Именно поэтому за ним гонятся такие силы! Если он сейчас так силен, а потом еще объединится с тем Учиха — всем нам конец! — Может, пока он ослаблен, просто зайдём и прикончим его…? Голоса гудели, накатывали один на другой, будто водоворот — но ни один из собравшихся не решился шагнуть вперёд. Вид растерзанного леса и следы битвы вселяли ужас — мощь Мангекё Шарингана была непредсказуема, и каждый понимал: первый, кто войдет, умрет. Но один из них — шиноби из деревни Скрытого Камня — всё же шагнул вперёд. Стиснув зубы, перекрикивая сумятицу, он выкрикнул: — Если будем ждать — дадим ему время восстановиться! Вы что, хотите, чтобы он вышел и перебил нас всех?! Войска ринулись вперед, сотня шиноби первой шеренги уже готовилась ворваться в пещеру — как вдруг оглушительный взрыв разорвал воздух. Алый гигантский клинок рассек толпу, отшвырнув тела в кровавом вихре на скалы ущелья. Дым и пыль медленно осели, и из пелены шагнула мрачная фигура — будто демон, поднявшийся из глубин ада. Высокий, леденящий душу силуэт напоминал мертвое дерево посреди зимы. Глаза, алые от напряжения, пронизанные кровавыми нитями, излучали холодную ярость. Между бровей застыл иней безумия, но под этой ледяной маской бушевала лава невысказанной боли, готовая испепелить весь мир. Окружающие в ужасе отпрянули. Никто не ожидал, что в пещере окажется не только Саске, но и другой член клана Учиха. Лишь когда ниндзя деревни Листа разглядел знакомую форму Анбу и опознал головную повязку, кто-то выдохнул в шоке: — Ты... из Конохи? Коноха. Эти слова перекатывались в ушах, вызывая горькую усмешку. Разве мог он считать себя одним из них? В тринадцать лет он покинул родную деревню, в двадцать один стал изгоем, скитающимся по миру. Он был всего лишь одиноким путником, не принадлежащим никому и ничему. Когда-то он любил свой дом, свою страну — он, как каждый юный воин, приносил клятвы земле, что взрастила его. Но это осталось в прошлом. Возможно, все его страдания были заслуженными. Просто потому, что он умел терпеть — и все вокруг решили, что он способен вынести любую боль. Боль приходила, как ведро ледяной воды, выплеснутое на голову случайного прохожего. Ты просто понимаешь, что промок, но не спрашиваешь, за что тебе это. Он был тупым и бесчувственным — и только когда эта ледяная вода обрушилась на Саске, он наконец очнулся. Прозрел. Понял, как смехотворны были все его надежды. — Убирайтесь. Сейчас же. Его голос, низкий и насыщенный скрытой угрозой, заставил толпу замереть. Даже самые храбрые невольно сглотнули. Лидер группы, пытаясь скрыть дрожь в голосе, выкрикнул: — Кто ты такой?! Мы пришли за Учихой Саске! Убирайся с дороги, если дорожишь жизнью! — Познать вкус смерти предстоит вам. Едва прозвучали эти слова, как тёмная фигура рассыпалась в стаю чёрных воронов. Десятки шиноби в первых рядах лишь почувствовали резкий ветер у виска — даже не успев ощутить боли, они уже рухнули на землю с перерезанным горлом, как хлынувшая из ран горячая кровь лишила их последнего крика. В рядах началась паника. Никто так и не разглядел движений убийцы — человек, только что стоявший у входа в пещеру, будто растворился в воздухе. Один за другим шиноби падали замертво: едва кто-то успевал заметить, как товарищ по отряду обрызгивал его лицо кровью, как в следующее мгновение холод касался уже его собственного горла, и он тоже рушился бездыханным. У них не было ни шанса сложить печати, ни возможности сопротивляться — это даже не было битвой. Всего лишь бойня. За считанные мгновения десятки людей превратились в безжизненные тела. Лишь тогда очнувшиеся джонины отряда скомандовали срочно выстроить оборону. Но было уже поздно. Итати вновь материализовался — теперь уже в тылу у отряда. В его руке сверкал окровавленный сюрикен, к кольцу у основания которого была привязана тончайшая серебряная нить. Лёгкое движение пальцев — и невидимые лезвия, уже натянутые у горла сотен ниндзя, впились в плоть, перерезая глотки в мгновение ока. Фонтаны крови хлынули из глоток, превращая безжизненное ущелье в адскую купель. Лишь тогда джонины осознали: убийства были лишь началом. Незнакомец с помощью серебряных нитей сплёл смертоносную паутину, опутавшую весь отряд. Лишь немногие, владеющие защитными техниками, сумели уцелеть в этой бойне. Лезвия, невидимые как дыхание смерти, всё ещё окружали их — малейшее движение, и тончайшая нить вонзится в горло, превратившись в орудие казни. Никто не смел пошевелиться. Итати молча наблюдал за ними. Он ждал. — Простите! — внезапно раздался крик из толпы. Один из командиров, исказив лицо в гримасе, резким движением перерезал сюрикеном нить у собственной шеи. Но в тот же миг лёгкая вибрация серебряной проволоки превратилась в смертоносную волну — сотни воинов рухнули замертво, их глотки располосованы невидимым лезвием. Сеть была разорвана... ценой этих жизней. Он усмехнулся. Как он и ожидал. Десять лет, двадцать лет — железные законы шиноби никогда не меняются. Ради «высших интересов» сотни смертей — всего лишь приемлемые потери. Таков порядок этого мира. Таков уклад ниндзя: словно липкая лента для мух, где сладкая приманка одновременно становится капканом. Даже могущественный клан Учиха не избежал уничтожения... Люди, возлежащие на горах трупов и пожинающие плоды чужих смертей, даже не задумывались, что однажды и сами станут жертвами. В его сердце осталась лишь ледяная горечь — последние крупицы жалости к этим людям были безжалостно растоптаны. И всё это — даже без единой траты чакры. — Сначала убьём его, затем — Саске Учиху! Обезумевшая от крови толпа снова ринулась в атаку. Но вторая часть фразы вспыхнула в сознании Итачи, как раскалённый клинок. Он больше не прятался в тенях — вместо этого встал посреди бушующей толпы во весь рост. Без тени эмоций он открыл глаза... И они вспыхнули кровавым аматерасу. — Немедленно прекратите! — Хватит! Два голоса — один молодой и яростный, другой хрипловатый — прорезали хатон. Клоны Наруто и Какаши ворвались в ущелье, но было уже поздно. Взгляду открылась долина, усеянная трупами, реки крови, стекающие по камням... А когда они наконец разглядели противника — оба застыли в шоке. — Итачи Учиха?! — Наруто, никогда не умевший держать язык за зубами, выпалил: — Ты же умер! Тут же спохватился и торопливо добавил: — Прости… Это Саске тебя воскресил? Какаши тем временем внимательно изучал лицо давно исчезнувшего «призрака». Его вопрос прозвучал куда осмотрительнее: — Так это ты вытащил Саске из тюрьмы? В схватке красная верёвка, связывавшая волосы Итачи, порвалась. Его чёрные пряди рассыпались по плечам, а лицо, залитое кровью, напоминало лик демона из старинного свитка. Он молчал, лишь холодно наблюдал за ними. Ответ был очевиден — Какаши не стал настаивать. Наруто попытался сгладить ситуацию: — Обито всё нам рассказал… Если это правда, то тогда тебя вынудил действовать Данзо. Уголки губ Итачи дрогнули в подобии улыбки. Но в его глазах не было ни капли тепла. — Данзо?— он презрительно перебил парня. — Он недостоин. Это был мой выбор. Никто не мог меня принудить. Какаши понизил голос: — Тогда ты должен понимать: Обито намеренно натравил на тебя альянс, чтобы заставить присоединиться к нему. Нам нельзя уничтожать друг друга — это бессмысленная трата сил. Взгляд Итачи стал ледяным. Его глаза, словно отточенные клинки, пронзили страх и слабость в сердцах окружающих. Когда он заговорил, каждое слово опрокидывало логику Какаши, как ураган — ветхий забор: — Даже без Обито… они никогда не оставили бы Саске в покое. Какаши молчал. Он знал, что Итачи прав — даже после гибели советников Конохи весь мир шиноби боялся силы Саске. Пока он дышал, оставался угрозой. А после слов Обито альянс и вовсе уверовал, что Учиха перейдёт на сторону врага. Наруто, до сих пор потрясённый услышанной от Обито правдой, попытался апеллировать к разуму: — Итачи… Ты же пожертвовал собой ради деревни! Как теперь можешь убивать её защитников? Мы ещё можем всё исправить! После войны... Внезапно его щеку оцарапало что-то острое. Парень вздрогнул — мимо с свистом пронесся металлический предмет. Обернувшись, он увидел вбитый в скалу кунай... на котором болтался потрёпанный синий хитай-атэ с символом Конохи. Когда Наруто в ужасе повернулся обратно, ветер уже разметал чёрные волосы Итачи. Над его лбом больше не было повязки нукенина — только пряди, прикрывающие ледяные глаза. Бывший анбу долго смотрел на отброшенный хитай-атэ. Десятилетия он носил его как клятву. Теперь же швырнул прочь — вместе с наивными идеалами. — Я отдал Конохе всё, что мог — а она оплатила Саске кровью. Голос Итачи звучал, будто лезвие, рассекающее лёд. — Отныне между нами и Деревней — лишь клинок. Даже память о родителях и клане не изменит этого. Повисла гробовая тишина. Какаши и Наруто оцепенели. Для шиноби деревня была матерью и тюрьмой одновременно — добровольный уход равнялся предательству. А эти слова... были клятвой на крови. Итачи выбирал путь отступника, зная, что за ним будут охотиться до последнего вздоха. Едва фраза растаяла в воздухе, как толпа взорвалась. Десятки техник и клинков обрушились на него — но в следующий миг взметнулся алый скелет Сусаноо, сокрушая атаки мечом длиной в три человеческих роста. — Безумный ублюдок! — закричал раненый шиноби из Листа, — Тебе мало крови на руках?! Итачи едва сдержал горький смешок. Какая ирония — эти люди жаждали выкорчевать Учиху с корнем, но требовали от него милосердия? Если уж сумасшедший — то почему бы не до конца? Одна жизнь, десять, сотня — какая разница? Его руки давно по локоть в крови. В прошлом он вырезал клан ради Саске. Сегодня готов затопить Коноху реками крови — и всё ради того же мальчика с тёмными глазами. Какаши, наблюдая за кровавой бойней, внезапно осознал — что-то не так. Тот Итачи, которого он знал, всегда сохранял ледяное самообладание. Но сейчас... Ледяной рассудок сменился безумием. Лицо, когда-то прекрасное как нефрит, теперь было залито кровью. Чёрные волосы разметались в хаотичном танце. В каждом движении читалась истеричная ярость — словно его сознание пронзили тысячи игл. Словно он получил удар, сломавший все барьеры. Нехорошее предчувствие сдавило грудь Какаши. — Где Саске? С самого начала его нигде не было видно. Обменявшись взглядом с растерянным Наруто, Какаши жестом показал ему план. Золотоволосый джинчурики тут же рванул вперёд, приняв на себя удар алого Сусаноо. Его кулаки упёрлись в легендарный щит Ята. — Клянусь, когда я стану Хокаге — ни один человек не посмеет тронуть Саске! Даже после моего правления! Но Итачи будто не слышал. Его взгляд был прикован ко входу в пещеру. Пользуясь моментом, Какаши бросился туда — но путь преградил меч. — ПРОЧЬ! — рёв Итачи сотряс скалы. И в этот миг... Из чёрной как смоль пещеры раздался детский плач. Звук, чистый как колокольчик, пронзил поле битвы.

***

Больно. Больно. Больно. Сознание тонуло в вязком мраке. Горло сжимала невидимая удавка — он чувствовал приближающуюся опасность, но тело отказывалось повиноваться. Будто погрузился на дно подземного озера, где чёрные воды лижут кожу, медленно разъедая плоть. В промельках зрения плыли кровавые пятна. Земля ходила ходуном, камни дрожали под телом. С нечеловеческим усилием он приподнял веки. Над ним — закат, истекающий рубиновой кровью. Молодой месяц висел в небе, будто серп, вспарывающий ему живот. Боль была — невыносимой. Живот судорожно сжался, низ раздирало, словно дикая псина вцепилась в него, рвала, терзала. Он вцепился в чёрный плащ под собой — разорвал ткань до нитей, и, сжавшись, из последних сил навалился на живот, моля тело — выпусти, выпусти, пусть всё закончится… Тело поддалось. Разорвалось. Что-то вытекло. Но это был не ребёнок. Это была кровь. Он уже не чувствовал тела — лишь наблюдал со стороны, как посторонний свидетель собственной пытки. Я умираю? Смерть казалась такой лёгкой. Просто исчезнуть... Утонуть, как старый корабль в бездне. И тут — злость. Внезапная, как удар в грудь. Ты подарил Итачи надежду — чтобы вот так всё закончить?! Гэгэ...жив? Мысль пронзила сознание, как луч света в подземелье. Значит, на этом свете… всё ещё есть кто-то, кто ждёт его. Всплыл образ Итачи — его измождённое лицо с отпечатком вечной скорби. Тело, будто за одну ночь состарившееся от его собственных рыданий... Нет. Он не может оставить брата с двумя гробами — большим и маленьким. Собрав последние силы, юноша приподнялся. Дрожащие пальцы сжали ножницы. Лезвия коснулись онемевшей кожи живота. Глубокий вдох. И — разрез. Тёплая плоть расходилась под сталью, как мокрая бумага. Боль исчезла — лишь освобождающая пустота и странная лёгкость. Когда он поднял из кровавой жижи новорождённого, тот был сморщенным и неподвижным. Жив? Или... Так вот каково рождение — агония, из которой появляется лишь новое страдание. Может, он и заслужил эту боль. Саске опустил взгляд на близнецов: Мальчик... и девочка. Оба молчали. Не дышали. Как будто уже прощаются с жизнью, не успев её познать. Их дети...Его и брата… Внезапно его охватило странное желание рассмеяться. Может, Итачи был прав — это он, Саске, поступил безрассудно, настояв на том, чтобы оставить после себя этот греховный след. Их любовь и так была преступлением перед небом и землей, а кровосмешение и вовсе перешло все границы. И теперь небеса покарали их, обрекая дитя на смерть в момент рождения. Может, в этом и заключалась их с Итачи судьба — объятия вели к гибели, а разлука давала шанс на жизнь. Но он... он предпочел бы перерезать себе горло, чем существовать в мире, где нет Итачи. — Вам не нравится этот мир...? — тихо прошептал он, покачивая детей в руках, — Мне тоже. Но... Ножка малыша была такой крошечной, такой мягкой. Он невольно сжал ее пальцами — и вдруг тельце вздрогнуло. Пронзительный крик разорвал тишину. Звуковая волна ударила по барабанным перепонкам, словно стрела. Саске широко раскрыл глаза, по которым тут же хлынули слезы. Он плачет. Это был…первый крик на земле. Первый вздох. Первое «я есть». Его ребенок жив! Он, затаив дыхание, похлопал по стопам обоих младенцев — один, два раза. Слабые движения становились все увереннее, а плач — громче, как и положено новорожденным, заявляющим о своем появлении на свет. Только тогда и его собственные слезы хлынули потоком. Его дети — не уродливые монстры, не плод греховной страсти. Всего лишь два обычных младенца, которые, как и все на свете, начали свой путь с первого крика — окруженные любовью и надеждами родителей. В проёме пещеры возникла тень. Шатающаяся фигура бросилась вперёд. Саске поднял глаза — и зрачки его резко сузились. Перед ним стоял Итачи, но словно сошедший с полотна безумия. Он был весь в крови. Она запеклась в его волосах, струилась из-под век кровавыми слезами. Брат выглядел так, будто десятилетия пыток состарили его за одну ночь. Казалось, он не верил, что Саске дышит — проигнорировав младенцев у изголовья, просто рухнул на колени у ложа и вцепился в Саске, как тонущий в последнюю соломинку, будто хотел вдавить его в свою плоть, растворить в собственной крови. — ..... Тёплая влага просочилась через ткань. Саске окаменел. Он... плачет? За всю жизнь он видел слёзы Итачи лишь однажды — в ночь резни клана. А теперь брат рыдал у его плеча, как потерянный ребёнок. Неумело обняв его, Саске забормотал: — Всё в порядке... Я жив, смотри... Тихо, тихо. Гладил по спине, будто успокаивая испуганного птенца. И не мог сдержать слабой улыбки: — Ты сказал... что больше не обманешь. Я тоже... Смотри, я сдержал слово. Но Итачи только сильнее сжимал его, бормоча имя между рыданиями. Запах крови ударил в нос. Саске внезапно отстранился, с силой развернув брата лицом к себе. — Кто тебя так изувечил?! — его голос звенел ледяной яростью. — Я убью их всех. Итачи ненадолго замолчал, затем подробно описал ситуацию снаружи. Перед тем как ворваться в пещеру, он установил барьер, а двое из нападавших даже попытались уговорить остальных остановиться, так что атаки пока не будет. После долгой паузы он будто невзначай добавил: — Какаши и Наруто тоже там. Позвать их? Брови Саске дрогнули: — Разве они не сражаются с Мадарой? Как они оказались здесь? — Это клоны. — Сколько всего людей снаружи? — Около четырёхсот. Итачи взял его руку и коснулся губами, лёгкий, почти невесомый поцелуй. Его лицо было спокойным, даже нежным — но в глубине глаз таилось нечто, от чего кровь стыла в жилах. — Давай я убью их всех? — прошептал он ласково, как предлагают чашку чая. —Они причинили тебе боль. Саске удивился. Но не из-за слов брата — а потому что впервые Итачи дал ему выбор. Раньше, стоило Саске заговорить о убийствах, брат неизменно останавливал его. Он понимал: Итачи не хотел, чтобы его руки снова запачкались кровью. Возможно, даже тайно надеялся, что он вернётся в Коноху. Все эти годы он отчаянно пытался уберечь его от участи отступника. Саске поднял глаза и встретился взглядом с братом. В этом молчаливом диалоге он прочитал всё. Отныне не будет клана Учиха — только двое беглецов, связанных навеки. Он покачал головой и, обвив руками шею Итачи, медленно опустился на окровавленное ложе. — Брат... — голос его был похож на шум прибоя, стирающего границы мира, — Я хочу спать. Отнеси меня домой. А им... скажи, что Саске Учиха мёртв. Итачи нежно коснулся губами его век: — Спокойной ночи. Ветер шевелил кроны деревьев, будто кто-то просеивал зерна сквозь сито. Мужчина вышел из пещеры — на руках он бережно нес худенькое тело, завернутое в окровавленный плащ. Лицо Саске было скрыто черной тканью, а у груди Итачи тихо посапывали два недоношенных младенца. Запах крови ударил в нос, заставив присутствующих невольно сморщиться и расступиться. Воздух наполнился гнетущей тишиной — никто не решался нарушить ее, пока Итачи не дошел до выхода из ущелья. Только тогда оставшиеся ниндзя опомнились и бросились перекрывать путь. Какаши уже сделал шаг вперед, но услышал спокойные слова Итачи: — Саске мертв. Вы довольны? Наступила мертвая тишина. Шиноби медленно опустили руки, переглядываясь в растерянности. Если цель мертва, а их потери и так велики — зачем продолжать? Но лицо Наруто исказилось. — Что ты сказал? Какаши попытался удержать его, но парень вырвался, как загнанный зверь. Он рванулся вперёд — лишь чтобы упереться в алый барьер Сусаноо. — ЭТО НЕПРАВДА! — его кулаки били по непробиваемой броне, — САСКЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МЁРТВ! Итачи обернулся. Взгляд его был холоднее лунного света. — Разве не этого они добивались? Гнев Наруто рассыпался в прах. — Нет... Позволь... я должен увидеть его, — голос сорвался на шёпот. Все эти невысказанные чувства, запоздалые извинения — теперь навсегда повисли в пустоте. Парень, только что оправившийся после смерти учителя, снова стоял над пропастью. Его пальцы скользили по невидимой стене, будто пытаясь дотронуться до лица под тканью. — Нет необходимости. Голос Итачи прозвучал холодно, как сталь, заточенная льдом. Его невозмутимость сбивала с толку. Какаши не мог понять — то ли это мастерская игра, то ли настоящая смерть души, когда боль уже не чувствуется. Но сейчас главным было одно: позволить им уйти. — Это ложь... — бормотал Наруто, бессильно опустив голову. Какаши сжал его плечо: — Истина или нет — теперь это не имеет значения. Парень поднял глаза. Мрачное небо сливалось с чёрной рекой вдали. Внезапно он вспомнил ту ночь на скале — тогда он верил, что дом там, где тебя ждут. Но для Саске домом всегда был лишь один человек. Под чёрной тканью юноша спал странно умиротворённо, будто наконец обрёл покой в этих руках. Мир вокруг перестал существовать. Наруто почувствовал, как по щекам катятся слёзы. Но в уголках губ дрогнула улыбка. Саске... ты наконец дома.