Безумная одержимость

Ветер выл, небо горело багровым светом заката, а тучи тяжело нависли над хребтом — словно сама тьма собиралась обрушиться на землю.

На скале Наруто медленно поднял голову. Его глаза пылали алым адом, губы были искусаны до крови. — Ублюдок! — его голос дрожал от ненависти, — Это ты, ты убил Саске! Обито резко нахмурился, не веря своим ушам. — Саске мёртв?! Не успев договорить, он едва увернулся от расэнгана. Учиха мгновенно активировал камуи, исчезнув в своем измерении, где он тут же скрестил кунаи с Какаши: — Как он погиб? — голос выдавал неестественное напряжение. Какаши ответил холоднее зимнего ветра: — При родах. В глазах Обито мелькнуло нечто похожее на шок. Не может быть — по его данным, беременность не достигла и восьми месяцев. Он рассчитал всё идеально: Итачи, даже полумёртвый, никогда не позволил бы Саске рисковать. — А где Итачи? — спросил он, вынырнув из измерения. Наруто взорвался: — Так ты знал, что Итачи с ним?!Сознательно послал альянс на убой?! Обито презрительно усмехнулся: — Разве плохо заставить его убрать за меня мусор? Его план был двойным ударом: ослабить армию Альянса руками Итачи и загнать братьев в безвыходное положение, вынудив перейти на его сторону. Он знал — манипулировать Итачи невозможно. Только абсолютное отчаяние могло сделать его союзником. Но весь расчёт рушился вмиг. Если Саске мёртв — Итачи не просто откажется помогать, он станет настоящей угрозой. Мадара мечтал погрузить мир в сладкий сон. Но обезумевший Итачи обратит его в кошмар. — Где сейчас Итачи? — его голос впервые зазвучал резко. Наруто, сжимая кулаки до хруста костей, прошипел: — Ушёл... с детьми и телом Саске. Его ярость достигла предела, когда он увидел равнодушие Обито: — Ты убил его! — закричал он. — Саске умер из-за тебя! Как ты можешь быть таким бесчувственным?! Даже о собственном ребенке не спросил! Ты вообще человек?! Обито усмехнулся, едва услышав первые слова — теперь он был уверен: Саске жив. Он мог не понимать всех ходов Итачи, но в этом был уверен: если бы Саске погиб от рук альянса, Итачи либо лег бы в могилу рядом, либо превратил бы мир в руины. Но уж точно не ушёл бы молча с телом и младенцами на руках. Они оба были Учиха — и Обито слишком хорошо понимал эту одержимость. Для Итачи Саске значил всё, куда больше, чем два новорожденных. Он не стал бы цепляться за жизнь ради младенцев. Но улыбка исчезла, когда Наруто продолжил. Обито непонимающе моргнул: почему Наруто так уверен, что дети — его? Хуже того — даже Какаши, кажется, верит в это! — Посмотри на них! — он резко указал на толпу внизу, голос звенел от ярости, — Саске убил не я — а их трусость! Наруто в ярости закричал: — Заткнись! Если бы не ты, Саске бы не забеременел. Если бы не ты… он бы не умер в муках. Обито вскипел, в глазах потемнело от ярости. И когда перед ним материализовался Какаши — с осуждающим взглядом разноцветных глаз — к гневу примешалась горькая обида. Прекрасно. Даже ты не веришь мне. Но рассказать он ничего не мог. Итачи никогда не раскроет тайну детей, а сам Обито не имел права вмешиваться. В отчаянии он выкрикнул: — Да какая разница?! Они не мои! — А чьи ещё? Раз не твои? Или... Глаза его вдруг округлились. — ...его брата? Тишина. Даже сам Наруто замер, осознав, что произнес. Трое мужчин переглянулись — Обито торжествующе выдохнул — наконец-то кто-то догадался. Он ехидно скосил взгляд на Какаши, демонстративно отвернувшись. — Ч-что я несу... — он машинально посмотрел на сенсея, ища поддержки, — Это же невозможно... Но в его голосе уже звучали семена сомнения.

***

      После дождя воздух был пропитан лёгким ароматом — будто сама влажная прохлада источала незримые духи. В редкий для Страны Дождя солнечный день, худощавый юноша сидел на крыльце, покачиваясь на подвесной скамье, укутанный в пушистый плед. На руках он бережно держал младенца, которому ещё не исполнилось и месяца. Воробьи шумно клевали зерно на балконе, а в котле на плите тихо томился суп из карпа с тофу. Эту мирную идиллию нарушили шаги во дворе. Саске поднял глаза — но, к его разочарованию, это был не Итачи, а сосед, уже навещавший их вчера. Они переехали в эту уединённую усадьбу в Стране Дождя почти неделю назад. Возможно, из-за слишком запоминающейся внешности их появление вызвало настоящий переполох. Каждый день кто-то из соседей приходил с расспросами и подарками — ванночками, ходунками, колыбельками. Теперь в детской было всё, что только можно представить. Пожилой мужчина с сеткой, где плескались живые карпы, приблизился к качелям: — Саске-кун, сегодня брат не с тобой? Долгие годы Страна Дождя была изолирована, и розыскные листы Конохи сюда не доходили. Да и они с Итачи больше не скрывались — оба снова стали использовать свои настоящие имена. Даже крепкий организм Саске не мог мгновенно оправиться после таких испытаний. Его бледное лицо с болезненным оттенком едва заметно кивнуло, но он даже не попытался подняться с качели, явно не желая общаться с назойливым стариком. Благодаря карпам, которые тот регулярно приносил, Итачи каждый день готовил суп. Из-за этого у Саске теперь переполнялась грудь, вызывая дискомфорт. Близнецы ели мало, и в итоге излишки молока доставались... его ненасытному старшему брату. При этой мысли щёки Саске порозовели, отчего он выглядел ещё прекраснее — будто фарфоровая кукла с румяными бликами. Старик не мог оторвать глаз: его собственный сын как раз был альфой, а тут такой юный и прекрасный омега, пусть и с двойней. Все местные жители мечтали засватать его. Но обычно Итачи неотступно находился рядом, непреклонно выпроваживая незваных гостей ещё до того, как те успевали рассмотреть Саске. Сегодня же старик наконец улучил момент: — Саске-кун, разве не тяжело одному растить детей? — Мне брат помогает, — холодно парировал юноша, бросая на него пронзительный взгляд. — Ах, Итачи-сан такой молодой и видный, рано или поздно найдет себе омегу. Тебе бы, Саске-кун, тоже стоит подыскать альфу... Старик замялся, но любопытство перевесило: — Может, у тебя уже есть кто-то на примете? — Есть, — ответил юноша, терпение которого было на исходе. Добродушная болтовня людей всегда выводила его из себя, — И что с того? Старик смущённо почесал затылок. Молодой омега был хоть куда — вот только нрав имел диковатый. Поняв, что нарвался на холодный приём, он повесил на крючок у двери свёрток со свежей рыбой, пробормотал пару незначащих фраз и поспешил удалиться, перекинув удочку через плечо. Саске взглянул на трепыхающуюся в сетке добычу. В груди снова стало тесно — распухшие соски заныли, а сквозь ткань кимоно проступило тёмное влажное пятно. В воздухе повис густой сладковатый запах молока. Малыш на его руках с невинным видом сосал пальчик, уставившись на него огромными глазами. — Ах ты... Саске не смог сдержать улыбки. Он осторожно освободил крошечную ручку из ротика. — Почему ты так мало ешь, а? Малыш, словно поняв его слова, радостно замахал ручонками и уткнулся в его грудь, цепко ухватившись за округлую мягкость. Пришлось Саске приподнять край одежды, подставив младенцу сосок, — и почти сразу тёплая струйка молока потекла в его жадный ротик. Лёгкое покалывание разлилось по телу, а внизу живота предательски пробежала знакомая влажная волна. Саске только хотел поправить одежду, как за калиткой раздались шаги — быстрые, но уверенные. Сердце ёкнуло, но тревога тут же улеглась: на пороге стоял Итачи. Брат, закутанный в плащ, замер на месте, удивлённо разглядывая сцену с кормлением. В глазах мелькнуло что-то среднее между укором и заботой. — Зачем на холоде? — Он шагнул вперёд, торопливо укутывая Саске пледом. — Ты простудишься. — Преувеличиваешь, — фыркнул младший, но тут же смутился, заметив, как у самого Итачи вспыхнули уши. Тот резко обернулся к калитке: — Госпожа, подождите снаружи минутку! Только когда девочка наелась и уснула, Саске наконец вошёл в дом, бережно прижимая её к груди. Итачи тем временем провёл во двор ожидавшую женщину. Увидев перед собой здорового Саске и мирно посапывающего младенца, лекарь не смогла сдержать слёз. Чудо, — пронеслось у неё в голове. При таких осложнениях обычный человек неминуемо погиб бы — да и недоношенный ребёнок вряд ли выжил. Но, видимо, сила Учиха превзошла все её ожидания. — Госпожа, как он? — Итачи сжал кулаки, стараясь не выдать напряжения. — Кризис миновал, но послеродовое кровотечение вызвало анемию, — она аккуратно поправила очки. — Нужен полный покой и усиленное питание. Итачи кивнул, но его взгляд оставался тёмным. Медленно, словно боясь разбудить, он достал из колыбели второго ребёнка — мальчика — и протянул его женщине. Та автоматически потянулась проверить пульс — и замерла. Младенец спал безмятежно, с перламутровым румянцем на щеках. Но его ресницы отливали серебром, а редкие волосики были белыми, как первый снег. Казалось, кто-то вырезал его изо льда. — Это... — она резко подняла глаза на братьев, в голове уже складывалась чудовищная догадка. Близкородственные связи? Но нет, возможно, просто редкая мутация... Она с силой тряхнула головой, отгоняя мысли. В конце концов, в знатных кланах часто практиковались браки между кузенами. — Наверное, просто... семейная наследственность? — неуверенно пробормотала. Какая нелепость, — подумала она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — ...он выживет? Саске нежно покачал мальчика на руках. В его голосе впервые зазвучала неуверенность — редкая для всегда сдержанного юноши. Когда у мальчика появились первые серебристые ресницы, оба брата почувствовали, как земля уходит из-под ног. Девочка, к счастью, оказалась здорова, но мальчик... Бледный, как лунный свет, и хрупкий, словно тонкий лёд. Казалось, жизнь в нём теплится лишь по чьей-то прихоти. Женщина внимательно посмотрела на младенца — и, вопреки себе, постаралась успокоить: — Если ограничить солнечный свет и следить за питанием — будет расти крепким. Главное — не паниковать раньше времени Она быстро перевела тему, указывая на спящую девочку: — Имена уже выбрали? — Сэнто и Сэнка, — ответил Саске. Тысяча зим и тысяча лет. Итачи нежно обнял Саске за плечи, губы дрогнули в улыбке. Его поцелуй в лоб брата выглядел таким естественным — будто так и должно быть. Но у женщины сжалось сердце. Они даже не понимают. Проводив гостя до калитки, Итачи замер при её внезапном шёпоте: — Физически Саске-сан восстановится, но... Итачи застыл. Только-только ослабевшее напряжение снова сдавило грудь. — Но что? — Эти роды слишком сильно подорвали его организм… боюсь, он больше не сможет иметь детей. Она-то думала, что старший брат будет убит горем. Но, к её удивлению, мужчина лишь облегчённо выдохнул, будто с него сняли невидимые оковы. — Спасибо, что проделали такой путь ради нас, — сдержанно поблагодарил он. Лекарь махнула рукой — чувство вины за то, что не смогла помочь при родах, всё ещё сидело в ней занозой. А теперь, когда город разрушен, а они с дочерью собираются переезжать, мысль обосноваться в Стране Дождя уже не казалась такой безумной. И всё же, сомнение терзало её. Она колебалась, но не выдержала: — У Итачи-сана есть какие-то планы на будущее? Вы не думали о семье, о браке?.. Мужчина на секунду задержал на ней взгляд. Его чёрные глаза будто проверяли — догадывается ли она? Но в следующую секунду он просто слегка улыбнулся: — Я хочу лишь быть рядом с братом и с нашим... детьми нашего Саске. Ты чуть не сказал 'нашими' — мысленно вскрикнула она. Женщина едва не поперхнулась. Он явно давал ей понять — и в то же время ни единым словом не выдал правду. Она чувствовала — что-то здесь не так, но лишь молча кивнула.

***

Когда Итачи вернулся домой, Саске в гостиной не оказалось. Он прошёл на кухню, выключил огонь под кастрюлей, налил горячий рыбный бульон в глубокую пиалу. Он когда-то вычитал в пособии по уходу за беременными, что суп из карпа с тофу очень полезен для восстановления сил — питательный, легко усваивается. Правда, он совсем забыл, что у него есть ещё одно действие… он усиливает лактацию. Подойдя к двери спальни, Итачи мягко постучал: — Саске, можно войти? Из комнаты раздался испуганный, торопливый голос: — Подожди, брат! Только не заходи сейчас! Итачи послушно остался у двери, аккуратно держа в руках миску с супом. Только когда из комнаты наконец раздался чистый голос: — Можешь войти. Он тихо открыл дверь и вошёл. Аккуратно поставив миску на прикроватную тумбу, сразу заметил, что Саске переоделся — теперь на нём было свободное домашнее кимоно, ткань чуть спадала с плеч, а сам он сидел немного неловко, будто что-то стесняло движения. Лицо пылало жаром, а взгляд был опущен — явный признак смущения. Итачи обеспокоенно потянулся рукой к его лбу. Температура была в норме, признаков приближающейся течки — никаких. Неужели простудился на улице? — Тебе нехорошо, Саске? Попей горячего бульона, тело согреется. Саске покорно взял из его рук полную пиалу с супом и мотнул головой: — Всё в порядке. Но Итачи всё ещё был не спокоен — оглядел его со всех сторон, и, в конце концов, просто усадил в постель и укрыл потеплее. Подобрав ложку, сам начал кормить брата, не торопясь, с привычной нежностью. Саске не возражал — так было даже легче, да и тепло от движений Итачи немного успокаивало. Пока пиала не опустела, в комнате царила молчаливая забота. — И что она тебе сказала ? — наконец нарушил тишину Саске. — Ничего важного. — отозвался Итачи, забирая опустевшую посуду. Он тут же подал стакан лимонной воды, помог Саске прополоскать рот, стараясь выглядеть непринуждённо. Но брат, как всегда, чутко уловил фальшь. — Ты принимаешь меня за идиота? — Саске прищурился, недоверчиво разглядывая Итачи. — Вы же стояли там, шептались, будто тайну века обсуждаете. На его лице вдруг появилась тень. Память услужливо вернула воспоминания о неприятных визитёрах, о навязчивых соседях и их кривых намёках. Лицо Саске потемнело, он резко приподнялся на постели, сжав кулаки: — Неужели… она вновь хочет выдать свою дочь за тебя?! У Итачи внутри что-то сжалось. Он почувствовал тревогу, будто кто-то вот-вот попытается отнять у него то, что принадлежит только ему. Не раздумывая, он обнял Саске, крепко прижал к себе, будто опасался, что тот исчезнет. Вспомнив клятву, которую дал самому себе, он тяжело выдохнул и, понурив голову, честно сказал: — Нет, не за этим. Она сказала… что ты больше не сможешь иметь детей. Саске на мгновение замер, но вместо ожидаемой грусти на его лице расцвела улыбка. Он откинулся на подушки, словно сбросив с плеч что-то тяжёлое. — И хорошо, — тихо сказал он. — Значит, больше никто не будет пытаться лезть в нашу жизнь. Кому нужен омега, который не сможет родить? — Кто сказал такую глупость? — голос Итачи вдруг стал резким. Он наклонился и чуть злобно впился зубами в нежную кожу на шее брата. — Мне нужен. Саске вздрогнул, хихикнув от щекочущего укуса, и в ответ мягко провёл пальцами по длинным волосам Итачи, поднеся темную прядь к губам. — Они недостойны тебя, — продолжил Итачи, обнимая его крепче. — И даже если бы кто-то посмел — я бы не отдал. Довольный ответом, Саске приподнялся, чтобы поймать губы брата в мимолётном поцелуе. Но Итачи не собирался отпускать его так легко — одной рукой он приподнял подбородок Саске, а другой плотнее прижал к себе, углубляя поцелуй, пока они не рухнули на постель. Ладонь Итачи скользнула по теперь уже плоскому животу брата, задерживаясь на тёплой коже. Саске, чуть прикусив мочку его уха, с лукавой улыбкой прошептал: — А ещё… теперь тебе не нужно предохраняться. Можешь… внутри. Едва слова сорвались с его губ, как он почувствовал, как дыхание Итачи стало тяжелее. Массивный бугорок в брюках отчаянно дернулся, упираясь в его округлую плоть. Итачи напрягся и с трудом отстранился, напряжённо глядя на него: — Саске, не искушай меня. После родов прошло совсем немного времени. Итачи сознательно сдерживал себя, давая брату возможность восстановиться. Но сейчас Саске сам нарушил негласное перемирие — резко отвернулся, пробормотав: — В чем проблема ? Тебе давно пора оставить на мне вечную метку. С рождением детей временная метка Итачи исчезла. Тело вновь пахло чистым ароматом сливы — и эта пустота терзала Саске днём и ночью. — Подождём до твоей следующей течки, — осторожно ответил Итачи. Саске вздрогнул. Эта фраза — все та же отговорка, что и месяц назад. — Тогда я найду кого-то другого! Он рванулся с кровати, но железные руки впились в его бёдра, швырнув обратно на матрас. Губы Итачи прикоснулись к его уху, и голос потерял привычную мягкость: — Повтори. Саске выпрямился, намеренно оскалив зубы: — Любой альфа справится лучше те— Одеяло взметнулось. Итачи придавил его к постели. Он не заметил — или не захотел — как в глазах Итачи вспыхнул огонь. Не ревность — безумие. Тонкая грань, что удерживала мужчину в разуме, треснула. — Я их всех перебью. Посмотрим тогда, кто посмеет прикоснуться к тебе. Голос Итачи звучал ровно, будто он говорил о чём-то обыденном, но демонический шёпот, пропитанный холодной жаждой убийства, заставил Саске замереть. В нём чувствовалась такая кровожадность, что по коже побежали мурашки — а следом волна неописуемого наслаждения. Он знал: Итачи не шутит. С того самого дня, как они вырвались из того ущелья, оставив позади сотни тел, их судьба была предрешена. Мир не простит им их выбор, и сам Итачи больше не пытался вписаться в этот мир. Даже если небо и земля остались прежними, они больше не могли идти по светлой дороге. Саске раскрыл рот, желая что-то ответить, но вместо слов из его горла сорвался тихий, сдавленный стон — ладонь, которая покоилась на его талии, скользнула вверх и накрыла грудь, жадно и почти болезненно сжав чувствительную плоть. После выпитого бульона он ощущал, как всё налилось тяжестью и болезненной полнотой. Ровный покрой кимоно сместился, ворот расстегнулся, обнажая плечо — белоснежное, хрупкое. Итачи шумно выдохнул, пальцы осторожно развели ткань в стороны. Нижняя рубашка промокла от молока, и слабый сладкий аромат тут же окутал их. Он не стал развязывать пояс — лишь наклонился, губами коснувшись напряжённого соска, приоткрыл рот и втянул его, сдержанно, но с затаённой жадностью. В отличие от послушного младенца, который мирно сосал грудь, язык старшего брата безжалостно терзал чувствительный сосок, иногда задевая болезненно-щекотливые участки, вызывая высокие стоны и мольбы: — А-а… г-господи… я… я же пошутил… — голос его дрожал, — не надо, не кусай! Он выгнул шею и откинул голову, стараясь отвернуться, но взгляд случайно зацепился за колыбель рядом с изголовьем. Саске застыл, резко вспомнив, что в кроватке лежит спящая Сэнка. Он и не заметил, как она заснула — так сладко и безмятежно, несмотря на весь этот шум. — Подожди, гэгэ… Сэнка же здесь… — он слабо толкнул склонившуюся к его груди голову. Но брат словно не слышал — дыхание его было горячим, взгляд чуть затуманен, пальцы нетерпеливо соскользнули к поясу и приподняли полы кимоно, открывая теперь уже вовсе не сухое бельё. Итачи с удивлением замер, заметив, что это была не та самая пара, которую Саске надел утром. Саске вспыхнул от стыда. После кормления малышей, возбуждённая плоть не переставала сочиться, и промокшее белье прилипло к промежности. Пришлось переодеться... И вот, снова всё промокло. Хотя виной всему он сам — стоило Итачи прикоснуться к нему, как всякое самообладание испарялось. Итачи склонился над животом Саске, осторожно касаясь губами неровного шрама, пересекавшего нежную кожу. Шрам был груб, как след прошлого, — напоминание о той бессонной ночи, где на границе жизни и смерти он сам себе вырезал спасение. Раньше он не придавал этому значения, но под пристальным, нежным взглядом Итачи вдруг ощутил стыд, будто та линия на коже была чем-то постыдным. Он инстинктивно прикрыл её ладонью, не позволяя брату разглядывать дольше. — Не трогай, гэгэ... — Почему ты его скрываешь? — мягко спросил Итачи, коснувшись лба Саске тыльной стороной пальцев. — Он… прекрасен. Он стянул с Саске промокшее бельё, обнажив возбужденный член, и провёл по нему губами. Несколько ритмичных движений, и тело Саске выгнулось в дугу, голова откинулась назад, из горла вырвался короткий, сдавленный стон. Он поспешно зажал рот ладонью: — Гэгэ, ах, малышка проснется.... Как будто услышав его, девочка в колыбели пошевелилась. Её глазёнки — такие же черные, как у Итачи — уставились на них сквозь прутья. Саске застыл. Стыд ударил в виски, волной сжав живот. Он кончил внезапно, облив грудь Итачи теплой волной. Мужчина на мгновение замер, явно не ожидая, что тот так быстро достигнет пика. Перед ним обнажилось влажное лоно, похожее на распустившийся цветок плоти. Итачи сбросил рубашку, крепко обхватил бёдра Саске и приподнял его, перекинув гибкие ноги через свои плечи. Притянув к себе округлые, налитые ягодицы, он уткнулся лицом между них, провёл языком по сжатому входу, затем начал медленно вырисовывать круги по нежно-розовым складкам. Саске вцепился пальцами в простыни, когда горячий язык скользнул в его сокровенную глубину. Волны удовольствия смешались с паникой - особенно когда он осознал, что их непристойная сцена разворачивается на глазах у дочери. — Гэгэ, нам нельзя... а-а-ах! Сэнка, не смотри...! — его голос сорвался в рыдания. Итачи лишь тогда заметил присутствие малышки. Быстрым движением он натянул одеяло, скрыв их тела ниже плеч. — Она ничего не понимает, — спокойно произнёс он, продолжая ласкать брата языком под покрывалом. Комната наполнилась прерывистыми стонами. Итачи, уткнувшись лицом в грудь Саске, жадно высасывал молоко, пока переполненные груди не опустели. Саске в полубреду обвил руками его шею, пытаясь протестовать: — Итачи, оставь детям... а-ах! В этот раз Итачи ограничился пальцами, доведя брата до дрожащего пика. Собственную потребность он утолил, скользя между упругих бёдер, чтобы через несколько мощных толчков излиться на трепещущую кожу поясницы. Саске, совершенно обессиленный, развалился на кровати и слабым жестом подтолкнул брата проверить детей. Итачи, едва успев кое-как привести в порядок себя и его, встал и подошёл к колыбельке, собираясь взять девочку на руки и успокоить. Каково же было его удивление, когда вместо плачущего ребенка он увидел мирно посапывающую малышку — несмотря на весь только что пережитый шум, она снова погрузилась в глубокий сон. Итачи невольно задумался. Близнецы были удивительным сочетанием: мальчик — вылитый Саске, а девочка больше походила на него самого. Однако их характеры оказались полной противоположностью. Сэнто был тихим и замкнутым, тогда как Сэнка — живой, общительной и невероятно привязчивой, точь-в-точь как Саске в младенчестве. Но вот что оставалось загадкой: и он, и Саске всегда спали чутко, постоянно настороже. Откуда же у малышки такая поразительная способность спать как убитая?

***

Шелест листвы и сияние фейерверков — в девятый день своего пребывания в Деревне Дождя они как раз попали на ежегодный Праздник фейерверков. В стране Дождя дожди не прекращаются почти круглый год, лишь зимой становится немного суше, поэтому, в отличие от Конохи, где каждый месяц устраивают ярмарки с фейерверками, здесь подобное событие бывает лишь раз в году. Упустить такую редкость было бы жаль, и братья, недавно обосновавшиеся в деревне, тоже не устояли — переоделись в кимоно и отправились на праздник. Итачи ловко завернул близнецов в пелёнки, оставив на виду только круглые щёчки. Саске подошёл, вытянул палец, чтобы поиграть с Сэнто, и невольно восхитился: — Гэгэ, ты и правда умеешь нянчиться с детьми. Не только подгузники менял уверенно и отрыжку после кормления ловко вызывал — даже когда держал ребёнка на руках, движения были точными и спокойными. В объятиях Итачи малыши засыпали особенно быстро. Саске, как новичок в роли родителя, нередко терялся и суетился. А когда замечал, что дети больше тянутся к брату, невольно начинал ревновать. — Это всё благодаря тебе, — с улыбкой ответил Итачи, приподнимая мальчика, чтобы прижаться щекой к его мягкой коже. Один взрослый, один совсем малыш — оба уставились на Саске широко распахнутыми глазами. — Смотри, — поддразнил Итачи, — твой папа ревнует. Саске был слишком горд, чтобы признать это, поэтому тут же перехватил Сэнто и слегка подбросил его на руках, играючи перебирая длинные серебристые ресницы сына: — Кроме тебя, никто бы не стал ревновать к ребёнку. Итачи лишь усмехнулся, не разоблачая его. Осторожно поправил ворот кимоно младшего и с лёгкой тоской в голосе произнёс: — Раньше мама запрещала мне постоянно носить тебя на руках. А я не слушался. В итоге ты так привык засыпать у меня в объятиях, что стоило положить тебя в колыбель — сразу начинал плакать. За это отец не раз меня отчитывал, говорил, что я тебя избаловал. Солнечные лучи медленно смещались, ветерок играл с пологами палаток. Впервые за многие годы они спокойно говорили о родителях - без ярости, без намеренного избегания этой темы, просто потому, что пришло время. Итачи смотрел на брата, на младенца в своих руках, и перед ним словно разворачивались страницы давних воспоминаний. Среди всех невзгод и скитаний он на миг забыл о горечи утрат. Он разрушил дом Саске, а Саске… сам стал его домом. Прохожие уже расселись вдоль улицы, готовясь к началу фестиваля. Братья шли по набережной, держась за руки. Рынок гудел, всё вокруг было ярким и шумным, на них бросали взгляды — завистливые, доброжелательные, восхищённые. Знакомые соседи то и дело останавливали их, чтобы обменяться парой приветственных слов. К ним подошла пожилая пара — старик с женой, которые сразу же радушно принялись расспрашивать братьев о делах. Увидев в пелёнках двух очаровательных младенцев с фарфоровыми личиками, старик не удержался и скорчил пару гримас, заставив малышей рассмеяться. Внимательно разглядывая красивые глазки Сэнка, старик почувствовал что-то знакомое. Подняв взгляд на молодого альфу, он с одобрением воскликнул: — Малышка вылитый дядя! Девочка такая же красивая, как и господин Итачи! Саске ощутил, как пальцы в его ладони вдруг напряглись, и тут же злость вскипела в нём — он шагнул вперёд, уже готовый взорваться. Но брат успел перехватить его, притянул к себе, не оставив возможности вырваться. Лицо Итачи не выражало ни малейших эмоций, и голос его был спокоен и мягок: — Она скорее похожа на Саске. Просто мы с братом сами очень схожи внешне. Старик кивнул, продолжил ещё немного баловать малышку, а потом с искренним восхищением добавил: — Оба ребёнка такие прекрасные! Наверное, альфа Саске-куна невероятно красив. Саске угрюмо подумал, что на этот раз старик наконец сказал что-то разумное. Вскоре после прощания с пожилой парой Сэнто на руках у Саске тихо захныкал. Сколько Саске ни пытался его успокоить — ничего не помогало. Пришлось передать мальчика в руки брата, взяв вместо него Сэнка. Руки Итачи, казалось, обладали магическим успокаивающим эффектом — через несколько покачиваний малыш сладко зевнул, перестал плакать и, счастливо посасывая пальчик, улыбнулся. Саске с недовольством ткнул сына в щёчку: — Все таки папу любит больше. Итачи опустил взгляд, на мгновение замолчал, прежде чем тихо поправить: — Саске… я же дядя. — Брат, да не принимай всерьёз слова этого старика, — Саске, заметив его подавленность, снова ощутил, как подкатывает ярость, и поспешил утешить, — Они ещё совсем малыши, ничего не понимают. Какая разница, как называть? — Всё равно, — мягко повторил Итачи, покачав головой. — Лучше пусть зовут дядей… потом будет трудно переучивать. Саске почувствовал, как сжимается сердце — когда дело касалось самопожертвования, его брат и вправду был непревзойдённым мастером. Тут Сэнка в его объятиях оживилась, залепетав и протягивая ручонки к реке. Последовав её взгляду, они увидели людей, запускающих плавучие фонарики. — Малышка тоже хочет запустить фонарик? — Саске мягко провёл пальцем по крохотной ладошке, и девочка тут же прижалась к его руке, обхватив пальцы своими крошечными ручками. В её глазах зажглись весёлые, сияющие огоньки. — Что же делать, брат… — Саске с беспокойством огляделся. — Мы ведь не сделали фонарик, когда уходили. И поблизости, похоже, их нигде не продают. Он быстро пробежался взглядом по лавкам: фруктовая, магазин фейерверков, уличная еда — но ни одного лотка с водными фонариками. Все огоньки, что плыли по реке, казались сделанными вручную — у каждого свой узор. Итачи немного подумал, затем подошёл к фруктовой лавке и купил сетку мандаринов. После чего — к фейерверочной, где взял одну короткую свечу. Саске, не понимая, что он задумал, молча наблюдал. Итачи тем временем ловко очистил мандарин от кожуры, разделил на дольки и протянул их Саске. Тот покорно принимал угощение, в то время как брат из оставшейся кожуры скрутил небольшой, но аккуратный круглый фонарик, водрузил в него свечку — и получилась простая, но изящная речная лампа. — Распустил мандарин, сделал лодку… — Саске невольно улыбнулся, поражённый находчивостью Итачи. Они присели у воды, каждый погружённый в свои мысли, и одновременно отпустили фонарик в плавание. Он мягко заскользил по течению, унося с собой тихое, невысказанное желание в неведомую даль. Итачи опустил взгляд на двух малышей у себя на руках. В одном этом взгляде уместилось всё: и боль, и любовь, и нежность — всё, что словами не сказать. Мы не сможем пройти весь путь рядом с вами, — думал он. Но пусть у вас хотя бы останется этот огонёк — маленький, неугасимый, что ведёт в темноте. Может быть, уже завтра на них снова обрушатся погони. Может, они не доживут и до утра. Их жизнь — это лезвие ножа. Всё, что у них есть, — это сейчас. И даже если этот миг короток, он полнее и теплее всех лет, что были у него до этого. Возможно, от долгого сидения на корточках ноги затекли — Саске, поднимаясь, пошатнулся. В следующее мгновение он уже был в объятиях Итачи, который подхватил его на руки, как ребёнка. Саске, упрямый как всегда, недовольно фыркнул и кулаком стукнул брата в грудь, требуя поставить его на землю. Пусть и ночь, и почти никого рядом, а всё равно — быть на виду вот так, в чьих-то объятиях, да ещё и под взглядами прохожих… неловко. — Поставь меня. — Дай хоть немного подержать, — шепнул Итачи, коснувшись поцелуем его виска. — Ведь раньше ты сам просил, чтобы я тебя носил. — Я тогда маленький был. А сейчас мне уже семнадцать, — пробормотал Саске, упрямо отводя взгляд. — А ты всё ещё видишь во мне ребёнка. Ночь становилась тише, темнее. Они неспешно шли вдоль реки, подрагивая в свете одинокой лампы, поддразнивая друг друга, будто снова были детьми. Спустя много лет Саске всё ещё помнил тот вечер — смутный, как сон: фейерверки, речной берег, лодочка из мандариновой кожуры… Он тогда не знал, что это будет последний раз, когда Итачи так держит его на руках.